Чужие среди своих

Тареата, северо-западный пригород Берингара,

недалеко от поселения Литтл Роу,

штаб-квартира сопротивления

июнь, 830г.

Виолетта де Фостайн пронеслась мимо охраны у ворот, проигнорировав их окрики и требования остановится. Ее повозка осталась рядом с двумя грузными вооруженными мужчинами, провожающими ее удивленно-разгневанными взглядами. Но, кажется, ее холодная ярость читалась на лице, и они не посмели гнаться следом. В прихожей она скинула на ходу легкое пальто, бросив его на пол и не удосужившись посмотреть, поднимет ли кто-то дорогую вещь или нет. Ноги сами понесли ее к широкой лестнице, ритмичный звон каблуков отвлекал от потребности прямо сейчас закричать. После второго этажа последовал третий, Виолетта свернула в коридор. Этот дом не строили как крепость, и он не выглядел ни внушительно, ни пугающе, скорее забыто и одиноко. Но внутри комнаты кипели жизнью, на которую Виолетту не обращала внимания. Старый пол скрипнул под ногами. Кабинет находился в глубине дома, в комнате с двумя окнами, выходящими на лес. Днем там было светло, но плотные шторы почти всегда оставались задернутыми, пропуская лишь узкие полосы света. Ричард не любил роскошь, а потому кабинет оборудовал функциональным до жестокости. Виолетта ворвалась в кабинет Ричарда со словами: — Моего сына убили. Разговоры стихли. Главнокомандующий королевской гвардией Корнелиус Шварц обернулся первым, следом — остальные присутствующие. На массивном столе из темного дерева, стоящим в центре, никогда не царило хаоса и лежало лишь самое необходимое: разложенные карты с пометками, аккуратно сложенные документы, несколько карандашей, заточенных до опасной остроты, и нож, которым их точили. В углу Виолетта заприметила металлический сейф, старый, но надежный. Сидящий на кресле с потертой обивкой Ричард подался вперед и тихо, настороженно произнес: — Мне жаль, Виолетта. — Хриплый голос ворвался в ее сознание как летящая без остановки пуля. — Если нужна помощь с похоронами, я сделаю все возможное. Но сейчас… не самое лучшее время, чтобы… — он запнулся, взглядом указав на Корнелиуса Шварца и нескольких гвардейцев. — Ты не понял, — процедила Виолетта сквозь сжатые зубы, шагнув вперед перед расступившимися мужчинами. — Его убили из-за тебя. Молчание пронзительно зазвенело. Ричард выпрямился, приняв отстраненный вид. Серьезное обвинение резануло по ушам даже саму Виолетту. Ричард качнул головой, кивнув в сторону двери, и уверенно произнес: — Леди де Фостайн, вы знаете, что происходит в стране. В Тареате никому небезопасно и… — Договорить ему не дали. — Не объясняй мне, что происходит! — крикнула Виолетта. — Я и без тебя знаю, какой ужас творится и что нас ждет, Ричард. Но он просто спал! Он спал и не должен был вставать с кровати, но кто-то… — она всхлипнула, не в состоянии продолжить, но не заплакала, лишь гордо выпрямилась и вплотную подошла к столу Ричарда. Возвысившись над ним, Виолетта глубоко вдохнула, чтобы продолжить. Его грубое жесткое лицо расплывалось из-за навернувшихся слез, она сглотнула ком в горле и вновь заговорила: — Если бы не ты… Если бы не эта война… Если бы не… Гриффин был бы жив!.. Он бы выжил, если бы ты не втянул нас в это! Нас всех! Мы не выбирали это, Ричард! Никто из нас! Зачем ты начал это?! — Голос опять сорвался на крик, и в конце фразы Виолетта закашлялась, вынужденная прерваться. За повисшую недолгую паузу Ричард медленно поднялся. Со стороны казалось, что каждое движение вызывало в нем жуткую боль, от которой перехватывало дыхание. Он опустил взгляд на угол стола, где лежала вырезанная детская фигурка из дерева с грубыми краями. Она не вписывалась ни в карты, ни в документы, ни в холодный расчет, но Ричард никогда не убирал ее. В жестоких глазах Ричарда промелькнуло понимание, а следом — непроглядная тоска, сравнимая с болью, которую испытывала Виолетта. Она наклонилась чуть вперед, готовая вновь заговорить, но Ричард опередил ее: — Я никого не втягивал. — И после недолгой паузы добавил чуть тише: — Ты сама пришла. Не ответ, а пощечина, от которой Виолетта вздрогнула, отшатнувшись. Ее наполненные слезами глаза широко распахнулись, она жадно заглотнула воздух. — Это началось до меня, а я всего лишь отказался закрыть глаза, — жестко сказал Ричард. — Думаешь, останься я в стороне, все было бы хорошо?.. Тебя бы забрали одной из первых. Как и Лилиану Юрген. Как и Астигара, Эмериса… Как и меня. И сотни, тысячи таких, как мы. Виолетта, ты же прекрасно знаешь, чем такое заканчивается, разве я не прав? — спросил он слишком тихо для уверенного человека. Но Виолетта быстро покачала головой, снова всхлипнув и на этот раз утерев слезы. В последовавшей тишине повисли слова, весившие слишком много, что сразу отвечать на них. Воздух поплотнел как перед грозой. Сейчас, глядя на Ричарда, Виолетта видела не лидера, а человека, распоряжающегося чужими жизнями и выбирающего, кому умереть сегодня. Она посмотрела ему в глаза в поисках признания вины, но столкнулась с ледяным отчуждением и уверенностью в собственной правоте. На выдохе Виолетта спросила дрожащим голосом: — Тогда почему забрали его, а не меня?.. Холодный взгляд треснул. Его дыхание замедлилось, на лбу выступили прозрачные капельки пота, а губы сжались в тонкую полоску. Сжав челюсть, Ричард отвернулся, не в силах вынести ее боль. Он пристально рассматривал деревянную фигурку. Кончики пальцев предательски дрогнули, будто он хотел стиснуть маленькую лисичку. — Миссис де Фостайн, позвольте… — деликатно начал Корнелиус Шварц. — Не позволю, Корнелиус, — перебила Виолетта. — Моего сына убили из-за этой недостойной войны. И я никогда не прощу этого. Ни им, ни вам. И мне не нужна твоя помощь, Ричард. У меня достаточно денег и связей, чтобы организовать похороны собственного ребенка. И если ты посмеешь явиться туда, очень об этом пожалеешь. Не смей приходить на похороны Гриффина. Не смей больше заявляться в мой дом. Не смей думать о моих детях, приближаться к ним и даже дарить им подарки. Я продолжу сражаться за себя и своих детей, но не за тебя и твои идеи, Ричард, — на одном дыхании выпалила Виолетта, а по ее щекам катились слезы. Ричард не смотрел на нее. Он набрал в грудь как можно больше воздуха и тяжело выдохнул, стиснув край стола до побелевших костяшек и тут же ослабив хватку, словно испугался самого себя. Рывком он протер раскрытой ладонью лицо, опустив голову. Кадык дернулся, Ричард сглотнул. Он действительно часто присылал подарки детям Виолетты, но никогда со злым умыслом. И Виолетта хорошо об этом знала. Разочарованно вздохнув и снова вытерев слезы, она развернулась и широкими шагами направилась к двери. Когда ее рука коснулась дверной ручки, Ричард тихо произнес: — Мне правда очень жаль, Виолетта. Гриффин не должен был умирать. Она не обернулась. Не ответила. Никак не отреагировала, только плечи слегка вздрогнули. Оказавшись за дверью, Виолетта услышала хриплое и неуверенное: — Прости...

***

Тареата, г.Берингар,

бар «Харт»,

июнь, 830г.

Эмерис заметил её не сразу. После долгого дня и очередного поручения Ричарда хотелось пройтись и проветрить голову перед возвращением домой. Отдаленные кварталы полнились тишиной, в которой слышалось даже собственное дыхание. В редких витринах горел теплый свет, но ни голосов, ни музыки не звучало, только по мокрой мостовой медленно тянулись редкие экипажи. Он собирался перейти улицу, когда краем глаза уловил знакомый силуэт в окне. Алана Ренавана сидела за барной стойкой, чуть сгорбившись над стаканом. Перед ней стояла уже не первая порция: Эмерис насчитал три пустых стакана и четвертый полупустой, к которому она тянулась как к лекарству. Он остановился. Алана Ренавана не производила впечатления человека, который проводит вечера таким образом. Он видел её уставшей, раздражённой, даже злой. Но такой — никогда. Ее пальцы нервно крутили стакан, а взгляд не отрывался от темной жидкости внутри, словно в алкоголе плескалось утешение. Эмерис нахмурился. Что-то было не так. Он задержался у окна чуть дольше, чем следовало, наблюдая, как Алана резко провела ладонью по лицу, будто стирала пот или слёзы: из-за стекла было не разобрать. Подозрение шевельнулось глубоко внутри. Он не знал, что именно произошло, но интуиция никогда не подводила. Между ребер защемило. Несколько секунд Эмерис колебался, а после решительно зашел в бар. Тепло, запах алкоголя и приглушенные голоса накрыли сразу. Половина столов пустовала, а за барной стойкой расположилась одна Алана, которая даже не подняла головы, когда он приблизился к ней. — Надеюсь, это место свободно, — спокойно произнес Эмерис и заказал стакан виски. Бармен подозрительно покосился сначала на него, потом на уже пьяную Алану, но молча исполнил заказ и схватился за и без того чистые до блеска бокалы, начав протирать их белым легким полотенцем. Эмерис непроизвольно задержал на бармене заинтересованный взгляд, гадая, разговаривала ли с ним Алана. Пустые стаканы с каплями алкоголя поблескивали в тусклом свете. Алана не ответила, только опрокинула еще один стакан и с грохотом поставила его рядом с остальными. Тонкие длинные пальцы подрагивали, а лицо закрывали растрепанные пыльные волосы. Эмерис смотрел на нее, не моргая и не отрываясь, но она, разбитая, почти уничтоженная морально, не обращала внимания. Эмерис не понимал, что не так. К налитому виски он не притронулся, лишь сжимал стакан и вдыхал терпкий головокружительный запах. В ней бушевала ярость, сменяемая непроглядным отчаянием и всепоглощающей виной. Он не очень хорошо знал Алану, но за несколько встреч понял, что она не склонна ни к самобичеванию, ни к вспышкам агрессии. Его рука потянулась к ней, но Алана резко отдернулась. — Чего тебе надо? — рявкнула она, не поворачиваясь. — Зачем пришел? — Проходил мимо, заметил тебя, решил присоединиться, — быстро ответил Эмерис, коснувшись ее плеча. Алана резко развернулась, глядя на него покрасневшими от слез глазами. На ней по-прежнему был рваный и грязный плащ, словно она не переодевалась после какой-то драки или падения, пятна виднелись даже на черной ткани, а на шее красовалась незаметная царапина. Эмерис втянул в грудь побольше воздуха, нахмурившись и подавшись чуть вперед. — Что случилось? — тихо спросил он. — Ничего, — отрезала она, чертыхнувшись. Обычный вечер медленно приобретал необычный оттенок с налетом грусти и боли. Несмотря на зародившиеся подозрения в отношении Аланы, Эмерис не собирался обвинять ее, а сейчас вовсе испытал искреннее сочувствие, граничащее с жалостью. — Это не похоже на «ничего», — спокойно ответил Эмерис, наконец, отпив немного виски. Жгучий алкоголь согрел горло, Эмерис закрыл глаза, прогоняя неприятные ощущения. Давить и выпытывать, что случилось, он не собирался. И все же любопытный взгляд то и дело возвращался к Алане, подмечая маленькие, едва заметные детали: напряженные плечи, выдвинутые вперед, будто она готовилась к атаке, пыль на волосах, рваное дыхание… — Я просто пью, — буркнула Алана, допив остатки алкоголя на дне стакана и жестом заказала еще. — У людей бывает плохой день. Запрятанное в глубине отчаяние слишком бросалось в глаза. Несмотря на неприступность, Эмерис видел ее насквозь: еще немного, и смог бы разобрать на детали каждую эмоцию, вскрыть мысли и раскроить выстроенную Аланой броню, за которой она пряталась не только от людей, но и от мира. Конечно, плохие дни случались. Но на плохой день ее состояние не походило. Эмерис не возражал, не спрашивал, не настаивал, только наблюдал за малейшими изменениями, всматриваясь в каждое движение, даже самое неприметное. Алана стиснула кулаки, разжала и хлопнула раскрытой ладонью по столу. Схватилась за стакан, резко выпрямившись и также резко согнувшись. Несколько долгих секунд Эмерис раздумывал над ответом. Алана легонько стукнулась лбом о барную стойку, спрятав лицо в согнутых руках. — Тогда я побуду рядом, пока вечер не станет чуть лучше, — тихо произнес он, коснувшись ее плеча. Она громко усмехнулась и небрежно скинула его руку, но этого хватило, чтобы проникнуть в эпицентр ее состояния. Ярость Аланы обожгла изнутри. За ней чувствовалось бездонное отчаяние и вина, тяжелая и осязаемая, граничащая с болью, так похожей на ту, что он испытывал, читая чувства Астигара. Иногда все ломалось за мгновение. Алана подняла голову и, повернувшись, дрожащим голосом спросила: — Ты когда-нибудь делал что-то, после чего нет дороги назад?.. Его прошиб холодный пот. Вопреки теплу, царившему в баре, Эмерису стало холодно. Он давно погряз в том, после чего нет дороги назад. Все они погрязли. Все, кто жил в Тареате, в частности имевшие отношение к власти и сопротивлению. Но объяснять это Алане, лишь недавно присоединившейся к Ричарду, Эмерис не собирался: слишком многое пришлось бы рассказывать, в слишком многое пришлось бы посвящать, открывая потаенные уголки и раскрывая тайны. Он не был готов, а потому коротко ответил: — Да. Алана вздрогнула, несколько секунд смотрела на него, будто пытаясь понять, шутит он или нет. Потом её губы дрогнули. И она разрыдалась. Резко и громко, будто часами сдерживалась и топила эмоции, глуша алкоголем. Она закрыла лицо ладонями и завыла раненным зверем. Ни у кого из них не было обратной дороги. Это непозволительная роскошь, доступная далеко не всем. Эмерис тяжело вздохнул, устало положив руку на плечо Алане. Что бы ни случилось, это было хуже обычного «плохого дня». Все вопросы и догадки вмиг лишились смысла. Туманная болезненная пелена заволокла сознание, и Эмерис допил виски, жестом подозвав бармена и попросив налить еще.