Чужие среди своих

Тареата, г.Берингар,

книжный магазин «Лампа и перо»,

июль, 830г.

Из книжного магазина Адонис вышел в прекрасном настроении. Руку оттягивал бумажный пакет с тремя новыми книгами по военной стратегии, истории революционных движений и истории государственных переворотов последних двух столетий. Последняя самая толстая и тяжелая выделялась на фоне двух других, и Адонис невольно опускал взгляд, глядя на корешки. О государственных переворотах он купил исключительно из-за впечатляющего и громкого названия. Стопка опасна накренилась в сторону, и Адонис поудобнее перехватил ручки пакета, который удерживал их вес не иначе, как чудом. Его повело в сторону, он уперся в перила мостовой, полнящейся людьми. Множество людей проходили мимо со скорбными лицами с цветами в руках. Адонис насчитал уже человек пятнадцать с алыми гвоздиками, но также заметил девушек с желтыми тюльпанами и мужчину с бордовыми розами. Адонис прищурился: мостовая не просто полнилась, она переполнялась людьми в траурных одеждах, но он не видел плакатов и не слышал лозунгов. Митинги так не выглядяли, по крайней мере на его памяти. Хмыкнув, он шагнул вперед и врезался в парня, прошедшего мимо. Пакет с книгами задел забор мостовой и порвался. Книги выпали одна за другой, и Адонис, шикнув, кинул в спину парню ругательство, а после поспешил поднять покупки. — Осторожнее, — раздался спокойный голос совсем рядом. Адонис вздрогнул, сразу узнав, кому этот голос принадлежал. Он поднял взгляд, не успев подобрать книги, и тут же пожалел об этом, чувствуя, как лицо залила краска. В смущении он вновь опустил взгляд, хотел схватить первую книгу, но Кахир Веласкес опередил его. Уверенный, собранный и безупречно одетый, на этот раз в обычную гражданскую одежду, Кахир Веласкес аккуратно поднял все три книги и медленно, с тщательным вниманием, почти дотошно просмотрел обложку каждой. Брови поползли вверх, лицо приобрело удивленный оттенок, а губы едва заметно дрогнули в слабой улыбке. Рядом с ним Адонис почувствовал себя неразумным ребенком. — Благодарю, — быстро произнёс он, принимая книгу обратно, когда Кахир протянул стопку. — Занимательное чтение, — заметил Кахир с той легкой улыбкой, какая появилась у него пару секунд назад. — Считаю необходимым расширять кругозор. — Адонис немедленно выпрямился, прижав книги к себе. Кахир выдержал паузу. Мимо продолжали идти люди, и Адонис постоянно поглядывал на шедших. Он читал в некоторых учебниках, что после казней граждане порой выходят на митинги, но это не походило на митинг, только на похоронное шествие. О казни Адонис узнал уже после того, как та состоялась. Последнее время полностью погруженный в учебу, он не всегда успевал следить за новостями, а отец не торопился делиться с ними даже такими важными событиями как первая казнь. По спине Адониса пробежала дрожь, ему стало не по себе, но он не уловил причины: присутствие Кахира так влияло на него, холодность отца или проходящие мимо люди с цветами. — Разумеется, — наконец, ответил Кахир. От снисходительной этой интонации стало неловко, будто его только что очень вежливо высмеяли. Адонис кашлянул и поспешил оправдаться, не понимая, что никакое оправдание не изменит мнения Кахира: — Сейчас важно понимать политические процессы. — Он сильнее прижал книги к себе, стиснув пальцы на корешках до побелевших костяшек. — Несомненно, — согласился Кахир, глянув куда-то поверх горизонта. — И исторические закономерности, — добавил Адонис, проследив за его взглядом, но не увидел ничего, кроме привычного пейзажа Берингара и неровной колонны шествующих. — Безусловно. Адонис нахмурился. Разговор явно шёл не по плану, а Кахир вел себя и выглядел человеком, который разговаривал с ребёнком, решившим объяснить устройство мира, и с каждым новым словом Адониса его вид становился все более отстраненным. Он внимательно наблюдал за людьми, их лицами, одеждой и цветами, рассматривал их открывающиеся рты, словно читал по губам, улавливал настроение толпы и выжидал. Слабая улыбка исчезла с лица Кахира так же быстро, как появилась, а между бровей пролегла морщинка. И Адонис внезапно понял: Кахир вышел сюда не случайно, он пришел посмотреть, оценить и запомнить, как генерал, изучающий поле будущего сражения. Вдоль мостовой появлялись вооружённые солдаты. Сначала Адонис не обратил на них внимания. Последние месяцы военные встречались по всему Берингару слишком часто, чтобы вызывать удивление. Но эти не стояли на постах и не патрулировали улицы. Они наблюдали, как наблюдал Кахир. Неспешно двигались вдоль колонны. Останавливались, с кем-то переговариваясь. Адонис заметил молодого парня с букетом белых лилий. Солдат что-то сказал ему, схватил за локоть и отвёл в сторону. Парень не сопротивлялся, лишь растерянно оглянулся на толпу и позволил увести себя к чёрному кэбу, стоявшему возле перекрёстка в конце мостовой. Через несколько минут произошло то же самое с пожилой женщиной. Потом ещё с кем-то. Никаких криков, никакой паники. Всё выглядело буднично, но их же не могли просить отойти для короткого разговора?.. Но лица солдат оставались слишком серьёзными, а руки слишком часто лежали на кобурах. Адонис вновь перевел взгляд на Кахира Веласкеса. — Они кого-то ищут? — нахмурившись, уточнил Адонис. — Нет, — коротко и уверенно ответил Кахир. — Тогда зачем?.. — тихо спросил Адонис, прикусив язык. Он должен был понимать такие вещи сам, без помощи человека, которым восхищался. А он задает слишком много глупых вопросов, наверняка, отвлекая Кахира от важных дел. На этот раз Кахир ответил не сразу. Ветер донёс запах цветов и влажной мостовой. Утро уже было в самом разгаре, выходной выдался слишком солнечным, и Адонис постоянно щурился. Когда прозвучал ответ Кахира, Адонис уже решил, что разговор окончен. За это время увели еще четверых. — Напоминают о последствиях. По спине Адониса пробежал холодок. Он снова посмотрел на колонну: люди продолжали идти вперёд, теперь к скорби прибавилась тревога. Кто-то перешептывался, другие нервно оглядывались и тормозили, глядя на солдат, а третьи стискивали букеты с такой силой, что стебельки ломались. Солдаты появлялись то тут, то там. Один остановил мужчину средних лет и что-то спросил. Другой внимательно проверял документы у молодой девушки. Третий просто стоял посреди мостовой, заставляя людей обходить себя. шествие продолжалось. Натянутая струна должна была вот-вот лопнуть. Адонис поудобнее перехватил книги и нервно спросил: — Думаете, это поможет? — Он кивнул на людей с цветами. — Шествия, демонстрации и знаки памяти. На несколько секунд воцарилось молчание. Кахир посмотрел на колонну под другим углом, задержав взгляд на женщине, которая несла небольшой портрет Пауля Клеменса. Уголки губ снова дрогнули. — Нет, — спокойно ответил он. Ответ оказался настолько быстрым и уверенным, что Адонис растерялся. Адонис открыл рот, собираясь возразить, но не нашёл слов. Это не предположение и не мнение. Это общеизвестный факт. Он снова всмотрелся в людей: черные ленты украшали одежды тех, кто не надел черное. Впереди раздалась тихая грустная песня, и другие подхватили ее неуверенным шепотом. — Совсем? — переспросил Адонис. — Совсем. Ему не понравился этот ответ, но вовсе не потому, что он оказался жестоким, а потому что Кахир произнес его без колебаний. В груди поселилась неуверенность, название которой Адонис не нашел. Ему не в чем было сомневаться. Его отец и генерал-полковник Веласкес несомненно правы. Но тогда почему сердце так болезненно сжималось?.. — Тогда зачем они это делают? — выпалил Адонис прежде, чем успел подумать, и тут же прикусил язык, отругав себя за наивность. — Потому что люди редко выходят на улицы ради победы, — нетерпящим возражений тоном ответил Кахир. — А ради чего? — Адонис нахмурился. Лучше бы они обсуждали купленные им учебники, а не… Чем бы это ни было, он больше не желал обсуждать это. — Чтобы не чувствовать себя трусами. Ответ прозвучал без злости и насмешки, а скорее устало, тоном, каким обычно говорили мудрые люди, разбирающиеся в жизни. Так говорили о чем-то хорошо понятном и очевидном. Кахир отвечал не на вопрос, а констатировал истину. Но Адониса вдруг пронзила мысль, что он не знал, кто прав. Кахир поправил манжету рубашки и, вытащив, посмотрел на карманные часы. Несколько долгих секунд он смотрел на маленький циферблат, и в глазах мелькнуло понимание. Адонис сглотнул подступивший к горлу ком, бегло глянув на шествие. Он почувствовал себя трусом, потому что он бы ни за что не вышел на такое шествие. Кто бы ни умер. — Вам лучше идти домой, Адонис, — вдруг произнес Кахир и спустя недолгую паузу пояснил: — Сегодня в городе будет неспокойно. Впервые за весь разговор голос Кахира прозвучал по-настоящему серьёзно, без снисходительности или вежливой отстраненности. Внутри все неприятно сжалось. Уточнять Адонис не стал, хотя миллион вопросов завертелось на языке. Что знал Кахир, к чему готовился и зачем пришел сюда? Что должно было случится? И неужели «неспокойно» означало то, что снова будут стрелять? С момента, как Адонис восторгался жестоким решением расстрелять мирных граждан, прошло время, и сейчас он уже не был так уверен в том восторге. Но все еще восхищался Кахиром Веласкесом наравне со своим отцом. Кахир окинул внимательным взглядом мостовую, словно проверял, все ли фигуры заняли свои места на шахматной доске, а после коротко кивнул Адонису на прощание и ушел, растворившись в толпе так же спокойно, как появился. Несколько секунд Адонис смотрел ему вслед. «Сегодня в городе будет неспокойно». Он повторил про себя тревожное объяснение и, невольно оглянувшись на колонну людей, поторопился домой. Впервые за шестнадцать лет ему захотелось оказаться подальше от Берингара.

***

Тареата, г.Берингар,особняк Юргенов,июль, 830г. Астигар не мог усидеть на месте. Он уже третий раз за последние десять минут прошёлся из одного конца библиотеки в другой и теперь стоял у окна, наблюдая за шествием внизу. Людей становилось всё больше, улица полнилась цветами и гражданами в траурных одеждах. Отсюда они казались яркими пятнами на фоне серого города — в основном черные и красные, но встречали и желтые, и белые мазки. Не происходи это с ними, Астигар счел бы пейзаж достойным картины и принялся за первые эскизы. Он замер и задержал дыхания, наблюдая, как двое военных в черной форме подошли к старику, несшему красные гвоздики, перевязанные черной лентой. После небольшого диалога на руки старика надели наручники, вынудив выбросить цветы, и увели под руки в неизвестном направлении. — Они уже начали аресты, — глухо произнёс Астигар. Эмерис оторвался от газеты, которую мозолил глазами последние полчаса, изредка поглядывая на Астигара. Пальцы сжали газету сильнее необходимого, спину сковало напряжение. Эмерис медленно выдохнул. Зная Астигара, он было уверен, что тот считал каждого арестованного у него на глазах и оттого вел себя еще нервознее. Отвечать не имело смысла. Если они выйдут на улицу, их тоже наградят наручниками и арестуют в ту же секунду, как только хоть один из них покажется на глаза военным. Для этого не нужно быть ни всевидящим, ни даже магом разума. Эмерис отложил газету, буравя спину Астигара нтревожным взглядом. — Вон, посмотри, — резко бросил Астигар через плечо. — Это уже девятнадцатый человек за последние несколько минут. — Он указал вниз. Возле перекрёстка двое солдат остановили молодого парня с букетом лилий и увели в сторону. Парень не сопротивлялся. Только растерянно оглянулся через плечо на своих друзей или коллег. Рядом происходило то же самое ещё с несколькими людьми, без криков и насилия. По крайней мере пока что. И все же это происходило достаточно заметно. Астигар отвернулся от окна, прислонившись к подоконнику и скрестив руки на груди. Они посмотрели друг другу в глаза. О казни Пауля никто из них не произнес ни слова, но ранним утром по возвращению домой они вцепились друг в друга настолько отчаянно, будто их самих со дня на день казнят. Весь вчерашний день Астигар и Эмерис провели в спальне, лежа в объятиях друг друга и не разговаривая, лишь изредка срываясь на печальные касания и отчаянные поцелуи, в которых не было ни доли романтики. Внутри всё кипело. У Астигара дернулось веко, и он резко прикрыл ладонью глаза, потер переносицу и зажмурился. Еще нервного тика ему не хватало. Эмерис молча смотрел на него, чувствуя, как по телу растекалась тревожная усталость, от которой подкашивались ноги. Они нормально не спали и не ели вторые сутки. Тяжело поднявшись, Эмерис приблизился к Астигару и осторожно погладил его по спине. От каждого движения тело ныло, а где-то отзывалось тянуще болью. Им точно стоило сначала поесть, потом принять душ, а после поспать часов восемь минимум. Не меньше. — Давай уедем, — прошептал Эмерис и тут же поспешил объяснить, увидев разгневанный пылающий взгляд Астигара. — Всего на день. Возьмем Сешу и пани, позовем Азариаса с Джиневрой и Анастасией. И уедем за город, в лес или в горы. Совсем недалеко. — Сейчас? — напряженно выдавил Астигар, не понимая ни смысла предложения, ни половины слов, сказанных Эмерисом. — Именно сейчас. — Эмерис едва заметно улыбнулся усталой, вымученной улыбкой. — Всего на один день, — повторил он с несвойственным им давлением и желанием склонить Астигара на свою сторону, будто они встали на разных краях шахматной доски. — Эймс... — тяжело выдохнул Астигар, привалившись к нему и положив голову на плечо. — Мы не можем просто сбежать. — Это не побег. — Эмерис коснулся его головы, пропустив между пальцев растрепанные и грязные волосы Астигара. — Это один день передышки. Нам это нужно, Асти. Нам всем. На языке вертелось столько аргументов против этой идеи, что Астигар не понимал, какой озвучить первым. Один день — это так много. За один день можно стереть весь город, если не всю страну. Что если именно в этот день они уедут? Что если они опять не успеют?.. Астигар открыл рот, но не смог вымолвить ни слова. Вся злость мигом испарилась. Он так сильно устал. А один день без политики, арестов и казней звучал как сказка, недостижимая и далекая. Астигар обернулся, посмотрев в окно на людей с цветами и вооруженных солдат, на город, который любил, и страну, которая трещала по швам. Потом снова перевёл взгляд на Эмериса: тот выглядел не лучше его самого с залегшими мешками и синяками под глазами и осунувшимся лицом. Астигар поцеловал его в щеку, задержав губы на коже. Они устали. Все они. И Эмерис, конечно, был прав, как всегда. Один день передышки им был необходим как воздух. В конце концов, один день действительно не равнялся целому побегу, а Пауля к жизни никак не вернуть. Астигар тяжело вздохнул и ответил: — Ладно. Эмерис улыбнулся чуть заметнее. И впервые за последние несколько дней улыбка чувствовалась настоящей.