Чужие среди своих

Тареата, г.Берингар,

Центральное здание суда,

июль, 830г.

Зал суда переполнялся журналистами, свидетелями, студентами, преподавателями и просто неравнодушными. Люди стояли в коридорах, толпились у лестниц и занимали все свободные места в зале задолго до начала заседания. Кто-то пришёл из любопытства, другие из страха, третьи из желания поддержать Пауля Клеменса, чьё имя за последние недели не сходило со страниц газет. Астигар сидел на жетской деревянной скамье рядом с Эмерисом и нервно постукивал пальцами по колену. Слева от них расположились Паниви, чересчур спокойной, и Сешафи, готовой ввязаться в драку с любым человеком в этом здании. Эмерис сидел непривычно прямо, сцепив руки в замок. За всё утро он почти не произнёс ни слова, и Астигар понимал причину, но все равно не мог отделаться от чувства безысходности. Лилиана и Эдмунд находились ближе к первым рядам. Они прибыли раньше остальных и теперь тихо переговаривались с адвокатом. По напряжённому выражению лица Лилианы было невозможно понять, о чём именно шла речь, но Астигару хотелось верить, что всё складывалось хотя бы относительно хорошо и судья не поменял своего решения в последний момент. В голове вертелись слова Эдмунда: «мы договорились с судьей, чтобы она не приговаривала Пауля к смерти». В ситуации профессора Клеменса отсутствие смертной казни стало бы самой настоящей победой. А благосклонность — или продажность — судьи играла им на руку, превратившись в непозволительную роскошь. — Ты уверен, что нас вообще пустили сюда законно? — шёпотом спросила Сешафи. — Нет, — честно ответил Астигар. — Отлично, — процедила она сквозь зубы с остервенелой злостью. — Сеша, не начинай, — тихо вмешалась Паниви. — Я ещё ничего не начала, — пробормотала Сешафи, фыркнув. — Именно это меня и пугает, — со вздохом ответила Паниви. Несмотря ни на что, уголок губ Астигара дёрнулся. Паниви и Сешафи даже в такой ситуации не изменяли себе, и это дарило надежду на светлое будущее. На несколько секунд стало легче, почти нормально и почти как раньше. Почти. Тяжёлая дверь за кафедрой судьи открылась, и разговоры мгновенно стихли. Зал суда погрузился в мертвую благоговейную тишину.  Астигар поднял голову, машинально положив ладонь на колено Эмериса. Тот накрыл его руку своей. Первым вошел секретарь, низкорослый пухлый мужчина в круглых очках, чем-то напоминающий Жюлиана. Следом появился прокурор, несколько сотрудников, вооруженная охрана под конвоем ввела Пауля, чьи запястья пересекали серебряные блестящие наручники. И только потом вошёл судья. Улыбка исчезла с лица Астигара раньше, чем он успел понять почему. Рядом резко выдохнул Эмерис, до хруста стиснув ладонь Астигара. Он не понял, что произошло, но обернувшаяся на них Лилиана смертельно побледнела, словно из неё разом отхлынула вся кровь. Астигар подался чуть вперед, пытаясь понять, что именно Лилиана пыталась молча передать им, но суть ускользала. В ушах загудело прежде, чем он осознал: это был не тот человек. На месте судьи, с которым Юргены вели переговоры последние дни, стоял совершенно другой мужчина, высокий, седой и незнакомый. Вернее, знакомый всем, имеющим отношение к юриспруденции, но явно не тот, который должен был вести заседание. — Что происходит? — одними губами спросил Астигар. Лилиана покачала головой, глядя ему в глаза, перевела взгляд на ошарашенного Эмериса, который вспотевшей рукой стискивал ладонь Астигара еще сильнее, не в состоянии отпустить, и резко развернулась, посмотрев на нового судью. В глазах Эмериса плескался страх — не усталость или раздражение, даже не тревога, а самый настоящий оцепенелый страх, сковывающий все тело и перекрывающий дыхание. С трудом Астигар повернулся к профессору Клеменсу, сидящему за железной решеткой на узкой скамейке. Он поднялся, стоило судье войти в зал и окаменел, всего на мгновение, но этого оказалось достаточно, чтобы уловить кипящее в нем напряжение, такое, будто он знал исход суда заранее. — Они заменили судью перед началом заседания, — выдохнул Эмерис уже очевидную истину. И в этот момент стало очевидно: они проиграли ещё до начала заседания. Он стиснул зубы, тело наклонилось вперед, и он почти вскочил с места, но Эмерис с силой схватил его за плечо и заставил остаться на месте. эмоции сейчас им не помогут, а главное — не помогут профессору Клеменсу. Но Астигар с трудом удержался на месте. скамейка вмиг стала более жесткой и неудобной, а спину сковало напряжение. Мышцы заныли, требуя разгрузки. Этот фарс нужно остановить. Прямо сейчас, не дожидаясь, когда судья начнет задавать вопросы, адвокат будет защищать из последних сил и выполнять свою работу, а прокурор подыгрывать судье, тоже подкупленному и выбравшему другую сторону. Астигар посмотрел Эмерису в глаза, но тот быстро отвел взгляд, отвернувшись в противоположную сторону. Укол злости пронзил грудь, но Астигар быстро отмел ненужные мысли и эмоции и переплел их пальцы. Суд — не место и не время ругаться и выяснять отношения. К тому же, Эмерис был прав: вскакивать в начале судебного процесса и высказывать прилюдно негодование не просто плохая идея, это полное безумие, которое лишь навредит всем — и профессору Клеменсу, и им с Эмерисом, и Юргенам, и Паниви с Сешафи. И это в лучшем случае. По залу пронесся спокойный голос нового судьи: — Заседание объявляется открытым. Секретарь поднялся со своего места и начал зачитывать обвинения. Слова сливались в бесконечный поток официальных формулировок: «подстрекательство», «распространение экстремистских идей», «дискредитация государственных институтов», «содействие антиправительственной деятельности»… Что за бред они говорили? Неужели кто-то действительно в это верил?.. Астигар слушал и чувствовал, как внутри сильнее закипала ярость. Большая часть обвинений строилась на газетных публикациях, слухах и показаниях людей, которых ни профессор Клеменс, ни кто-либо другой в этом зале никогда раньше не видел. — Обвинение вызывает первого свидетеля. Молодой парень поднялся со скамьи и нервно направился к трибуне с испуганным видом. Не злым или убежденным, а именно испуганным. Астигар припоминал, что видел его на лекциях профессора Клеменса, но парень редко задавал вопросы, еще реже выступал и всегда выбирал места подальше. Судья дождался, пока тот принесёт присягу, и кивнул прокурору. Допрос начался. — Вам знаком обвиняемый? — Да. — При каких обстоятельствах? — Я посещал его лекции. Прокурор удовлетворённо улыбнулся, ожидая именно такого ответа. Но Пауль Клеменс не первый год работал преподавателем, и то, что круг его общения включает студентов, было очевидно. Работать в университете, проводить лекции и учить молодое поколение — не преступление. Астигар повторял про себя эти слова как молитву, хотя молитв никаких не знал. В повисшей тишине нервозность студента бросалась в глаза. он топтался на одном месте, а его плечи подрагивали. Он вжал голову в плечи. — Подтверждаете ли вы, что профессор Клеменс неоднократно высказывал идеи, направленные против действующей власти? Студент замер. По залу прокатился едва различимый шёпот. Дрожь в плечах усилилась. Что мог человек сказать судье из страха, лишь бы на него не повесили обвинений в терроризме, не навесили ярлык предателя страны и короны и не посадили за решетку?.. Астигар разглядывал спину парня, надеясь, что тому хватит сил и смелости сказать правду. — Нет. — Прошу отвечать на поставленный вопрос. — Прокурор нахмурился. — Я ответил, — прохрипел парень. — Значит, вы отрицаете сказанное ранее во время следствия? — с победоносной усмешкой уточнил прокурор. Студент побледнел и, как показалось Астигару, с трудом устоял на ногах. Эмерис прижался плечом к плечу Астигара в надежде на утешение. Их переплетенные пальцы заземляли и возвращали в жуткую реальность. Безуспешно пытаясь скрыть нервозность, Эмерис положил на их сцепленные пальцы вторую ладонь и погладил. Он снова посмотрел Эмерису в глаза. Молчание студента затянулось, а рокот, прошедшийся по залу, усилился. Каждая секунда промедления отдаляла смертную казнь и одновременно укрепляла вину профессора Клеменса, ведь растерянный напуганный парнишка явно не производил впечатления уверенного свидетеля, знающего, что говорить. — Я... не совсем так говорил, — промямлил парень. — Но протокол утверждает обратное, — возразил прокурор, заглянув в документ, лежащий перед ним. — Профессор Клеменс учил нас истории и в рамках занятий порой касался истории права, — выпалил студент. — И еще он учил критическому мышлению, чтобы мы… — Это не является ответом на вопрос, — жестко прервал прокурор. — Это единственный честный ответ, который я могу дать. Прокурор раздражённо захлопнул папку. Судья сделал какую-то пометку, даже не подняв головы. Астигару показалось, что слова свидетеля никого не интересовали, а значит представление разыгрывалось скорее для журналистов, чтобы те во всех подробностях расписали, сколько законов нарушил обычный профессор, всю жизнь отдавший системе образования и студентам, которые, сами того не ведая, подставляли его. Фарс продолжался, с каждой минутой все больше превращаясь в нескрываемое издевательство над людьми, законодательством и государством, которое проваливалось в бездонную пропасть разрушения.

***

— Вам знаком обвиняемый? — Да. — Как давно? — Двенадцать лет. По залу пробежал шепот, даже Пауль поднял голову. Это заседание — не более чем шоу для тех, кто еще верил в судебную систему Тареаты. В отличие от самого Пауля, который потерял всякую веру за последние несколько дней. За трибуной стоял профессор культурологии, Бенджамин Феньяху, приехавший из… Пауль не помнил, откуда тот был родом. Но у Бенджамина дрожали руки, а на шее за воротом рубашки виднелись темные следы, как от удушения. Пауль сразу все понял. — Подтверждаете ли вы, что обвиняемый систематически критиковал государственную политику? — Да, — ответил Бенджамин Феньяху после долгого молчания. Его голос дрожал, как и руки. — Профессор... Профессор Клеменс иногда позволял себе подобные высказывания. Пауль не отвёл взгляда. Он просто смотрел на коллегу без злости или удивления, скорее с пониманием, прекрасно зная, почему тот это делал. Следы удушения видимы. А сколько невидимых еще осталось под одеждой? Столько же, сколько у самого Пауля? Или больше? Или над Бенджамином сжалились и пытали его меньше, чем Пауля? Или пытали его внучку? Дочь? Старую мать? Младшего брата? У Бенджамина большая семья, как-то раз Пауль был у него в гостях на юбилее, когда тому исполнялось пятьдесят. Но хорошие времена бесследно прошли. Бенджамин украдкой посмотрел на Пауля и тут же отвел взгляд.

***

— Подтверждаете ли вы, что обвиняемый использовал своё служебное положение для распространения экстремистских взглядов среди студентов? — Нет. — Вы уверены? — Да. По залу пробежал шёпот, какой пробегал всякий раз, когда ответ не совпадал с ожиданиями судьи и прокурора. Сешафи закатила глаза, закинув ногу на ногу и подперев голову ладонью. Если бы не Паниви, то и дело одергивающая ее, она бы уже перевернула все вверх дном в этом здании, которого отчего-то называли залом суда. От судебной системы в Тареате ничего не осталось.

***

— Профессор Клеменс никогда не призывал к насилию.! — яростно закричала молодая девушка, топнув ногой, студентка, защищавшая Пауля на той роковой лекции. — Вас спрашивают не об этом, — одернул прокурор. — Но это имеет значение, — не унималась она, с мольбой посмотрев на судью, но отстраненный судья лишь покачал головой, сделав какую-то пометку. — Для суда — нет. Для суда в Тареате больше ничего не имело значения, кроме приказов человека, не имеющего никаких прав. Лилиана откинулась на спинку скамьи. Сидя в первом ряду, она отчетливо видела всех участников процесса. И чем дальше заходил суд, тем лучше она понимала, что в этом представлении не было никакого смысла. Она перестала записывать важные моменты заседания примерно через полчаса после начала. Эдмунд мягко погладил ее по плечу, но Лилиану это не успокоило.

***

— Расскажите суду о взглядах обвиняемого, — потребовал прокурор, удовлетворенно кивнув, когда уверенный и статный мужчина лет тридцати представился коллегой Пауля по исторической кафедре. — Профессор Клеменс систематически использовал лекции для распространения опасных идей, — ответил свидетель, даже не задумавшись. Сешафи тихо выругалась, за что получила слабый толчок от Паниви. Сидящие впереди люди недовольно обернулись, и Паниви прошептала извинения. Это было неизбежно: не все готовы были защищать профессора Клеменса. Но слова преподавателя истории права резанули по сердце. Они не посещали его занятия, но сталкивались в коридорах и во дворе. Он производил неприятное впечатление человека, готового поступить собственными принципами ради достижения целей. Каких только, Паниви не понимала. — Каких именно? — уточнил прокурор. — Он учил студентов подвергать сомнению государственные решения, — выпалил свидетель. — Протестую, — немедленно вмешался адвокат. — Критическое мышление не является преступлением. — В нынешних обстоятельствах является, — спокойно ответил свидетель раньше, чем судья успел призвать к тишине. Зал загудел. Сешафи подскочила, но Паниви быстро дернула ее за руку вниз, заставив сесть обратно.  Лилиана подняла голову, Астигар встрепенулся. Он побледнел, а на лбу выступили капельки пота. Паниви стиснула плечо Сешафи так, что та ойкнула, отстранившись. Мужчина продолжил: — Мы живём в опасное время. Наша страна окружена врагами. Государству необходимы единство и порядок. А профессор Клеменс годами убеждал студентов, что власть должна оправдываться перед обществом. — Потому что должна! — не выдержала Сешафи. Паниви с силой пнула ее по ноге. — Тишина в зале. — Судья ударил молотком. Свидетель даже не повернулся, и Паниви поблагодарила трехликую богиню за то, что преподаватель оказался достаточно горделивым, чтобы обращать внимания на несдержанную Сешафи. Зал затих под строгим взглядом судьи, но отдельные шепотки раздавались со всех сторон. — Именно такие идеи и приводят государства к гибели, — продолжил мужчина. — Вы считаете обвиняемого опасным? — Да. — Почему? — Потому что люди вроде него заставляют молодых верить, что свобода важнее стабильности. — Мужчина сильнее выпрямился. Тишина стала почти осязаемой. Паниви с тяжелым вздохом опустила голову в расркытые ладони. Впервые за весь процесс кто-то говорил не под давлением и не из страха, а по убеждению, потому что свято верил в беспредел, творимый под видом защиты.

***

— Подсудимый признаёт свою вину? Пауль медленно поднял голову, посмотрев сначала на прокурора, потом на судью, а после обернувшись в зал. Лилиана сидела в первом ряду, выпрямившись так сильно, словно только сила воли удерживала её на месте. Рядом замер Эдмунд. Чуть дальше он заметил знакомые лица студентов: Астигар, Эмерис, Паниви, Сешафи, которая выглядела так, будто вот-вот перепрыгнет через ограждение и попытается задушить половину присутствующих собственными руками. Уголок губ Пауля едва заметно дрогнул. Жаль, что всё закончилось именно так. И жаль, что они всё это увидят. Он стоял за деревянной трибуной, ощущая неожиданное, почти болезненное спокойствие, будто самая страшная часть уже осталась позади и все давно решилось в его пользу. Ребра ныли, и он надеялся, что они не сломаны, хотя любой вдох вызывал трудности и отзывался болью. Спина и все конечности саднили, он с трудом мог долго стоять, но заставлял себя не двигаться и не дрожать несмотря на подкашивающиеся колени. Металл наручников холодил израненные запястья. Все это внезапно перестало иметь значения. Пауль глубоко вдохнул и на выдохе ответил: — Нет. — Воздух царапнул легкие. — Даже сейчас? — Прокурор усмехнулся. В его голосе звучало торжество человека, который уже считал себя победителем. — Особенно сейчас, — настоял он с неприкрытой гордостью, взявшейся из глубин его души. — Подсудимый желает прокомментировать показания? — спросил судья. Хотел ли он прокомментировать показания? Он едва удержался, чтобы не послать всю судебную систему, законы и власть Тареаты куда подальше, но слова вовремя повисли на языке. Этим он себе не поможет. Он вообще себе ничем не поможет. В ребрах кольнуло, он ахнул, согнувшись пополам, но быстро выпрямился, поморщившись и посмотрев судье в глаза. боль новой волной полоснула по внутренностям. — Да, — произнес Пауль и, когда судья кивнул, заговорил: — Большинство этих людей были моими студентами. Некоторые из них сейчас лгут. Некоторые говорят правду. Но никто из них не должен был оказаться здесь. Прокурор раздражённо перебил: — Подсудимый, отвечайте по существу, — раздраженно перебил прокурор, но судья резко ударил молотком, призывая к молчанию. Звук эхом прокатился по залу, и Пауль впервые улыбнулся, устало и безнадежно. — Я и отвечаю по существу. — Пауль посмотрел прямо на него, с трудом удерживаясь от горького смеха. Он мог бы рассказать о том, как выбивались признания. Как переписывались протоколы. Как люди соглашались лгать из страха. Как другие говорили правду и всё равно оставались неуслышанными. Но кому это было нужно? Не судье и не прокурору. И не тем, кто уже давно написал приговор. В рёбрах снова кольнуло. Он невольно согнулся, стиснув зубы и тихо застонав. В зале кто-то тихо ахнул. Краем глаза Пауль заметил, как Лилиана дёрнулась вперёд, а Эдмунд удержал её за руку. Судья сделал пометку в документах с видом, как будто речь шла о неправильно заполненной анкете, и заинтересованно взглянул на Пауля. — Суть не в моих лекциях и не во мне, — продолжил Пауль хриплым от боли голосом. — Если человека можно приговорить и арестовать за вопросы, которые он задаёт власти, то проблема не в человеке. — Он обернулся на своих студентов, игнорируя, как изменилось лицо судьи. Последние слова прозвучали негромко. Но в наступившей тишине их услышали все. Даже те, кто очень не хотел слышать.

***

К моменту, когда судья объявил перерыв оконченным, в зале стало душно. Никто не разговаривал. Лилиана не делала записей. Её блокнот лежал раскрытым на коленях, ручка застыла между пальцами. Последняя строчка обрывалась на середине слова. Она давно перестала следить за ходом заседания. Теперь она просто смотрела на Пауля. Смотрела так, словно пыталась запомнить каждую черту его лица, каждую морщинку, уловить каждый вдох. Эдмунд смотрел в одну точку перед собой. Со стороны могло показаться, что он сохраняет спокойствие. Но мышцы его челюсти были напряжены так сильно, что на скулах проступили резкие тени. Он не двигался уже несколько минут. Не моргал. Не менял позы. Только пальцы правой руки медленно сжимались и разжимались на подлокотнике кресла. Сешафи нервно постукивала носком ботинка по полу, Ритм становился всё быстрее. Она пыталась остановиться, но через несколько секунд начинала снова. Её взгляд метался между судьёй, прокурором и Паулем. В глазах горела та самая ярость, которая появляется, когда человек понимает, что ничего не может изменить. Паниви перестала её одёргивать, сидя непривычно тихо с опущенной головой и сложенными на коленях подрагивающими пальцами. Астигар сидел неподвижно, сцепив пальцы с Эмерисом так крепко, что давно перестал чувствовать собственную руку. А Эмерис не пытался освободиться, наоборот — стискивал руку Астигара в ответ. Все ждали слов, которые давно были написаны, ждали неизбежного. Судья открыл папку. Шелест бумаги прозвучал оглушительно громко. Несколько листов перевернулись один за другим. Воздух словно загустел. Несмотря на высокие потолки и открытые окна, дышать было тяжело. Запах старого дерева, бумаги, чернил и человеческого напряжения смешался в невыносимую смесь. Казалось, даже стены чувствовали, что сейчас произойдёт что-то непоправимое. — Суд рассмотрел представленные материалы дела, свидетельские показания и доводы сторон. — Голос оставался ровным и безразличным. Таким усталым чиновничьим голосом зачитывали десятки подобных документов. Судья продолжил читать. Слова текли одно за другим, холодные, официальные и безликие.  Астигар не слышал половины из них. Они растворялись в шуме крови в ушах. Сердце билось так громко, что заглушало всё остальное. «Закон», «государственная безопасность», «угроза общественному порядку», «экстремистская деятельность», что-то еще, что-то бессмысленное и чудовищное.  Каждое слово звучало как издевательство или плохо написанная пьеса, в которой все давно знают финал, но всё равно обязаны досмотреть до конца. И, наконец, прозвучала единственная фраза, которую услышали все. — Приговорить Пауля Клеменса к смертной казни через расстрел. Зал взорвался криками.