Чужие среди своих

Тареата, г.Берингар,

отделение полиции №11

июль, 830г.

Тюремное помещение для посетителей оказалось холодным даже в удушающую июльскую жару. Светлые стены давно потемнели от сырости и времени, а узкие окна под самым потолком пропускали так мало света, что лампы горели даже днем. Воздух пах пылью, металлом и чем-то затхлым, въевшимся в камень. Пауля привели раньше, чем они ожидали. Когда дверь открылась, Сешафи и Паниви машинально поднялись с жестких стульев, от сидения на которых уже затекло все тело. Они повернулись к приоткрытой двери и вгляделись в худощавую сутулую фигуру. За несколько дней Пауль постарел на несколько лет. Под глазами залегли глубокие тени, рубашка висела свободнее, а пальцы едва заметно дрожали. Но сильнее всего Сешафи испугал его взгляд, уставший и настороженный, затравленный как у загнанного в угол зверя. Пауль больше не ждал ничего хорошего даже от знакомых лиц. Паниви села первой. Осторожно, будто боялась спугнуть его ещё сильнее. Сешафи опустилась рядом, сцепив руки так крепко, что побелели костяшки. Несколько секунд никто не говорил. Входная дверь глухо захлопнулась, и Пауль вздрогнул. Постоял на месте несколько секунд, а после заковылял к столу и опустился напротив Паниви и Сешафи. Пауль попытался улыбнуться, но вышло слишком измученно. Плечи дернулись, он резко вдохнул и неестественно выпрямился, поморщившись от боли. Паниви отвела взгляд. Сешафи нервно выдохнула: — Мы не знали, пустят ли нас вообще. — Я тоже не знал, — признался Пауль. На столе между ними лежала тонкая полоска света от лампы. Остальная часть комнаты тонула в сероватой тени. Пауль смотрел на них внимательно в попытке убедиться, что снаружи мир всё ещё существует. Сешафи протянула к нему раскрытую ладонь, но Пауль, дернувшись, покачал головой. Она переглянулась с Паниви. Та едва заметно качнула головой, словно безмолвно прося не торопиться и не давить. Рука Сешафи сжалась в кулак, она натянула улыбку и спрятала ладонь под стол. Пальцы стиснулись на колене до боли. — Как ты… — начала она, но не договорила, когда внимание заострилось на засохшей на виске крови. Пауля мучили намного сильнее, чем она предполагала. — Они сильно… — и вновь голос оборвался. Как полиция могла настолько жестоко обращаться с собственными гражданами? Неужели в Тареате не существовало закона, регулирующего полицейский и военный беспредел?.. Сешафи приоткрыла рот, слова вот-вот должны были слететь с ее губ, но она застыла, понимая, что никакие законы не спасут Пауля, особенно после того, как Совет разрешил любого человека называть неверным. Пауль сутулился сильнее. На рубашке засохла кровь, неразличимая в тусклом свете. Паниви взяла руку Сешафи в свою под столом и коснулась коленом ее ноги. И вдруг они поняли ужасную вещь: Пауль не знал о принятом законе. В тюремную камеру не проникали новости: ни хорошие, ни плохие, а дежурные полицейские или те, кто допрашивал его, вряд ли позаботились, чтобы рассказать хотя бы о правах заключенных, не говоря уже о том, что Пауль теперь «неверный». — Закон приняли, — без раздумий выпалила Сешафи. — Какой закон? — нахмурившись, спросил Пауль. У него дрожала нижняя губа. — О неверных, — ответила Паниви вместо Сешафи, прикрыв глаза. По поверхности стола расползались царапины и пятна, старые и новые. —  Теперь государство может официально ограничивать работу, обучение, публикации… почти всё. Если человека посчитают угрозой. Повисла тишина. Далеко в коридоре послышались шаги охраны. Пауль медленно опустил взгляд на собственные руки, кожа которых потрескалась. Запекшаяся кровь под ногтями не отмывалась и смешивалась с грязью и пылью. Он не ответил, а в глазах не промелькнуло ни одной эмоции, лишь тень усталости стала заметнее, клеймом отпечатавшись на лице. Уголки его губ медленно измученно приподнялись и застыли в фальшивой полуулыбке. — Кажется, они приняли его раньше, чем начали обсуждать, — нервно усмехнулась Сешафи, не веря, что жизнерадостного увлеченного Пауля можно довести до такого состояния. — Никто не понимает, как это теперь будет работать, — осторожно произнесла Паниви, покосившись в сторону выхода, где у двери дежурили полицейские. — Но под этот закон попадают почти все наши знакомые. — И вы тоже, — тихо добавил Пауль. Сешафи пожала плечами, пытаясь выглядеть беспечнее, чем чувствовала себя, а потому невинно произнесла с преувеличенной уверенностью: — Ну, я спорила с преподавателями ещё до того, как это стало незаконно. Пауль всё-таки улыбнулся, слабо, но искренне, и на мгновение всем немного полегчало. Над их столом тускло гудела лампа. Свет дрожал, то делая лица бледнее, то вновь погружая комнату в сероватый полумрак. В углу под потолком медленно вращался старый вентилятор, но прохлады от него не чувствовалось, слышался только раздражающий скрип. Комната для переговоров делилась на зоны: стол в середине, лавки или стулья друг напротив друга, дверь за спиной Пауля, решетчатое окно под потолком, такое маленькое, что в лучшем случае через него пролезла бы кошка, да и то не самая большая. Каждая деталь напоминала, что даже разговор контролировался. Сешафи заметила на внутренней стороне руки Пауля темные следы чужих пальцев и отрывисто вздохнула, стараясь не показывать ни страха, ни волнения. Пауль не открывал рот лишний раз, не поднимал взгляд, почти не двигался и, казалось, едва дышал. И потому ни Паниви, ни Сешафи не понимали, как к нему подступиться. — Астигар пытается что-то сделать, — шепнула Паниви севшим голосом. — Не нужно, — произнес Пауль слишком быстро. — Не сейчас. — Ты серьезно? Тебя тут избивают, а ты говоришь… — вспылила Сешафи, но осеклась, как только Паниви осторожно коснулась ее руки, останавливая. — Если они начнут давить на Астигара сильнее, будет только хуже. — Он помолчал несколько секунд и добавил тише: — Особенно теперь. В соседнем помещении кто-то громко закашлялся. Послышался лязг ключей, один из полицейских у двери взглянул на часы и сухо бросил: — Осталось две минуты. Сешафи резко выпрямилась, осознав, что врем они провели впустую и ничего не узнали. Она молниеносно собралась и выпалила: — Тебе назначили суд? Или хоть что-нибудь, отдаленно похожее на суд? Что вообще говорят? — Пока нет. — Пауль качнул головой. — Тогда мы попробуем все выяснить и придем к тебе как можно скорее, — сказала Паниви, порывисто поднявшись и потянувшись к Паулю. На этот раз он не отшатнулся, но и взаимностью не ответил. Поднял усталый взгляд, уголки губ опустились, и он кивнул, прошептав еле слышно: — Спасибо. И впервые за весь разговор в его взгляде мелькнуло что-то живое, похожее на надежду.

***

Тареата, г.Берингар,

особняк Латгердисов

июль, 830г.

Дом Латгердисов даже ночью выглядел безупречно. Тёмные окна отражали огни Берингара, аккуратно подстриженные кусты вдоль дорожек чернели в вечернем полумраке, а у входа неподвижно стояли военные. Ни шума, ни суеты. Только тишина, от которой у Аланы сводило зубы. Повозка остановилась у лестницы. Кахир выбрался первым и, не дожидаясь её, направился к входу. Алана молча последовала за ним, поправив ворот черной рубашки. После типографии голова гудела от запаха чернил и грохота печатных машин. Теперь её тошнило уже не от шума, а от тишины. Внутри дом оказался ещё тише. Слуги двигались бесшумно, свет горел только в нескольких комнатах, а длинные коридоры тонули в приглушенном золотистом полумраке. Где-то тикали часы. Герхард ждал их в кабинете. Он даже не поднялся навстречу. Только закрыл папку с документами и перевел тяжелый взгляд сначала на Кахира, потом на Алану. — Вы вовремя, — вместо приветствия произнес Герхард. — Все готово. — Он кивнул на закрытую папку и жестом пригласил их сесть. Алана не двигалась до тех пор, пока Кахир не опустился на диван, и только после этого медленно прошла следом, заняв место рядом. она не знала наверняка, что лежало в папке, но догадывалась. И собственные догадки до дрожи пугали. Она неотрывно смотрела на папку, будто в ней покоилась судьба всего мира. С нее было довольно. Она хотела выйти из игры. Хотела больше никогда не встречаться ни с Каиром, ни с Герхардом, ни с другими представителями Королевского совета Тареаты. Приподняв голову, Алана бегло осмотрела стол Герхарда: документы, печати, аккуратно сложенные папки. Всё выглядело пугающе обыденно. Герхард открыл верхний ящик стола и вытащил небольшую стопку. Бумаги тихо зашелестели в тишине кабинета. — Мы подготовили следующий указ. О государственной измене и высшей мере наказания, — тихо произнес он. Алана почувствовала, как внутри неприятно похолодело. Несколько секунд в кабинете слышалось только тиканье часов, как напоминание о быстротечности жизни. В Форте действовала смертная казнь, а сожженных заживо в последнее время прибавлялось, если верить письмам Ииши, которые Алана получала каждую неделю. Вонь горелой плоти навсегда врезалась в память, когда она впервые увидела, как в Форте сжигали двух молодых парней. Тогда ей было девять. Алана медленно подняла взгляд: ни один из мужчин не выглядел взволнованным. Смертная казнь обсуждалась тем же тоном, каким обычно обсуждают новые налоги или изменения в расписании поездов. — Совет не подпишет это добровольно, — тихо произнесла она раньше, чем успела прикусить язык. — Подпишет, — спокойно ответил Кахир, посмотрев на нее с легким раздражением. — Или мы убедим их в необходимости подписи. Герхард молча вытащил между документов плотный запечатанный конверт и протянул Алане. — Передайте в редакцию, — приказал он. — Статья должна выйти утром в день принятия указа. На непослушных ногах Алана поднялась и медленно приблизилась к столу Герхарда. Она бы предпочла никогда не появляться здесь, никогда не знакомиться с Герхардом Латгердисом и никогда не вмешиваться в политические диктаторские игры. Конверт выглядел слишком толстым и тяжелым для нескольких бумаг. Интересно, в какой момент «Утреннее эхо» перестало быть газетой и стало рупором чужой воли? И сколько стоит их преданность?.. Алана приняла конверт и убрала в небольшую сумку, сливающуюся с ее темной одеждой, и спросила, будто бы невзначай: — А если указ не примут? — Примут, мисс Колетт, — предостеригающе начал Герхард. — Иначе необходимость в Совете придется пересмотреть. Как и необходимость в вашем содействии. Повисла тишина. По спине снова пробежался колющий холод. Герхард уже не говорил о возможности отказа, он говорил о том, что произойдет после. На мгновение Алана перестала дышать, глядя Герхарду в глаза. Если он станет правителем, то рухнет не только Тареата, но и, возможно, Форта. И тогда ей придется бежать. Алана отступила на пару шагов. — Думаю, на сегодня достаточно, — произнес Кахир так, будто речь шла об обычной деловой встрече, и поднялся. Алана коротко кивнула и направилась к двери раньше, чем Герхард успел сказать что-то ещё. Ей казалось, что если задержаться в кабинете хотя бы на минуту дольше, стены начнут давить физически. Они вышли в коридор. Молчание дома вновь навалилось тяжелым одеялом. Но вскоре впереди послышались шаги. Адонис появился из бокового коридора почти беззвучно. Темная рубашка, идеально ровная осанка, слишком спокойное для его возраста лицо. — Господин Веласкес. — Увидев Кахира, он остановился и покорно склонил голову в приветствии. — Адонис. — Кахир незаметно усмехнулся. — Рад вас видеть, — вежливо произнес Адонис и после спросил: — Отец ещё работает? — Как всегда, — лениво ответил Кахир. Адонис кивнул, будто другого ответа и не ожидал. И на мгновение Алане показалось, что перед ней стоит не младший сын Герхарда Латгердиса, а его отражение несколькими годами раньше.