Чужие среди своих

Тареата, г.Берингар,

особняк Латгердисов,

июль, 830г.

Уведомление пришло в половине восьмого утра, когда он еще не завтракал, а только выбрался из спальни с намерением быстро собраться и перед университетом встретить Эмериса, чтобы отправиться на учебу вместе. Сопротивление не отменяло обыденной жизни. Астигар сначала не обратил внимания на письмо с печатью университета, которое принесла горничная. Последние месяцы университет постоянно рассылал новые правила, требования, уведомления о проверках документов и бесконечные распоряжения администрации. Очередное письмо ничем не выделялось среди десятков других. Он открыл его почти машинально и невнимательно прочитал, а после замер. И прочитал еще раз, проснувшись окончательно.

«УВЕДОМЛЕНИЕ О ПЕРЕСМОТРЕ СТАТУСА ОБУЧАЮЩЕГОСЯ»

«В связи с изменениями в порядке допуска к образовательной деятельности и необходимостью проведения дополнительной проверки благонадёжности ваш статус студента временно аннулирован. Вы имеете право подать заявление на восстановление после прохождения установленной процедуры подтверждения лояльности. О дальнейших действиях будет сообщено дополнительно.

С уважением,

Администрация университета имени Ганса Рейнхарда».

Несколько секунд Астигар просто смотрел на бумагу, но слова не изменились. Фактически он отчислен без объяснений и причин, а так же без возможности обжалования. Нет, конечно, подать апеляцию он мог, но… Расплывчатое упоминание проверки лишь подтверждало, что все права у него отобрали. Он коротко выдохнул сквозь зубы. Разумеется. После закона о «неверных» это было лишь вопросом времени, пусть и казалось невозможным. Но всё равно казалось невозможным. Ещё месяц назад он спорил с преподавателями на семинарах, писал рефераты и готовился к экзаменам, которые должны вот-вот начаться. Он строил планы на следующий год. А теперь несколько сухих строк превратили всё это в пыль. Но даже так первой мыслью оказался даже не университет, а Эмерис. Сердце ухнуло вниз от осознания: если письмо получил он, то Эмериса тоже отчислили. Астигар вскочил с кресла и, быстро переодевшись, кинулся к лестнице. Завтрак отменился. Особняк постепенно просыпался. За закрытыми дверьми слышались голоса служанок, а на первом эатже раздались указания дворецкого. Астигар вылетел из дома, не собираясь оставаться в ненавистных стенах ни минутой дольше. Улица встретила его ярким, но еще не жарким палящим солнцем. Земля еще не нагрелась с ночи, но ослепительные лучи заставляли щурится и присматриваться к дороге, чтобы не врезаться в прохожих. Берингар просыпался так же бодро, как особняк Латигердисов. Мимо пронеслись два кэба, следом прогремел редкий трамвай. Несколько прохожих спешили по делам, а из пекарни доносился приятный аромат свежего хлеба. В груди неприятно кольнуло от осознания, что мир жил обычной жизнью. Астигар свернул на центральную улицу. Возле газетного киоска уже собралась небольшая очередь. Он почти прошёл мимо, как на глаза попался заголовок, вынудив остановится. Крупные чёрные буквы занимали почти всю первую полосу: «ТАРЕАТА ВСТУПАЕТ В НОВУЮ ЭПОХУ». Ниже шёл подзаголовок: «Совет поддержал закон о смертной казни и одобрил формирование временного правительства». У Астигара внутри всё похолодело. — Один экземпляр, — сказал он продавцу, когда подошла его очередь. Спешить уже было некуда, на занятия его все равно не пустят. Газета оказалась ещё тёплой после типографии. Астигар начал читать прямо на улице, направляясь в особняк Юргенов. Статью написали торжественным тоном, как о национальном празднике. Астигар бегло прошелся от верха до низа страницы: «…решительный шаг…», «…спасение страны…», «…мудрое руководство…», «…стабильность…» и ни слова о протестах, незаконных арестах и о том, что хоть кто-то из Совета выступил против. Лилиану и Эдмунда просто вычеркнули из реальности. Как и Виолетту. Как и Пауля. Как и сотни других людей. Астигар швырнул газету в ближайшее мусорное ведро и перешел на бег, чтобы поскорее оказаться в доме Юргенов, несмотря на затрудненное дыхание. Они все-таки сделали это, как и говорил Герхард.

***

Тареата, г.Берингар,

особняк Юргенов,

июль, 830г.

До дома Юргенов он добрался гораздо быстрее обычного. Когда дверь открылась, он сразу понял, что Эмерис все знал. Тот стоял в прихожей, бледный и растерянный, не обращая внимания на суетящуюся рядом служанку Эмили, которая держала в руках телефон с поднятой трубкой и старалась не наступить на тянущийся из другой комнаты провод. Это выражение лица, как у человека, у которого выбили почву из-под ног, Астигар хорошо знал, потому что часто видел его в зеркале, но никогда — у Эмериса. Мгновение они смотрели друг другу в глаза. Астигар заметил раскрытый конверт со знакомой печатью на консоли, убедившись в своих предположениях. — Тебя тоже? — тихо спросил Эмерис. — Да. — Астигар кивнул. — Можно войти? — наконец, спросил он, поняв, что Эмерис слишком ошарашен, чтобы соблюдать приличия и чтобы позаботиться о должном гостеприимстве. Эмерис опустил взгляд и отступил на шаг. — Конечно. Прости, — отрывисто произнес он и направился в гостинеую, махнув Эмили, чтобы та шла работать дальше, и горничная, кивнув, поспешно удалилась с гудящим телефоном. Гостиная пустовала, а шторы еще не открывали с вечера, но в утреннем полумраке Астигар чувствовал себя спокойнее, а потому жестом остановил Эмериса, когда тот приблизился к окну. Мысли у них сходились, но они не решались озвучить их: может, это ошибка? Может, перепутали имена или адреса? Может, письма пришли только им?.. Нет. Впервые за утро Астигара накрыл настоящий страх. Это не было ошибкой, сном или недоразумением. Это была их новая реальность. Государство начало чистки не только в политических верхушках, а везде, по всей стране, вне зависимости от социального статуса, половой принадлежности и влияния. Эмерис сел на край дивана, каждый движением источая напряжение и непонимание. Говорить ему об утреннем выпуске сейчас казалось немыслимым, Астигар не хотел наносить еще один удар, но скрывать такое не мог. Не имел права, не столько потому что это сильнее подкосит Эмериса, сколько потому что это было бы просто нечестно. Он сел рядом, положив ладонь на колено Эмериса. — Герхард подписал разрешение на смертную казнь, — глухо произнес Астигар, протянув сложенную газету. Прошло несколько долгих секундж, прежде чем Эмерис медленно развернулся, неверяще посмотрел на Астигара, а после опустил взгляд на газету, сильнее подбледнев. Значит, его родители еще нисего не сказали ему. Эмерис расправил газету и прочитал заголовок, оцепенев. Ладонь дрогнула, и на листе осталась вмятина от того, что Эмерис слишком сильно сжал. У Астигара в груди все болело от одного взгляда на Эмериса, обычно спокойного и уверенного, а сейчас раздавленного и потерянного настолько, что он не находил слов и едва мог смотреть на Астигара. Все должно было быть по-другому. Возможно, стоило перестать удивляться и расстраиваться ещ епару месяцев назад, но боль по-прежнему стискивала нутро. Эмерис отложил газету и потер лицо, пытаясь стереть тревогу или хотя бы придать себе более сносный вид. — Какое безумие, — на выдохе произнес Эмерис. Это все, на что его хватило. он повернул голову чуть в бок и тихо добавил: — Ты должен был защищать диплом в следующем году. — Знаю, — хрипло ответил Астигар, хотя совсем не хотел говорить об этом. — И собирался поступать в магистратуру, — глядя в пустоту, продолжил Эмерис. — Знаю, — повторил Астигар, сжав его колено и чувствуя, как дышать становилось невозможно, потому что от каждого слова боль в груди рензала сильнее. Ведь речь на самом деле шла не об учебе в университете и каком-то дипломе. Речь шла об их будущем, которое они делили одно на двоих — А после моего выпуска мы собирались поехать на побережье на все лето. Мечты, которые они строили будучи школьниками разбились о суровую реальность с такой быстротой и точностью, что становилось смешно от собственного бессилия и детской глупости. Астигар приблизился к Эмерису и поцеловал в висок, надеясь сделать хоть чуточку легче. Впервые за долгое время он видел Эмериса в настолько подавленном состоянии. Обычно это Астигар падал духом и отчаивался, а Эмерис выступал как голос разума и помогал выкарабкаться из любой ямы. Астигар даже не предполагал, что отчисление так повлияет на Эмериса. И пусть за простым отчислением стояло куда больше проблем, чем казалось на первый взгляд, Астигар собирался сражаться до конца. До победы. Он обнял Эмериса, легонько коснулся ладонью его щеки, и притянул к себе. Даже сквозь задернутые шторы просачивался солнечный свет, но впускать новый день в дом не хотелось. — Это незаконно, — хрипло прошептал Эмерис. — Эймс, — тихо позвал Астигар, зная, что услышит после, зная, к чему шел разговор и чем он мог обернуться. Астигару нужно было предотвратить это, особенно сейчас, особенно когда оба еле держались наплаву. Берадостный надрывный смех сорвался с губ Эмериса, он развернулся, уткнувшись Астигару в плечо и стиснул его в крепких объятиях. Если Эмерис вновь заговорит об этом, они неизбежно поругаются, а ругаться сейчас — самая плохая из всех самых плохих идей. Астигар сжал зубы, погладив его по голове. За дверью слышались тихие голоса, с кухни донесся звон посуды: прислуга уже готовила завтрак, и Астигар внезапно осознал, что проголодался сильнее обычного, особенно по утрам. В тишине Эмерис медленно и осторожно отстранился, посмотрев Астигару в глаза. И Астигар невольно качнул горловой, нахмурившись. За много лет они научились понимать друг друга по одному взгляу, и порой это лишь усугубляло проблему. Бледные глаза Эмериса блестели, но Астигар не разобрал почему. Сквозь маленькую щелку штор просочился солнечный луч, и блондинистые волосы Эмериса заиграли медово-золотистыми красками. Даже печальным он был красивым. Астигар приоткрыл рот, желая сказать, как сильно он любит его, и поцеловать с нежностью, какую он только сможет отыскать в себе. Но Эмерис опередил. — Давай уедем. — Он сжал плечи Астигара слишком сильно, но Астигар даже не поморщился. — Соберем вещи прямо сейчас. К вечеру уже будем в поезде, а к завтрашнему утру — сядем на корабль. — Нет, — отрезал Астигар грубее, чем хотел. — Астигар! — прикрикнул Эмерис, отстранившись и поднявшись. — Высшуай меня, — попросил он то ли с мольбой, то ли с непривычной холодностью, то ли… Разобрать оказалось невозможно. Астигар опешил от безысходнгости в его взгляде и подрагивающих рук, от звенящей боли в каждом произнесенном слове, будто Эмерис был на грани. Возможно, действительно был. Возможно, они все были на грани. И все справлялись как могли. Эмерис нервно прошелся из одного угла в гостиной в другой, теребя запонки на рубашке. Запонки, которые подарил ему Астигар несколько лет назад, сделанные из чистого золота с выгравированным силуэтом птицы с расправленными крыльями. — Мы уже обсуждали это, Эймс, — тихо и предостерегающе произнес Астигар. — Все изменилось, — отрывисто ответил Эмерис. — Тебя отчислили. Нас отчислили. Закон о неверных. Введение смертной казни. Бесчисленные аресты, расстрел мирных граждан… Асти, дальше будет хуже. Мы должны уехать. Азариас, мои родители и твоя мама уедут с нами, и это не обсуждается. Хватит, прошу тебя. — Он нервно поправил волосы, стараясь взять себя в руки, но голос лишь сильнее дрожал, а на лице отразилась нескончаемая отчаянная боль. Как же сильно Астигару хотелось согласиться. Как же хотелось прямо сейчас броситься домой, собрать вещи и вернуться к Юргенам, чтобы уже вечером сесть на поезд, как и сказал Эмерис. Но чем больше он представлял, как они вместе окажутся на вокзале, тем тревожнее ему становилось. И между ребрами щемило и кололо, дышхание сбилось, а мысли спутались. Он не мог все бросить, особенно сейчас, когда с каждым днем на них обрушивали все больше плохих новостей, а огромная лавина трагедий катилась со скоростью света. Астигар медленно поднялся. — Нет, — жестко произнес он, с ужасом осознав, что никогда не гвоорил с Эмерисом подобным тоном. — Я не уеду, и ты это знаешь. Я не засталяю ни тебя, ни твою семью, ни Азариаса оставаться здесь. — Астигар, прекрати! — крикнул Эмерис, в несколько шагов сократив между ними расстояние. Теперь он выглядел не просто встревоженным, а злым. — От тебя мало что зависит, и без тебя сопротивление сделает все возможное. Хоть раз подумай о себе! И обо мне… Пожалуйста. Пожалуйста, Астигар. — Крик сменился на шепот, едва уловимый в звенязей осколочной тишине гостиной. — Ничего не изменится, если все решат, что от них ничего не зависит, — как можно спокойнее произнес Астигар, с трудом удерживаясь от криков. — Нельзя все бросить и сбежать, как бы ни хотелось, Эймс. Я не хочу потом оглядываться на собственную жизнь и жалеть и стыдиться, что сбежал, когда был нужен. Я… — Так вот в чем дело? — перебил Эмерис. — В жалости и стыде? Асти, на кону твоя жизнь. Наша жинзнь! Хоть на мгновение подумай, что будет с нами! — снова закричал он. Они не хотели ругаться, но каждым словом раниили друг друга лишь сильнее не в состоянии остановиться. Угроза нависла над страной, городом, отдельными людьми и целой нацией, завтрашний день сулил лишь больше неизвестности и боли, и они не имели ни малейшего понятия, что будет через минуту. Нужно было остановиться. Астигар покачал головой, с надломленной нежностью коснувшись шеи Эмериса. Вчера они подписали закон о неверных, сегодня ввели смертную казнь и создали временное правительство. Что будет завтра? Через неделю? Месяц? Год? Они еще будут живы или… Еле ощутимо Астигар задел дернувшися кадык, заставив Эмериса вздрогнуть, и переместил ладонь на щеку. Астигар медленно вдохнул, набрав в грудь как можно больше воздуха, и сказал, не дав себе времени подумать: — Уезжай, Эймс. — Что? — опешил Эмерис. — Без тебя? — выпалил он, не веря собственным ушам. — Если станет совсем опасно, уезжай. Без меня. — Астигар выделил последние слова. — А что дальше? — резко спросил Эмерис, все же отшатнувшись. — Они отчислят ещё тысячу студентов? Десять тысяч? Закроют университеты? Перестреляют половину страны? Где твоя граница, Асти? Где тот момент, когда ты наконец скажешь «хватит»?! Он и сам не знал, где пролегала его граница, после которой он мог остановиться, но точно знал, что не здесь. Отчисление — полная ерунда по сравнению с арестом профессора Клеменса, расстрелом королевской семьи и мирных граждан, которые хотели лучшего для своего дома. Но, стоя в тихой почти пустой гостиной Юргенов, Астигар испугался не отстутсвию собственных границ, а срыва Эмериса, всегда спокойного и рассудительного. Ярость и паника смешались на бледном лице, на лбу выступили капельки пота, а светло-голубые глаза блестели не то страхом, не то слезами, не то скорбью. Эмерис неотрывно смотрел на него в ожидании ответа. И чем дольше Астигар тянул, тем больше ужаса отражалось на лице Эмериса. — Ты думаешь, я остаюсь только из-за страны? — тихо спросил Астигар. — Дело не в стране или государстве, а в людях. — Это одно и то же, — замерев, ответил Эмерис, но Астигар покачал головой со словами: — Нет, Эймс. Не одно и то же. — Он подошел к Эмерису и провел пальцем по холодной щеке, остановившись у губ. — Страна — это не Герхард. Не Кахир. Не их законы и не их правительство. Это мама. Азариас. Твои родители. Профессор Клеменс. Сеша и Пани. Люди, которых уже забрали и которых ещё заберут. — Голос предательски дрогнул. Эмерис отвел взгляд, промолчав, и стиснув его ладонь в своей. Он отчаянно прижал руку Астигара к собственному лицу и поцеловал, медленно и долго. Глаза невольно закрылись, и Астигар увидел, как трепетали его ресницы. — Если я уеду сейчас, я всю оставшуюся жизнь буду задаваться вопросом: мог ли я сделать хоть что-нибудь? — шепотом объяснил Астигар, подойдя к Эмерису вплотную, и спросил одними губами: — Понимаешь? — А если останешься? — вместо ответа спросил Эмерис, не до конца осознавая, что вопрос оказался страшнее крика, выстрелов и смертей. Повисла тишина. Астигар не мог ответить, потому что ответ разрушил бы их обоих. Возможно, потому что ответа не было или потому что они знали его слишком хорошо. Ведь если Астигар останется, его могут арестовать, убить, пытать, заставить исчезнуть так же, как десятки, сотни других людей. Защиты Герхарда он больше не обладал, а это значило, что его статус ничем ему не поможет. А вопрос Эмериса лишь сильнее подстветил это, попав точнов цель. Эмерис неохотно открыл глаза, глянув на Астигара, надеясь на честность, к которой сам не был готов. В его взгляде, полным боли, Астигар заметил кое-что еще помимо ужаса и отчаяния, что-то похожее на обиду, будто за всеми обсуждаениями и предложениями уехать стояла просьба выбрать Эмериса и отказаться от всего остального. Астигар ненавидел себя за то, что причинял ему такую боль. — Видишь? — горько усмехнулся Эмерис. — Даже сейчас ты не можешь ответить. — Потому что вопрос несправедливый, — бросил Астигар, думая, так ли это на самом деле или же он не ответил, потому что не знал и не хотел знать, потому что не мог выбрать между собственной совестью и человеком, которого любил больше жизни, потому что сам разрывался на части. — Жизнь сейчас вообще несправедливая. — Слова вырвались слишком резко, и Эмерис отвернулся, проведя по лицу с таким видом, словно устал от собственного голоса.\ Где-то в доме хлопнула дверь, и раздался смех прислуги. Обычный звук показался издевательством в повисшей тишине. За окном проехал экипаж. Эмерис опустился обратно на диван, закрыл лицо ладонями. Астигар сел рядом, на этот раз ближе, соприкоснувшись с ним коленями и плечами. Несколько минут они молчали. Ни один не победил. Ни один не убедил другого. Но сил на новый спор не осталось. — Я ненавижу всё это, — прошептал Эмерис, положив голову на плечо Астигару. — И ненавижу твоего отца. И их всех. — Знаю. — Астигар коснулся его макушки, погладив по волосам, а его губы тронула слабая грустная улыбка. Он тоже ненавидел: и ситуацию, и тех, кто был за нее в ответе, и королевскую семью, допустившую собственный расстерл, и Герхарда, и Форту, и даже тех, кто молчаливо остался в стороне. И себя в том числе. — И тебя ненавижу, — неслышно добавил Эмерис, зарывшись носом в его плечо. — Неправда, — с легкой усталой усмешкой ответил Астигар. С ненавистью к нему не сравнилося бы даже Герхард и Адонис, потому что Астьигар в ненависти к себе несомненно выигрывал. — Конечно неправда. — Эмерис наконец посмотрел на него. — Я люблю тебя так сильно, что иногда дышать невозможно. И именно в этот момент в дверь позвонили. Напряжение окутало их в мгновение ока, они вздрогнули и нервно переглянулись. Звонок прозвучал слишком громко и неожиданно: они никого не ждали. Улыбка мгновенно исчезла с лица Астигара. Эмерис застыл. Звонок раздался снова, на этот раз дольше и настойчивее. В груди неприятно похолодело. И впервые за весь разговор они подумали об одном и том же: кто и за кем пришел? Третий звонок прозвучал ещё до того, как кто-то успел ответить. А затем из прихожей донёсся голос Эмили: — Господин Эмерис!.. — В её голосе слышались удивление и тревога. — Тут госпожа Сешафи и госпожа Паниви! Астигар и Эмерис одновременно выдохнули, ожидая услышать совсем другие имена.