Чужие среди своих

Тареата, г.Берингар,

следственный изолятор №11,

июль, 830г.

Дверь зала суда захлопнулась за его спиной с тяжёлым металлическим лязгом. Звук прокатился по коридору и затих где-то в глубине каменного здания, поставив окончательную точку. Шум и крики вместе с голосами журналистов и возмущениями студентов остались по ту сторону. Там же осталась Сешафи, которая наверняка снова пыталась спорить с охраной. Всё это быстро растворилось в длинных каменных коридорах, а после в закрытой повозке без окон, куда его посадили двое конвоиров. Наручники болезненно впивались в запястья при каждом шаге, движении и особенно резком повороте. Рёбра ныли сильнее чем раньше. После нескольких часов на ногах боль стала почти невыносимой, но он не позволял себе согнуться. Сейчас ему почему-то казалось важным сохранить прямую спину, как будто так он сохранял достоинство приговоренного на смерть. В коридоре следственного изолятора, куда его доставили сразу после суда, пахло сыростью, пылью и старой краской. За узкими окнами сгущались сумерки. Пауль вдруг подумал, что больше никогда не увидит университет, свою кафедру, книги в кабинете и студентов. Астигара, который вечно задавал неудобные вопросы и не принимал ответы на веру. Сешафи, перебивающую преподавателей спорящую даже тогда, когда была согласна. Эмериса, который всегда выглядел так, словно уже прочитал учебник на десять лет вперёд и теперь терпеливо ждал, пока остальные догонят его мысли. Паниви, которая с удовольствием слушала любыен лекции. Перед глазами на мгновение вспыхнули десятки мелких воспоминаний: смех в коридорах, запах бумаги и чернил, солнечный свет на старых деревянных партах, обычные дни, которые раньше казались чем-то само собой разумеющимся. И самой болезненно мыслью оказалось именно это, а не смертный приговор, наручники или всепоглощающий страх несправедливо осужденного. У него отняли обычную жизнь, к которой он так стремился, сколько себя помнил. — Постойте, — хрипло позвал Пауль, войдя в свою камеру. Конвоиры отреагировали не сразу. Один из охранников раздражённо дёрнул его за локоть и рявкнул: — Двигайся. — Я хочу воспользоваться правом последней просьбы, — выпалил Пауль прежде, чем подумал, как именно лучше сформулировать просьбу. Собственный уверенный голос звучал как со стороны, он не верил, что мог говорить в такой ситуации настолько спокойно. Оба мужчины переглянулись. Тот, что постарше, устало вздохнул. — И чего ты хочешь? Пауль на секунду задумался. Увидеться с кем-то уже не получится, да и не стоит лишний раз причинять боль себе и другим. Они и так натерпелись. И он тоже натерпелся. Он слишком хорошо представлял, чем закончится такая встреча, если ее допустят. Так что лучше письмо, несколько начирканных слов. — Бумагу и ручку, — выдохнул Пауль. — Зачем? — не понял старший конвоир, уперев руку в бок и незаметно коснувшись висевшей на поясе дубинки. — Хочу написать письмо, — устало объяснил Пауль, еще не зная, кому именно оно будет адресовано. — Любовное? — усмехнулся младший охранник, но Пауль проигнорировал. Старший охранник долго смотрел на него. На мгновение Паулю даже показалось, что тот согласится и что в мире ещё осталось место для обычного человеческого сострадания. А в голове звучал голос Сешафи, которая могла переубедить весь мир одной лишь силой своего характера. Но с каждой секундой мимолетные воспоминания и иллюзии растворялись в длинных пустых коридорах, становилось всё тише, пока все звуки не превратились в едва различимый гул. Его жизнь закрыли за несколькими дверьми сразу. Где-то капала вода. Под подошвами хлюпала жидкая грязь. Интересно, как давно здесь не убирались?.. За узкими решетчатыми окнами сгущались сумерки, окрашивая стены в холодные серо-синие оттенки. Пауль машинально посмотрел наружу. — Отказано. Сердце дрогнула. Пауль горько усмехнулся: как наивно было с его стороны полагать, что ему позволят оставить в этом мире после себя хоть что-то. младший конвоир скривился, отвернувшись, а старший покачал головой. Они даже не спросили у верховного командования или у кого там принято спрашивать подобные мелочи. Ответ прозвучал сразу, слишком уверенный для военного, незанимавщего никакую значимую должность. На морщинистом лице не отражалось ни тени насмешки, только бесконечная усталость, и складывалось ощущение, что от своей работы он устал так же сильно, как Пауль — от тюремной камеры. — На каком основании? — неохотно спросил Пауль. — По распоряжению сверху. — Конвоир произнёс это без злости, даже виновато, явно понимая, насколько бессмысленно звучит ответ. Пауль медленно выдохнул. Конечно. «Сверху» все предусмотрели. Значит, встретиться с кем-то ему бы не дали в любом случае. Он опустил взгляд на собственные руки, подметив, как запястья сильнее покраснели от наручников. А потом тихо пробормотал, не поднимая головы: — Понятно. Больше он ничего не сказал. Старший охранник задержался на секунду дольше остальных, будто хотел что-то добавить, извиниться или пожелать удачи, а может, сказать, что всё это неправильно. Но в итоге лишь отвёл взгляд. Его втолкнули внутрь. Замок щёлкнул почти сразу.

***

Тареата, г.Берингар,

особняк Юргенов,

июль, 830г.

Рассвет наступил слишком быстро. Они не спали, никто из них. всю ночь они провели у Юргенов, глядя на пустую улицу за окном. Небо постепенно светлело, окрашиваясь в грязно-серые оттенки. Под утро Сешафи задремала на пару часов прямо в кресле. Паниви накрыла её пледом и сидела рядом, листая вчерашнюю газету, хотя не прочитала ни строчки. В доме стояла тяжёлая тишина, какая появляется после уже случившейся катастрофы. Посреди ночи к ним пришел Азариас, поселившейся в квартире Астигара и Эмериса вместе с Джиневрой, спасенной им девушки во время одного из митингов, и прицессой Анастасией, которая уже не принцесса вовсе, но и Астигар, и Эмерис продолжали ее так называть про себя.С первыми лучами солнца в дом вернулись Лилиана с Эдмундом с ошеломляющей новостью, которую Астигар и Эмерис, стоя на площади, молча пытались осознать и принять. За ночь они постарели на несколько лет. По крайней мере иначе объяснить их внешний вид не получалось. Еще несколько часов назад шаги Эмериса нервно раздавались в коридоре, и Астигар сразу понял: что-то случилось. Помимо приговора профессора Клеменса. Они все были настолько изможденными, что могли в любой момент замертво рухнуть. — Мы нашли судью, — произнесла вошедшая Лилиана. Сешафи мгновенно проснулась. Паниви подняла голову. Астигар медленно встал. Все было понятно еще до того, как они объяснят, что произошло, и все же они не хотели верить. — Где он? — выпалил Эмерис, затормозив. Лилиана не ответила. Она дошла до ближайшего кресла и рухнула в него, словно силы окончательно оставили её. Эдмунд остался стоять. Несколько секунд он молчал, глядя в пол. — В следственном изоляторе, — ответил Эдмунд, едва различимо шевеля губами. Складывалось ощущение, что он молчал слишком долго. Или наоборот — слишком громко и долго кричал. Эмерис невесело усмехнулся с болезненной нервозностью. — Что? — переспросила Паниви. — Его арестовали, — пояснила Лилиана, потерев ладонями лицо. — Когда? — резко спросил Астигар. — Ночью перед заседанием, — произнес Эдмунд, пройдя следом за женой. Что-то тяжёлое провалилось внутри. Значит, они знали заранее, планировали и готовились. И суд действительно стал всего лишь декорацией к творимому властью беспорядку, перешедшему в террор. Лилиана и Эдмунд вымотанные до такой степени, что становилось сложно дышать, переглянулись, но ничего не сказали. Пояснения потеряли необходимость уже давно, просто они изо всех сил старались объяснить происходящее и дать логическое основание каждому акту насилия. С каждым днем получалось все хуже и хуже. Злость пронзила грудь Астигара. Со стиснутыми зубами он резко развернулся к окну, чтобы никто из присутствующих не заметил, насколько он разбит. Ричард отказался помогать, и теперь Астигар невольно задумался, смогли бы они спасти жизнь профессору Клеменсу, если бы Ричард заботился о чем-то кроме сопротивления? Или Ричард был прав, жертвуя единицами ради всех остальных?.. — За что? — Сешафи резко поднялась на ноги. — За коррупцию, — выдохнула Лилиана с грустной усмешкой, какая появлялась на ее лице в самых безвыходных ситуациях. Сешафи истерично рассмеялась и переспросила: — Коррупцию? То есть они арестовали человека за взятку, чтобы посадить другого человека по сфабрикованному делу? — уточнила она, приблизившись к Эдмунду и Лилиане. — Да, — кивнула Лилиана. — Какая прелесть. — С губ Сешафи вновь сорвался истеричный смешок, а губы задрожали. Она могла расплакаться в любой момент, но не успела, потому что Астигар быстро вмешался: — Когда казнь? — Сейчас. — Эдмунд махнул в сторону выхода. Тишина снова накрыла комнату. Настало время выдвигаться. Где-то за окном проехал первый утренний трамвай, а следом раздалось ржание лошадей и стук колес кэба. Начинался новый день. Для Пауля Клеменса — последний.

***

Тареата, г.Берингар,

площадь Дорнстадт,

июль, 830г.

Площадь пустовала, лишь редкие зеваки проходили мимо, а останавливась знающзие, чего ожидать в ближайшее время. Несколько человек пришли молча, и Эмерис узнал в них студентов. Они стали плечом к плечу, глядя вперед в ожидании начала. Эмерис стоял рядом с Астигаром и чувствовал, как холодный утренний ветер пробирался под воротник рубашки. Небо затянули низкие серые облака. Казалось, солнце сегодня вообще не собиралось показываться. Они выбрали такое время, чтобы избежать бунтов? Или просто хотели поскорее разделаться с первым осужденном на смерть?.. Эмерис мотнул головой. Это уже не имело значения. Слева замерли Сешафи и Паниви, придавшись друг к другу. Чуть впереди остановились его родители: отец прижимал мать к себе с отчаянной нежностью. Никто из них не плакал, будто слёзы остались где-то далеко позади, а за ночь закончились не только силы, но и сама возможность плакать. Астигар тоже молчал. За всё утро они почти не разговаривали. Только однажды Эмерис почувствовал, как его пальцы нашли его ладонь и больше не отпустили. Вдалеке послышался шум. Эмерис поднял голову, присмотревшись. По площади двигался конвой. Солдаты в черной форме шли ровным строем с винтовками наперевес. Так обычно сопровождали глав государств или важных чиновников, а не человека, идущего на смерть. Безупречный порядок в стране с безупречным хаосом. Эмерис невесело усмехнулся, сильнее сжав ладонь Астигара. Пауль шёл в центре без наручников и цепей, не пытаясь сопротивляться. Издалека он выглядел удивительно спокойно. Спокойнее большинства людей на площади. Спокойнее самого Эмериса. На мгновение Эмерису показалось, что профессор шел на очередную лекцию. Вот сейчас он поднимется на кафедру, откроет конспект и поправит очки. Спросит, готовы ли они, и напомнит, что сегодня им предстоит начать новую тему. Горло болезненно сжалось. Рядом шумно выдохнул Астигар. Сешафи опустила голову. Паниви обняла её за плечи. Когда конвой остановилася, по площади прокатился тревожный шёпот и вмиг стих. Весь Берингар одновременно затаил дыхание. Офицер в кителе верховного командования зачитал приговор, но Эмерис не слышал слов. Он видел только расплывчатую фигуру профессора Клеменса. Прямая спина, грязные спутавшиеся волосы, неестественная худоба. Его вообще кормили там?.. Хотя кормить того, кто обресчен умереть, не имело смысла. Эмерис вздрогнул, когда Пауль поднял голову и посмотрел на серое небо. Через секунду его затуманенный взгляд опустился на площадь, и профессор Клеменс посмотрел на них, своих студентов, тех, кто сделал все, что было в их силах, и все равно этого оказалось недостаточно. Эмерису показалось, что их взгляды встретились, но они стояли слишком далеко. На одно короткое мгновение Пауль улыбнулся. Так же, как улыбался на лекциях, когда кто-то задавал хороший вопрос, видел искренний интерес или гордился ими. У Эмериса перехватило дыхание. Астигар рядом вздрогнул настолько резко, что Эмерис невольно сильнее сжал его руку. По площади пронёсся холодный и громкий голос офицера. Солдаты подняли винтовки. Эмерис закрыл глаза, но всё равно продолжал видеть Пауля, аудиторию, раскрытые книги и старые конспекты и слышать лекции, вопросы и споры. Офицер приказал: — Огонь!