Чужие среди своих

Тареата, г.Берингар,

особняк де Фостайнов

июль, 830г.

Гостиная де Фостайнов тонула в мягком вечернем полумраке. Свет горел только у дивана и возле рояля: Виолетта не выносила ярких ламп с похорон. Тяжелые темно-зеленые шторы закрывали высокие окна, отрезая дом от Берингара, а в камине тихо потрескивали догорающие поленья. От огня по стенам скользили теплые оранжевые отблески, выхватывая из темноты золоченые рамы картин, книжные полки и старые семейные фотографии на каминной полке. В доме пахло вином, древесным дымом и засохшими цветами. Часть букетов после похорон так и осталась стоять в вазах у стен, медленно увядая. Сладковатый запах лилий смешивался с пылью и делал воздух тяжелее. На низком столике стояла бутылка красного вина, почти пустая, а рядом покоилась нетронутая чашка чая, давно остывшего, с тонкой пленкой на поверхности. Между бокалами лежали вскрытые письма, театральные программки и детский рисунок, который Виолетта так и не убрала. Она сидела в кресле, поджав под себя ноги и обхватив бокал обеими руками. Черное домашнее платье висело свободно, подчеркивая болезненную худобу. Волосы были собраны небрежно, несколько светлых прядей выбились и падали на лицо, но Виолетта, всегда опрятная, игнорировала свой неряшливый внешний вид. Тени под глазами стали темнее, а кожа почти прозрачной в свете камина. Рамла расположилась напротив, закинув ногу на ногу. На фоне полумрака ее темно-зеленое платье казалось почти черным, а украшения тускло поблескивали в свете огня. Она держала бокал в расслабленной руке, но почти не пила. Внимательный взгляд то и дело возвращался к Виолетте, задерживаясь чуть дольше, чем следовало, но изредка она поглядывала на Жюлиана. Ее муж сидел прямо на ковре вместе с Глэдис, Бродериком и Анной, окруженный разобранными деталями какого-то механизма. Рукава рубашки были закатаны до локтей, рыжие волосы окончательно растрепались, а на носу каким-то образом оказался след копоти. Не хватало только Софии, запершейся в своей спальне наверху и нежелающей ни с кем разговаривать. — Нет-нет, смотри сюда, — увлеченно объяснял Жюлиан, держа маленькую металлическую птицу. — Если нажать вот здесь… Птичка резко захлопала крыльями и с тихим жужжанием подпрыгнула в воздух. Анна звонко засмеялась. Глэдис впервые за весь вечер улыбнулась. А Бродерик нахмурился в попытке понять, как работает механизм. Жюлиан просиял так, будто только что совершил величайшее научное открытие в истории человечества. Виолетта замерла, сильнее сжав бокал. Она медленно опустила взгляд, уставившись на темное вино. — Прости, — вдруг тихо произнесла Виолетта. — Я ужасная хозяйка. — Ви, ради трехликой богини. — Рамла нахмурилась. — Я даже не предложила вам ничего нормального. — Виолетта нервно усмехнулась, а глаза заблестели от слез. — В доме беспорядок, я не отвечаю на письма, половина слуг боится со мной разговаривать… Голос дрогнул. Она резко замолчала и залпом осушила бокал, со звоном поставив его на журнальный столик. Виолетта кротко утерла выступившие слезы и всхлипнула. — Тебе не нужно притворяться перед нами, — мягко произнесла Рамла, положив ладонь на ее колено. — А я и не притворяюсь. — Виолетта измученно усмехнулась. До них вновь долетел смех Анны, и обе повернулись на звук. Нахмуренный Бродерик копался в каком-то механизме, не замечая никого вокруг. Глэдис гладила механическую кошку, которая мурлакала и вылизывала лапу. Анна засмеялась громче, подпрыгнув на месте. И зазвучал восторженный голос Жюлиана: — Нет, нет, это был дракон! Очень маленький, но крайне опасный! — Он поднял крылатую игрушку и отпустил, позволив ей пролететь пару метров вперед и плавно опуститься на ворсистый ковер. — Жюлиан, драконы не живут в чайниках, — серьезно заявила Глэдис, уставившись на него. — Ты просто плохо изучала драконов, — важно ответил он, подвинув огромный чайник к птичке-драконихи. Рамла прикрыла глаза, вздохнув с преувеличенной усталостью, будто детский гомон и неустающий муж утомили ее сильнее, чем она показывала. — Когда-нибудь я запрещу ему разговаривать с детьми, — произнесла она, мельком глянув на Виолетту. И впервые за весь вечер Виолетта тихо рассмеялась, почти неслышно, хрипло и тут же закашлявшись, но Рамла не ошиблась: это точно был смех. Он быстро растворился в потрескивании камина и детском гомоне. Виолетта прикрыла глаза, а после вновь потянулась к бутылке. Рамла молча забрала ее раньше, чем вино коснулось бокала. Гостиная напоминала музей чужой счастливой жизни, в который внезапно пришло горе и осталось жить навсегда. Здесь всё ещё стояли дорогие фарфоровые статуэтки, аккуратно расставленные книги в кожаных переплетах и тяжелые вазы с цветами, но дом больше не выглядел живым. Казалось, после смерти Гриффина время внутри этих стен начало двигаться медленнее. Полумрак скрывал большую часть комнаты, смягчая очертания мебели и превращая высокие шкафы у стен в темные силуэты. Свет от камина дрожал на паркете и ковре, цеплялся за золоченые рамки фотографий, стеклянные дверцы книжных шкафов и хрусталь бокалов. Тени двигались медленно и лениво, словно сам дом устал не меньше хозяйки. — Тебе хватит, — мягко, но безапелляционно сказала Рамла. — Нет, — устало возразила Виолетта, откинувшись на спинку кресла. — Кажется, мне теперь вообще ничего не хватит. Рамла промолчала. Воздух потяжелел не только из-за июльской жары, почти не проникавшей сквозь плотно задернутые шторы, а из-за въевшегося в стены чувства потери. Вино, остывший чай, дым от камина и сладковатый запах увядающих цветов смешались в густой, почти удушающий аромат. Дом отказывался принимать произошедшее и продолжал жить внутри бесконечного прощания. И все же самым неестественным в этой гостиной был не полумрак или траурная тишина, а детский смех. — Нет, Бродерик, если прикрутить пружину сюда, оно взорвется. — Жюлиан аккуратно отодвинул руку ребенка. — А если сюда? — тут же спросил Бродерик. — Тогда взорвется быстрее. Анна снова заливисто засмеялась, а Глэдис издала смешок. Они выглядели такими же, как раньше, будто ничего не случилось. Виолетта стиснула пальцами переносицу и тихо выдохнула: — Я не понимаю, как им объяснить всё это. — Что именно? — осторожно уточнила Рамла. — Всё. — Виолетта обвела взглядом комнату, будто имела в виду не дом, а мир за его пределами. — Гриффина больше нет. Людей арестовывают. Теперь этот закон о неверных… — Она запнулась и с трудом продолжила: — А сегодня мне сказали, что Совет обсуждает смертную казнь. Вернее, та часть Совета, которую собрали. Я в их число не вхожу. Как и Юргены. А Дарнеи, кажется, поддались… шантажу или угрозам, я не знаю, кто и что им сказал. Рамла оцепенела. Страх ледяной волной прошелся по спине. Даже смех детей теперь звучал слишком далеко, точно из-за толстой стены, непропускавшей лишние звуки. Рамла поежилась, медленно поставив бокал на столик между ними. Наступившее молчание задавило напряжением. И Рамла не могла взять себя в руки и ответить. Смертная казнь — слишком для Тареаты. Или все-таки нет?.. Она выпрямилась и коротко спросила: — Кто сказал? — Один из актеров подслушал чей-то разговор. — Виолетта горько усмехнулась. — Смешно, правда? Мы живем в стране, где актеры узнают новости быстрее министров. Огонь в камине тихо треснул. Рамла отвела взгляд, посмотрев на Жюлиана, теперь изображающего дракона, раскинув руки и рыча так нелепо, что Анна почти падала от смеха, Глэдис держалась за живот, а покрасневший Бродерик чуть ли не плакал от смеха. И на фоне детского веселья слова «смертная казнь» звучали особенно чудовищно. Но подслушанный обычным актером разговор необязательно являлся правдивым. Может, это чья-то неудачная шутка? Или намеренное запугивание? И на самом деле они не подпишут закон о принятии смертной казни?.. — Они не посмеют, — тихо, но неуверенно сказала Рамла, и это не укрылось от Виолетты. — Посмеют, — прошептала она. — Мы все уже слишком долго делаем вид, что есть черта, которую нельзя перейти. Но… они давно уже пересекли ее. В камине рассыпалось несколько искр. За окнами шумел вечерний Берингар: рядом проехала повозка, хлопнула дверь соседнего дома, послышались приглушенные голоса. Обычная жизнь продолжалась с пугающим равнодушием. Рамла медленно отвела взгляд к темному окну. В отражении стекла дрожали отблески камина и тонкий силуэт Виолетты. С другой стороны гостиной доносилось тихое жужжание механических игрушек, шорох деталей по ковру и детский смех, слишком живой и беззаботный для разговоров о смертной казни. — Великий дракон требует печенье в обмен на спасение королевства! — восторженно объявил Жюлиан. — У нас нет печенья! — притворно возмутилась Глэдис. — Тогда королевство обречено, — трагично заключил он. Анна громко расхохоталась и повалилась на пол в объятия тоже смеющейся Глэдис. И Виолетта снова замолчала, слушая их смех так, будто пыталась запомнить его на случай, если однажды он тоже исчезнет.