Чужие среди своих

Тареата, г.Берингар,

улица Тихих ступеней, дом 82, квартира 3,

июль, 830г.

Паниви сожгла завтрак. Не сильно и не до углей, она всего лишь забыла про сковородку на несколько минут, засмотревшись в одну точку над плитой, а яичница тем временем подгорала с невероятной скоростью. Запах гари наполнил маленькую кухню раньше, чем она осознала, что случилось. Дым поднялся от плиты к потолку, и она закашлялась, прикрыв ладонью лицо. Их маленькая квартирка за время жизни в Тареате пережила много катастроф, включая открытые окна во время дождя, расстрел мирных граждан во время митингов, проходивших не так далеко, зиму и начало нового года, когда расстреляли королевскую семью… — Проклятье, — выдохнула Паниви, поспешно сняв сковороду с огня и швырнув ее в раковину с несвойственным ей раздражением. Сешафи подняла голову от стола. Перед ней лежала раскрытая книга, но страниц она не переворачивала с момента, как они пришли на кухню, собравшись позавтракать, а Паниви монотонно сказала, что все приготовит. Недолго Сешафи смотрела на напряженную спину Паниви, а после с трудом поднялась. С казни профессора Клеменса прошел всего день, а ощущение, будто минула вечность. Сешафи на негнущихся ногах подошла к жене, коснувшись кончиками пальцами ее талии, и Паниви вздрогнула, резко обернувшись. — Всё сгорело? — тихо спросила Сешафи. — Нет. — Паниви кивнула в сторону раковины, где на темной сковородке выделялась подпаленная яичница. — Жаль, — на выдохе ответила Сешафи, попытавшись улыбнуться и хихикнуть как раньше, но вышло паршиво. Паршивее, чем она думала. — Это была попытка пошутить? — удивленно спросила Паниви, приподняв брови. Ее губы дрогнули в попытке улыбнуться, но вмиг челюсть свело, и она стиснула зубы. — Возможно. — Сешафи пожала плечами, обняв ее за талию. — Очень плохая попытка. Они знали, что попытка плохая. Ужасная. Отвратительная. На кухне снова повисла тяжелая и непривычная тишина, какая повисала в их доме лишь раз, когда бабушка Сешафи умерла, от старости и с улыбкой на губах, абсолютно счастливая, что вся ее семья рядом. Сешафи тогда рыдала так громко, что Паниви думала, они все оглохнут. А когда Сешафи выплакала все слезы, их дом погрузился в молчание, от которого бросало в холод. Паниви не думала, что тишина может настолько раздражать. Она рывком включала воду, и от раскаленной сковородки пошло жгучее шипение. Перед глазами сразу всплыло лицо Пауля, здание суда и его каменные ледяные стены, в которых было нечем дышать. Паниви сглотнула. Зал суда внушал бессилие больше выстрелов… В ушах загудело так, как загудело во время казни, когда конвой прицелился, сняв ружья с предохранителей. Утренний холод вмиг отступил, уступив место жаркому страху, от которого ломило все кости. Паниви закусила губу, схватив Сешафи за руки и прижав их к своему животу. Внутри все крутило, ее затошнило. Сешафи вскинула голову, посмотрев на обнаженную шею Паниви, усеянную татуировками. Сегодня она забрала множество тонких косичек в высокий хвост, и это создавало ощущения беспорядка там, где всегда царил порядок. Сешафи хмыкнула, покосившись на окно, откуда доносилось непривычно много звуков для раннего утра. На улице было непривычно многолюдно. Паниви развернулась к ней лицом и порывисто обняла, уткнувшись в лохматую макушку. Кажется, завтрак откладывался. Кажется, стоило выбраться в ближайшую пекарню или чайную, потому что готовить самим сегодня они не в состоянии. Как и вчера, когда каждая трижды подходила к плите и трижды портила все продукты. — Пани, — шепотом позвала Сешафи, нахмурившись и подавшись к окну. В голове мелькнула абстрактная мысль, что люди не просто спешили по делам. Паниви подалась к окну следом, и вскоре обе остановились стены рядом с деревянной крепкой рамой. Сначала они решила, что ошиблись. Люди двигались по улице медленно, почти без разговоров, плакатов или громких лозунгов. Многие несли цветы, у кого-то Паниви заметила газеты с вчерашним заголовком. Они молча наблюдали за шествием. Сешафи распахнула окно и выглянула. В лица сразу ударила утренняя прохлада, блеснул яркий солнечный луч. Мимо их дома прошла группа студентов, совсем молодых, скорее всего первокурсников. Паниви разглядела там девушку, которая как-то раз чуть не сбила их с Сешафи с ног, когда опаздывала на лекцию и чуть не плакала от волнения. Она слабо улыбнулась и перевела взгляд на пожилую женщину в черном, рядом с которой шел мужчина с тростью. Их преподаватели, женщина, профессорка философии, и ее муж, профессор экономики. Огромная колонна медленно проходила мимо. Сколько там было людей? Сотни, тысячи? Паниви выглянула, надеясь увидеть конец колонны, но не увидела. За профессорами, мистером и миссис Гирард, шли их с Сешафи однокурсниками и, кажется, их родители, и еще кто-то… Люди. Множество людей. Весь город постепенно выходил на улицу. — Это из-за Пауля, — тихо сказала Сешафи. Паниви молча кивнула. Горло болезненно сжалось. Она не ожидала ни подкативших слез, ни увидеть столько людей. Быстро заморгав, Паниви обернулась, пытаясь найти в доме цветы, но увидела лишь кактус в горшке, который они привезли из дома. — На Шай-Ране такого бы не случилось, — пробормотала Паниви. — Потому что на Шай-Ране не расстреливают преподавателей, — быстро ответила Сешафи. Внизу кто-то положил букет цветов на ступени закрытого книжного магазина. Кажется, сюда Пауль заходил, когда они порой пересекались перед началом занятий?.. Точно. Паниви вспомнила, как однажды осенью они втроем застряли в отделе научной литературы и опоздали на занятия. Рядом со входом в книжный остановились ещё несколько человек. — Как думаешь, будут похороны? — вдруг спросила Сешафи, и ее вопрос застал врасплох. —Политзаключённых вообще хоронят? Я имею в виду… Мы же читали об этом. О революциях, диктатурах, казнях, но там ни слова не было о похоронах. — Сеша... — Пани нервно сцепила руки. — Я серьёзно. В книгах такие вещи воспринимались иначе: они были частью далекой истории, происходившей с другими людьми, давно умершими, и в других странах, а не пронизывали настоящее со всех сторон. В книгах всегда находилось место между казнью и следующей главой: несколько страниц, несколько лет, иногда десятилетия. Но никто никогда не писал о том, что происходит на следующее утро после расстрела. Сешафи поняла все без слов. В учебниках писали о политике, диктаторах, завоеваниях и революционерах, но там ни слова не говорилось об обычных жертвах режимов, которые погибли не за идею, а по ошибке или воле возомнивших себя богами самодуров вроде Герхарда Латгердиса. Сешафи медленно села на подоконник. Внизу продолжали идти молчаливые и упрямые люди с цветами в руках. одна девушка подняла голову, посмотрев на Сешафи и Паниви и кивнула им, показав две алые гвоздики. Сешафи и Паниви кивнули ей в ответ и показали четыре прижатые друг к другу пальца с большим, приложенным к раскрытой ладони. Знак мира на Южных островах. Или пожелание благополучия. — Думаешь, ему было страшно? — прохрипела Сешафи, провожая ту девушку задумчивым взглядом. Паниви долго не отвечала. Было ли страшно обычному профессору истории, когда его вели на плаху?.. А кому не было бы страшно?.. Даже самые смелые могли потерять самообладание перед лицом смерти. Она тихо ответила: — Да. — Мне тоже было бы страшно. — Сешафи опустила взгляд. — И мне, — едва слышно согласилась Паниви, обняв ее за плечи. — Он так и не вернул мне книгу, — вдруг выпалила она, не понимая, что и зачем сказала. — Что? — не поняла Сешафи. — Какую? — По истории Южных островов. Я ему дала ее еще зимой, — ответила Паниви. — Он обещал прочитать ее за неделю. За окном продолжали идти люди. А Сешафи с отчаяннием и теплом прижалась к Паниви, вцепившись в нее как в спасательный круг. Слезы они вылили вчера. Сейчас слез уже не осталось, но осталась поломанная надежда и вера в будущее, главное, чтобы это будущее протекало не в Тареате. Впервые после казни Пауля Паниви подумала, что, возможно, город тоже не собирается молчать.