Чужие среди своих

Тареата, г.Берингар,

особняк де Фостайнов,

июнь, 830г.

Документов не было. Алана пересмотрела все ящики и полки, сломала двойное дно в нижнем ящике стола и чудом не разбила грязную кружку с давно остывшим кофе. Ни следа папки, за которой она вломилась в особняк среди ночи. Ворот рубашки сдавливал шею, а платок, прикрывающий нижнюю часть лица, натирал кожу и мешал дышать. Воздух потяжелел, будто сам дом сопротивлялся ее присутствию. Сердце билось так, что каждый удар отдавался в горле, кончики пальцев подрагивали всякий раз, когда она открывала новую дверцу шкафа. Кабинет Виолетты де Фостайн оказался меньше, чем Алана предполагала: слишком уютный и простой для женщины, чье высокое положение предполагало роскошь. Она в очередной раз осмотрелась в попытке найти то, чего не заметила поначалу. Обыскав гостиную и кухню, она вернулась сюда. Резные ножки письменного стола утопали в мягком ворсистом ковре, а бархатное кресло с наброшенным на спинку пледом подходило больше теплой гостиной и зажженному камину холодным зимним вечером, а не рабочему пространству. Из закрытой книги на краю стола выглядывал засушенный кленовый лист. Алана стиснула кулаки и, глубоко вдохнув, подошла к книжному шкафу, чтобы перебрать уже пролистанные дважды книги. Шорох страниц успокаивал сильное сердцебиение и налаживал дыхание, но руки по-прежнему дрожали и потели, оставляя следы-отпечатки на кремовой шероховатой бумаге. Она нашла внушительную пачку денег, письма умершего мужа Виолетты, завещание, по которому вся его собственность переходила Виолетте и их детям, детские рисунки с неровными очертаниями домов, людей, зверей и солнца с облаками. Все, что угодно, кроме того, что нужно. Кабинет Виолетты де Фостайн дышал жизнью и хранил память, а не тайны сопротивления. Алана быстро пробежалась взглядом по ровным темным стенам, ища тайник или едва заменую трещину, ведущую в потайное пространство. Ничего. Здесь ничего не было. Взгляд упал на плюшевого зайца с вязанным шарфом в тон блестящим зеленым глазкам-бусинкам, который сидел на полке чуть завалившись набок, словно устал ждать. Зачем она ввязалась в это? Что делала в доме матери-одиночки, которая все отдаст ради блага детей?.. Виолетта не представляла угрозы, по крайней мере, не такой, какую представляли Кахир, Герхард и Ричард. Алана привалилась плечом к высокому шкафу, мысленно перебирая, где еще Виолетта могла спрятать папку с компроматом: детская, собственная спальня, комнату прислуги?.. Чердак? Подвал?.. Скрипнул пол, дверь приоткрылась. Алана оцепенела, не смея дышать. — Мама?.. — раздался сонный мальчишеский голос. — Ты чего не спишь так поздно?.. Время остановилось, когда в дверном проеме показалась фигура высокого подростка. Алана неотрывно смотрела, как старший сын Виолетты де Фостайн открыл дверь, перешагнул через порог и зашел в материнский кабинет. Как осоловело огляделся в поисках матери, пока Алана желала слиться со шкафом или исчезнуть, а яркая полоса света легла на его еще детское лицо. Как его глаза невольно расширились, когда он увидел Алану с детскими рисунками в руках. Она не дала себе время подумать. Если подумать, она не выстрелит. Если моргнуть, он закричит. Она смотрела на Гриффина де Фостайна, осознавая, что он видел ее лицо, а рука уже лежала на стволе револьвера. Хлопок разорвал комнату, но внутри неё воцарилась тишина. В нос ударил запах пороха. Тело ударилось о пол. Секундная стрелка ускорилась, врезаясь в сознание надоедливым треском. Плюшевый заяц покачнулся и упал мордочкой вниз, не желая наблюдать за растекающейся по ворсистому ковру кровью, которая быстротечно приближалась к вязаному шарфику. Звон в ушах лишил Алану равновесия. Она покачнулась, ухватившись за открытую дверь шкафа и выронив рисунки. Они разлетелись, плавно оседая на пол. Тонкая бумага пропитывалась кровью слишком быстро. Другая рука крепко стискивала револьвер, не в силах разжать вспотевшие пальцы. Она не посмотрела на него. Не позволила себе. И бросилась к окну.

~

Виолетта влетела в кабинет в ночной рубашке и шали, накинутой на скорую руку. Прогремевший выстрел разбудил резко, и она подскочила, точно ошпаренная, кинувшись на звук. Громогласное эхо звенело в висках, сонная пелена еще не сошла с глаз. Она едва не влетела в стену, выбегая из спальни. Сердце стучало так сильно, что в висках отдавало пульсирующей болью. На глаза навернулись слезы прежде, чем она босая ступила на лестницу и бегом спустилась на первый этаж. В ночной тиши каждый звук оглушал неистовой громкостью. Виолетта слышала собственное сбившееся дыхание. Она в панике осмотрелась. — Мамочка?.. — сверху послышался голос Глэдис. — Мамочка, что случилось? — испуганно спросила она. Виолетта в оцепенении зажмурилась, ответив громко и резко: — Ничего, дорогая. Иди спать! Шарканье маленьких ножек врезалось в мысли ножевыми ранениями, и Виолетта зажала рот, чтобы не завыть в голос. Что-то случилось, но она не знала что. Ком из слез и крика застрял в горле, из глаз покатились слезы. В носу застрял металлический отталкивающий запах. Темнота ночи не дала сразу разглядеть комнату. Виолетта нажала на выключатель, и вспышка света озарила помещение, заставив ее зажмуриться. А когда глаза привыкли к свету, она, наконец, увидела. Не всю картину целиком, лишь ее обрывки. На глаза попался упавший заяц с испачканным в чем-то темном шарфиком, который Виолетта сама связала для любимца Глэдис.  Хорошо знакомые детские рисунки валялись на полу, хаотично разбросанные. Виолетта шагнула раз, другой и только потом заметила руку с содранной кожей на костяшке. Гриффин поранился сегодняшним утром, когда разбирал чердак. Почему он лежал на полу?.. — Гриффин?.. — тихо позвала Виолетта, не узнав собственный голос. — Милый, ты упал? Почему ты здесь? Милый, вставай… Кровь уже впиталась в ворс. Мир сузился до одной точки, все звуки исчезли. Рот открылся, но она не закричала. Колени подкосились. Виолетта с трудом устояла на ногах, а слезы беспрерывно катились по щекам, капая на пол. На дрожащих ногах она приблизилась к Гриффину и сквозь пелену слез заметила темное отверстие в волосах с неровными краями. Кровь еще лилась… Вместо пола появилась бездна, в которую она рухнула. Колени пронзила острая боль, но Виолетта молчала, жадно глотая воздух. — Вставай… — прохрипела она. — Финни, вставай… пойдем в комнату… я уложу тебя спать… Сын не шевелился. А с губ Виолетты сорвался всхлип, прозвучавший чуждо, будто это не она плакала. Плюшевый заяц уткнулся носиком в пол, Виолетта не моргая смотрела на длинные мягкие уши. Руки невольно потянулись к игрушке, и она стиснула зайца, прижав к себе. Согнувшись в беззвучных рыданиях, она уткнулась в игрушку. Металлический запах крови смешался со свежим хлопковым ароматом. — Мама? — позвала София. Пол под ее аккуратными ножками скрипнул. Виолетта молниеносно вскочила и кинулась к двери, выронив игрушку. В проеме виднелись заспанные лица Бродерика и Анны, стоящих перед Софией. — Что случилось? — пробормотал Бродерик. — Глэдис нас разбудила, но не объяснила, что случилось, — быстро произнесла София. Виолетта выключила свет так быстро, как могла, и выскочила из кабинета, захлопнув дверь. Свет не должен их коснуться. Глэдис стояла позади всех, сжимая край ночной рубахи и испуганно глядя на закрытую дверь. Приглушенный свет в коридоре притуплял зрение, а слезы на щеках Виолетты вмиг высохли. Дети не должны видеть этого кошмара. Она обязана защитить их. Она обязана остаться в своем уме ради них. Виолетта сглотнула, расправив плечи, и мягко произнесла: — Мама не очень хорошо себя чувствует. Давайте поговорим завтра. — Она поправила спавшую с плеч шаль. — А сейчас идите спать. Когда Виолетта вернулась в спальню и легла, укрывшись одеялом с головой, пришла Глэдис. Она молча залезла под одеяло к Виолетте, обняла ее и, тихо всхлипнув, уткнулась носом в подушку. А Виолетта, чувствуя запах крови на руках, терла ладони о простыни, пока они не начали гореть. Слезы безмолвно скатывались на подушку. Объятия Глэдис ослабели, когда она, наконец, уснула, оставив Виолетту наедине с тем, что она не забудет до конца жизни.

***

Тареата, г.Берингар,

отель «Ритц-Праймарк»,

июнь, 830г.

Алана ходила из стороны в сторону, мельтеша перед глазами Кахира. Пальцы дрожали, она то и дело вытирала ладони о плащ, опускала взгляд на руки и снова терла их до покраснения. Запах пороха стоял в носу, а перед глазами всплывало лицо заспанного подростка, которому она прострелила голову. Алана резко остановилась. Глаза жгло, но плакать не получалось. Она в нетерпении пнула чистую стену и развернулась, решительно направившись в противоположную сторону гостиничного номера, где остановился Кахир Веласкес. Сейчас он расслабленно сидел в кожаном кресле с безупречной гладкой обивкой. Номер занимал весь угловой сектор верхнего этажа. Высокие окна выходили на ночной Берингар, где огни улиц тянулись золотыми нитями между темными кварталами. Тяжелые портьеры цвета графита были отдернуты, и стекло отражало свет ламп, словно второе, призрачное помещение. — Я была в ее доме, — отрывисто сказала Алана. Кахир Веласкес, закинув ногу на ногу, откупорил бутылку виски и налил в прозрачный стакан алкоголь. Около кресла располагался низкий стол из темного мрамора, а на подлокотнике покоилась раскрытая папка с документами, на которые Алана изредка поглядывала. Янтарный виски поблескивал в золотистом свечении ламп. — Документов там нет. — Она закусила губу, потом облизала и снова закусила, осмотревшись. Все здесь выглядело слишком аккуратным: ни лишней бумаги, ни случайной вещи. Даже камин горел ровно, без треска, словно пламя подчинялось той дисциплине, что и человек, живший в номере. — Он увидел меня, — как загипнотизированная произнесла Алана. Самые важные слова не хотели вырываться наружу, а в груди болело, как если бы ее проткнули и насадили на пику. Заживо. Дышалось тяжело. Алана протерла вспотевший лоб, задев растрепавшиеся волосы. Краем глаза заметила испачканную кожу на ладони и снова начала быстро тереть ее о плащ, край которого порвался, когда она вылезала из окна. Рядом с хрустальным графином и стаканом виски на столе лежали карты Тареаты, прижатые тяжелой зажигалкой. На спинке кресла висел алый военный китель, из кармана которого выглядывал бинокль. Даже здесь Кахир оставался военным, проживающим не в отеле, а в полевом штабе, просто более удобным. Она стиснула зубы и возобновила нервные прогулки по периметру комнаты. Ее шаги тонули в мягком ковре, и оттого Алана шагала громче и быстрее, лишь бы заглушить панику и взять себя в руки. Тишина приближала истерику и давила хуже любого шума. Даже звуки города тонули в толстых стеклах и стенах. На фоне безупречной роскоши смазанное пятно крови на её рукаве казалось чем-то почти непристойным. — Я выстрелила, — хрипло произнесла Алана, остановившись у окна. Ответа не последовало, и она опасливо обернулась: Кахир Веласкес сидел неподвижно, и лишь жидкость в стакане слабо колебалась, выдавая, что он не спал. В голове у нее гудело. Почему он молчал? Почему оставался таким спокойным? Почему она согласилась работать на него? Множество «почему» роились в голове, но Алана смогла лишь повторить: — Я убила ребенка. И голос звучал чужеродно, будто это не она говорила, будто не она среди ночи в панике ворвалась в кабинет генерал-полковника Форты, метившего в фельдмаршалы. В ожидании приказов или обвинений, Алана быстро обошла гостиную, по пути заглянув в приоткрытую дверь спальни. Молчание продолжалось. Кахир Веласкес сделал один глоток виски, второй, третий. И спокойно отставил полупустой стакан на стол. — Это было неизбежно, — наконец, произнес он. Он не осуждал. Не приказывал. Не сочувствовал. Сухая констатация факта выбила из Аланы остатки самообладания. В глазах потемнело, она вспомнила мальчика в пижаме, его усталый и одновременно взволнованный голос. В голове прозвучал скрип двери, она как наяву увидела силуэт ребенка в дверном проеме. Этого не должно было случиться. Все могло произойти иначе. Она не имела права отнимать жизнь невиновного. Она не имела права даже врываться в особняк де Фостайнов. Приезд в Тареату стала ее главной ошибкой. Алана пошатнулась, оперевшись о стену. В нос ударил мнимый запах крови и пороха, смешавшись с ароматом виски и табака. Лучше бы она прострелила голову не тому ребенку, а Кахиру. Он, по крайней мере, заслужил смерть. Она медленно обернулась. Тело потяжелело, каждое движение — усилие над собой, рана в самое сердце, выстрел на поражение. Прищурившись, она увидела, как Кахир отпил еще немного алкоголя. Больше Алана терпеть не могла. Она вмиг подлетела к нему с криком: — Какие, мать твою, издержки?! Ебаная ты бесчувственная мразь! Какое, к демонам бездны, неизбежно?! Ты вообще слышишь меня?! Я убила ребенка! Я убила его! Я убила его из-за тебя! Это ты виноват! — Махнув рукой, Алана выбила у Кахира стакан. Раздался звон разбившегося стекла. На несколько секунд она замолчала, а после глубоко вдохнула, чтобы продолжить, но не успела. Его рука взметнулась для удара. Алана непроизвольно вытащила револьвер, направив дуло ему в голову. Она не собиралась ни убивать его, ни даже угрожать. Тело двигалось рефлекторно. Глаза вновь обожгло, но слезы опали где-то далеко за пределами «Ритц-Праймарка». Они молча смотрели друг другу в глаза, застыв: он с занесенной для пощечины рукой, она с прижатым к его лбу револьвером. — Сядьте, мисс Ренавана, — сухо приказал Кахир. Алана сильнее прижала дуло к его голове. Щелкнул предохранитель. В голове опустело. Она ничего не слышала, не видела и неожиданно больше не чувствовала. Палец дрогнул, задев спусковой крючок. Кахир непроизвольно приподнял голову, его плечи напряглись. Но он уверенно подался вперед и произнес: — Если вы собираетесь стрелять — стреляйте. Если нет — уберите оружие. — Голос прозвучал бесстрастно, хладнокровно. Он за мгновение вернул себе контроль и чуть тише сказал: — Поздравляю, мисс Ренавана. Теперь вы действительно одна из нас. Палец медленно соскользнул со спускового крючка. Его губы тронула слабая, но довольная ухмылка. Он победил. И они оба это понимали.