Чужие среди своих

Тареата, г.Берингар,

университет имени Ганса Рейнхарда,

июль, 830г.

Сешафи заметила изменения сразу. Студенты спешили между корпусами, кто-то сидел на ступенях с книгой, возле центрального входа толпились первокурсники. Со стороны могло показаться, что все как обычно, если бы не огромное количество охраны и непривычная тишина вместо разговоров. Преподаватели мгновенно отводили взгляды, не решаясь смотреть в глаза студентам, и спешили скрыться в коридорах университета. Когда она толкнула тяжелую дверь главного корпуса, Паниви пробормотала: — Мне это не нравится. А кому бы понравилось? Сешафи напряженно кивнула и огляделась: стены остались такими же, как и вчера, неделю и даже месяц назад, но освещение как будто потускнело. Или ей это лишь показалось на фоне едва различимых изменений, улавливаемых только после пристального наблюдения? Она взяла Паниви за руку. — Мне тоже, — ответила Сешафи. — Поэтому я собираюсь испортить этот день кому-нибудь еще. — Сеша… — Паниви тяжело вздохнула. — Не угрожай ректору в первые пять минут. — Ничего не обещаю, — раздраженно усмехнулась она, решительно направившись к лестнице. В небольшой сумке-почтальонке в отдельном кармане лежали два вскрытых письма на имена Сешафи Рохан-Эйлиш и Паниви Эйлиш-Рохан, содержание которых поначалу показалось бессмысленным, после второго прочтения — ужасающим, а после третьего — до смешного нелепым. «УВЕДОМЛЕНИЕ О ПЕРЕСМОТРЕ СТАТУСА ОБУЧАЮЩЕГОСЯ». Кто вообще придумал такую глупую формулировку?! Сешафи стиснула лямку сумки и почти бегом поднялась на нужный этаж, лишь зредка оглядываясь, чтобы подождать Паниви. Дверь в кабинет ректора оказалась закрыта, а на краю таблички с его именем облупилась краска. Стол секретарши заполонили одинаковые конверты, уже знакомые им обеим, с печатью университета. Паниви задержала подозрительный взгляд на нескольких стопках конвертов и писем и застыла. Видимо, это не было ошибкой. Сколько еще не отправленных писем здесь лежало? Десятки? Сотни? Сосчитать было невозможно. Уставшая секретарша окинула их уставшим взглядом и нахмурилась, явно понимая, зачем они пришли. А они, приехавшие из другой страны, недооценили масштаб проводимых чисток. — Ректор Эренхольд сейчас не принимает, — произнесла заученную фразу секретарша таким тоном, что Сешафи показалось: через мгновение бедная девушка упадет в обморок от усталости. — Мне все равно, — бросила Сешафи и, не дожидаясь ответа, распахнула дверь. Собравшаяся извиниться Паниви только вздохнула и последовала за женой, одарив секретаршу сочувствующим взглядом и ожидая, что она направиться следом, но секретарша лишь подперла кулаком щеку и зевнула. они влетели в кабинет Густава Эренхольда одновременно, потому что Сешафи притормозила, чтобы вытащить конверты. Прокуренная комната встретила их сигаретным дымом и запахом табака. Глаза заслезились, а в горле сразу запершило. Находиться здесь было невозможно, и Сешафи тихо выругалась. За время их обучения они ни разу не заходили сюда: не было необходимости, а все документы они получали через деканат или секретаршу, ту самую, которая подписывала уведомления об отчислении. Густав Эренхольд стоял у окна с сигаретой в руках. Он даже не обернулся, когда Сешафи откашлялась, но она вмиг подлетела к нему и распахнула окно, впустив свежий воздух. И только в этот момент он обратил на нее внимание, выглядя при этом как человек, который не спал несколько суток. Режим не щадил никого, даже тех, кто его поддерживал. Похоже, даже сторонникам нового порядка не объяснили, что обещанная стабильность начинается с бессонницы, подумала Сешафи. — Ректор Эренхольд, нам нужны объяснения, — без приветствия потребовала Сешафи. — Что вы себе позволяете? — одновременно с ней резко произнёс Густав Эренхольд. — Отличный вопрос. Мы тоже хотели его задать. — Сешафи вытащила из сумки оба конверта и бросила их на стол. Один ударился о столешницу, а второй плавно соскользнул на пол. Паниви, переступивс ноги на ногу, подошла и подняла его, вернув на место. Густав Эренхольд равнодушно посмотрел на поломанную печать и выглядывающие бумажки, но ничего не сказал. Молчание ударило сильнее предполагаемого ответа. Устало вздохнув, он подошел к столу и потушил сигарету. Окурок остался в переполненной пепельнице, слабый дым неспеша поднимался вверх и растворялся в серых клубах, потихоньку выходящих на улицу. Сешафи заметила, насколько вымотанным выглядел ректор Эренхольд, но это не погасило ее ярости и решимости, скорее наоборот — сильнее подпалило горевший в ней огонь несправедливости. — Ваш статус студентов временно приостановлен, — отчеканил Густав Эренхольд, махнув в сторону двери, но приказать им уйти у него не хватило сил. — Формулировка по-прежнему звучит идиотски, — отчеканила в ответ Сешафи, скрестив руки на груди. — Сеша, — предупреждающе произнесла Паниви. — Ректор Эренхольд, мы бы хотели… — Нет, правда. Кто вообще её придумал? — раздраженно перебила Сешафи, широко распахнутыми глазами посмотрев на Паниви. — Это решение принято не университетом. — Густав устало потёр переносицу. — Конечно! — воскликнула Сешафи. — Тогда кем? — Она со всей силы хлопнула ладонями по столу и склонилась над письмами и пепельницей, сморгнув слезы, навернувшиеся от дыма. Несколько секунд Густав Эренхольд молчал. Потом медленно поднял голову и вдруг ударил ладонью по столу так резко, что Паниви вздрогнула, а Сешафи отшатнулась, поморщившись. Он развернулся грозной тучей лицом к Сешафи и шагнул вперед, вынудлив ее попятится. Оказавшись рядом с Паниви, она прислонилась плечом к ее плечу и сурово посмотрела на разозленного ректора снизу вверх. Несмотря на репутацию безжалостного и строгого руководителя, который не терпел ошибок, Сешафи его не боялась. У него не было власти ни над ней, ни над Паниви, несмотря на то что именно он одобрил их обучение и обмен студентами с Шай-Раном. — И что вы хотите от меня услышать, мисс Рохан? — прикрикнул ректор Эренхольд. Сешафи вздрогнула и собралась накинуться на него с претензией, но не успела, потому что Густав Эренхольд не дал ей ни секунды на раздумья: — Что это несправедливо? Незаконно? Что мне не нравится происходящее или что я не согласен? Что мне тошно смотреть в глаза студентам? — Голос сорвался, и Густав Эренхольд опустился в массивное кожаное кресло. Стол с грохотом отъехал. Пепельница жалобно звякнула, когда он задел ее. В кабинете повисла тишина, а другая тишина проникала через открытое окно. Дым рассасывался, и кабинет приобретал четкие очертания. Сешафи стиснула зубы. Дрогнувшей рукой Паниви схватила ее за плечо. Они не нашлись с ответом. По крайней мере не сразу. Густав Эренхольд тяжело дышал, его ноздри в ярости расширились. Он стал похож на быка, которому показали красную тряпку, а Сешафи и Паниви выступали объектами раздражения. Но все же… она давно перестала быть «мисс». — С утра здесь были преподаватели. До них — родители студентов и студенты. До них — журналисты. До них — ещё студенты. — Он со злостью усмехнулся и потер лицо. — И каждый считает, что именно я всё это устроил. — Мы не… — робко начала Паниви. — Нет, именно так вы и считаете, мисс Эйлиш! — рявкнул Густав Эренхольд. — Во-первых, ректор Эренхольд, — отстраненно заговорила Сешафи, — я и Пани давно не «мисс». Мы уже четыре года женаты, и у вас нет власти аннулировать наш брак. Во-вторых, мы хотим знать основания для отчисления. Все экзамены и зачеты у нас сданы, мы посещаем и лекции, и семинары, так что… — Формально вас не отчислили, — бросил Густав Эренхольд, проигнорировав все, что она сказала по поводу их с паниви семейного положения, будто они по определению не могли быть женаты и этов сего лишь их фантазия, до которой нормальным людям не было дела. — Официально ваш статус студентов временно преостановлен и вы отстранены от занятий и экзаменов. — Густав Эренхольд открыл ящик стола и вытащил какие-то документы. — Какая прекрасная новость, м процедила сквозь зубы Сешафи. — Это, конечно, совсем другое дело. — Она вскинула голову с гордым презрением, наблюдая, как ректор Эренхольд искал какой-то конкретный документ. Отчислить их не могли, конечно, ведь они не являлись студентками университета имени Ганса Рейнхарда. Они учились в другом месте, в другом государстве и по другим законам, а здесь находились на правах иностранок, которым по договору было позволено находится в течение одного учебного года. Все это Сешафи давно выучила наизусть. А толку от этого пока не наблюдалось. Густав Эренхольд нашел нужную бумагу и лениво протянул Сешафи, и она даже издалека заметила печать, совершенно не похожую на герб университета. Значит, документ спустили сверху и подписал кто-то, стоящий значительно выше ректора. — Для восстановления статуса необходимо публичное признание ошибочности участия в несанкционированных политических мероприятиях... — дословно озвучил Густав Эренхольд. — То есть митинге, — поправила Сешафи, прочитав то же самое на документе. —...а также официальные извинения перед университетом и государством, — закончил Густав Эренхольд. Паниви протяжно вздохнула, еле удержавшись от восклика негодования, а Сешафи медленно моргнула, быстро перечитав документ, чтобы убедиться, что она все правильно поняла. То есть их учеба зависела от политической позиции, даже несмотря на то что они иностранки? Какое безумие!.. Скоьких они уже отчислили и скольких только собирались? Сешафи с трудом верила, что такое вообще возможно, особенно в такой прогрессивной стране как Тареата. Здешнее образование славилось по всему миру, Диплом любого учебного заведения Тареаты, в частности Берингара открывали любые двери, а сейчас получалось, что к образованию допускали только угодных государству. — Все? — серьезно спросила Сешафи, точно выплюнула косточку от вишни. — Простите? — Густав ожидал другой реакции. — Прощаю, — рявкнула Сешафи. — Всё? Больше ничего? Душу продать не нужно? Кровью расписаться тоже? Отстранение от экзаменов в качестве наказания за проступок или нарушение правил она бы могла понять и принять. Но ее заставляли публично отказаться от убеждений, по которым она жила всю жизнь и собиралась жить дальше. Паниви крепко сжала ее предплечье, пытаясь остановить или хотя бы поумерить ее пыл, лишь бы не стало хуже. Но бесполезно. Сешафи ласково накрыла ее руку своей и, вскинув голову, зло улыбнулась, а после, не дожидаясь ответа Густава Эренхольда, гордо покинула его кабинет. Их учеба в Тареате подошла к концу.