Чужие среди своих

Тареата, г.Берингар,

кладбище Тихих снов,

июнь, 830г.

Эмерис пришел одним из первых. Кладбище начиналось сразу за кованными воротами и тянулось узкими рядами, словно кто-то аккуратно выстраивал смерть в строгий порядок. Камни стояли плечом к плечу, одинаково холодные и молчаливые. Только надписи отличались: имена, даты, короткие слова, за которыми стояли чужие жизни. Эмерис стоял у края дорожки и смотрел, как гравий под ногами других превращается в сплошной серый шум. Деревья росли густо, почти вплотную друг к другу. Их ветви переплетались над головой, пропуская свет узкими полосами, из-за чего тени ложились рваными пятнами. Ветер здесь чувствовался слабее, но листья всё равно тихо шуршали, переговаривались между собой. Кладбище не выглядело заброшенным. Но и живым его назвать было нельзя. Эмерис поймал себя на том, что считал чьи-то шаги — раз, два, три, — лишь бы не смотреть в гроб. Голоса звучали приглушённо, пришедшие боялись нарушить хрупкое утреннее равновесие. Светлое, почти прозрачное небо давило. — Узнаю, кто это сделал, и сам пристрелю, — тихо произнес подошедший Астигар, приобняв Эмериса за талию. Привалившись к плечу Астигара, Эмерис качнул головой: еще одно убийство не вернет жизнь Гриффина де Фостайна, а принесет лишь больше боли. И все же он не мог не согласиться, что сам желал смерти человеку, совершившему чудовищное преступление. Как бы сильно пропагандисты и сторонники режима Форты ни ненавидели сопротивление, убийство ребенка — это уже слишком, даже для таких монстров как Герхард Латгердис или Кахир Веласкес. — А смысл?.. — шепотом спросил Эмерис. Астигар не ответил. У гроба стояла Виолетта с неестественно прямой спиной и отстраненным выражением. Бледная кожа побледнела сильнее, и из-за этого красные опухшие от слез глаза выделялись явственнее и приковывали все внимание. но она не плакала. Черное платье висело мешком, наводя на мысль, что Виолетта не ела уже несколько дней. Она держала за руку Глэдис, жмущуюся к матери и тихо плачущую. По другую сторону от Виолетты он заметил свою мать: та держала на руках малышку Анну и поглаживала Виолетту по спине. Их дружба всегда казалась Эмерису трогательной и глубокой, но сейчас он впервые понял, насколько сильно его мать была привязана к Виолетте. Впалые щеки и синяки под глазами выдавали усталость, мокрые дорожки слез не высыхали с момента, как в дом Юргенов пришло известие о смерти Гриффина. И все же его мать занималась похоронами, не позволив Виолетте разбивать себе сердце еще сильнее. Старшая София прижимала к себе Бродерика. На ее юном лице отражался ужас: она не плакала, только смотрела на гроб широко распахнутыми глазами и дышала открытым ртом. Не выдержав, Эмерис отвел взгляд и отступил на шаг. Голова переполнялась чужими эмоциями. Как бы он ни контролировал себя, магия брала свое. Он сглотнул, резко качнул головой. Он не знал, что сказать. И знал, что ничего из сказанного не имело бы значения. Ладонь Астигара, по-прежнему лежащая на его спине, приземляла и возвращала в реальность, но боль не утихала. Тихие всхлипы раздавались отовсюду. Эмерис закрыл глаза в попытке сосредоточиться на физическом ощущении прикосновения родной руки. — Мы можем уйти, — тихо произнес Астигар. — Или хотя бы отойти подальше, — добавил он, когда Эмерис не ответил. Уйти непозволительно и неуважительно по отношению к Виолетте: Эмерис не рассматривал такой вариант. Но отойти подальше, чтобы не сходить с ума от гула чужих эмоций… Сначала он хотел отказаться, но, встретившись с обеспокоенным взглядом Астигара, осекся. И сдавленно кивнул, но с места не сдвинулся. Тогда Астигар мягко взял его за руку и отвел к раскидистому клену. Гул эмоций стих, но не исчез полностью. Отсюда они наблюдали, как пришел священник, как мать Эмериса вместо Виолетты произнесла прощальную речь и как гроб опустили в вырытую могилу. Эмерис, сжав зубы, уткнулся лбом в плечо Астигара, и тот, не скрываясь, прижал его к себе. Когда Глэдис заплакала в голос, Эмерис зажмурился, но слезы все равно пролились. Когда маленькая Анна непонимающе спросила: — Зачем братика туда положили? Эмерис резко втянул воздух в легкие. Вопрос повис в воздухе, как нечто, на что никто не имел права отвечать. Лилиана лишь крепче прижала девочку к себе, и та замолчала, уткнувшись лицом в ее плечо. Тишина после этого потяжелела до невыносимости. Когда церемония подошла к концу и люди начали расходиться, сначала осторожно, будто были не уверены, что можно оставить мертвого ребенка одного, закопанного в земле, но чуть позже заспешили, быстрее скрываясь от чужой боли. Гравий снова зашуршал. Кто-то тихо прощался, кто-то просто кивал. Пресса задержалась дольше остальных: несколько человек стояли в стороне, переговариваясь вполголоса, делая записи, ловя последние детали. Эмерис только сейчас заметил журналистов и недовольно прикусил язык. Кладбище постепенно пустело, звук шагов стихал, а тени удлинялись. Но они с Астигаром не двигались и молчали. Когда последние люди ушли, стало слишком тихо. И именно тогда Эмерис почувствовал это. Сначала как слабое напряжение под кожей, а несколькими секундами позже как чужое присутствие, не вписывающееся в общее поле. Он нахмурился, не открывая глаз и прислушиваясь к собственным ощущениям, обострившимся, стоило людям разойтись. Эмерис медленно выпрямился и оглянулся. Поначалу он не увидел ничего необычного. Легкий порыв ветра колыхнул ветки, и в глаза бросилось движение. Кто-то стоял там, в стороне, почти сливаясь с тенью. Не двигался, не подходил, но и не уходил, а наблюдал. Эмерис задержал дыхание. — Видишь? — тихо спросил он, не отрывая взгляда. Астигар едва заметно повернул голову и уточнил: — Где? Эмерис кивнул в сторону деревьев. Фигура сдвинулась на шаг, другой и вышла из тени. В груди неприятно кольнуло не от неожиданности, а от узнавания, словно он не должен был видеть ее здесь. Эмерис затаил дыхание: к свежей могиле Гриффина де Фостайна подошла Алана. Как всегда вся в черном она склонилась над надгробием, коснулась выгравированного имени и положила цветы — две черные каллы. Она не смотрела в их сторону. Взгляд её скользнул по кладбищу, быстрый и проверяющий, будто она убеждалась, что осталась одна. Алана вела себя слишком осторожно для той, кто просто опоздала на похороны человека, которого она даже не знала. Ее тонкие пальцы задержались на стебельках, перевязанных тонкой бечевкой. Внутри Эмериса неприятное предчувствие сжималось сильней с каждой секундой. Что-то в этой картине не сходилось. И чем дольше он смотрел, тем сильнее это ощущение давило. Алана опустила голову, зажав ладонью рот. Плечи дрогнули, почти незаметно, но он заметил. И вдруг она положила руку на край могилы и тут же отдернула, словно не имела права касаться холодного камня. Эмерис не находил нужного слова, чтобы описать возникшее в груди чувство. Алана провела ладонью по лицу, стирая что-то невидимое, развернулась и, не оглядываясь, направилась прочь. — Пойдём, — тихо позвал Астигар. — Да, — после затянувшейся паузы наконец выдохнул Эмерис, но с места не сдвинулся. И уже у калитки, хватаясь за что-то более понятное, спросил: — Как прошел допрос? Мы не успели это обсудить.