Чужие среди своих

Тареата, г.Берингар,

дом судьи Конрада Хольцмана,

июль, 830г.

Ричард Ламмерт терпеть не мог подобную работу. Ночные улицы Берингара тонули в тумане. Фонари размывались жёлтыми пятнами света, а мостовая поблёскивала после ночного дождя. Город спал, не подозревая, что этой ночью сопротивление нанесёт сразу два удара. Он остановился в тени напротив дома Конрада Хольцмана и поднял взгляд. На втором этаже горел свет: судья Хольцман уже — или ещё — не спал. Ричард вытащил карманные часы: без четверти три. По расчётам Корнелиуса Шварца в этот момент другая группа уже должна была проникнуть в следственный изолятор, где держали всех арестованных за последние несколько суток. Если всё шло по плану, первые замки уже взломаны. Ричард невесело усмехнулся, повторив про себя главную мысль: «если все шло по плану». Планы редко переживали столкновение с реальностью. Он убрал часы обратно в карман. В груди неприятно ныл, но не от страха и не от предстоящего убийства. Страх он оставил в далеком прошлом, а что такое смерть, он знал слишком хорошо. Проблема заключалась в другом: судья Конрад Хольцман не был Герхардом Латгердисом или Кахиром Веласкесом, он не отдавал приказов о расстрелах, не руководил армией и не вторгался в чужую страну. Он просто поставил подпись, после которой умер человек. Уже не один. Ричард поднял взгляд на освещённое окно. Люди вроде Хольцмана никогда не считали себя виноватыми, ведь они не стреляли, не пытали, не арестовывали, а всего лишь подписывали бумаги, но всегда удивлялись, почему потом улицы наполнялись кровью. Их руки не пачкались в крови, по крайней мере не в прямом смысле, но с них стекали кровавые реки. Ричард глубоко вдохнул холодный воздух. Сегодня кто-то должен был напомнить Конраду Хольцману, что подписи тоже убивают. Он поправил воротник черной рубашки и направился к дому. Ричард толкнул незапертую калитку и остановился, прислушавшись к тишине: ни охраны, ни псов. Он прошёл по узкой дорожке между клумбами и остановился у входной двери. Убивать Хольцмана во сне он не собирался: некоторые люди должны понимать, за что их убивают. Один из людей Корнелиуса вмиг приблизился к нему, обогнув дом с задней стороны, и молча присел перед замочной скважиной. Замок поддался быстро, пожалуй, даже слишком быстро для дома одного из самых влиятельных судей страны. Ричард усмехнулся. Похоже, Конрад Хольцман действительно верил, что закон способен защитить его лучше любых засовов. Дверь бесшумно открылась, человек Корнелиуса отдал честь и скрылся в темноте. Внутри пахло книгами, вином и старым деревом. Ричард медленно закрыл дверь за собой. Первый этаж пустовал. Полуоткрытая дверца шкафа демонстрировала осеннюю одежду, которой не пользовались несколько месяцев, на столике лежали перчатки. Он проскользнул к лестнице и поднялся на второй этаж. Каждая ступенька отзывалась тихим скрипом. На втором этаже виднелась тонкая полоска света из-под двери кабинета. Ричард не ждал, он решительно вошел внутрь, сразу вытащив револьвер. Судья Конрад Хольцман сидел за письменным столом со стопкой документов и держа бокал вина. Судья Хольцман поднял голову в тот момент, когда Ричард навел на него оружие. Несколько долгих секунд они смотрели друг на друга, потом Конрад медленно поставил бокал на стол, поняв все сразу. Его осознание проникло в Ричарда мгновенно, и он не удержался от злой усмешки: даже объяснять не придется. — Кто вы? — спросил Конрад Хольцман. — Человек, который не позволит вам убить невиновных, — ответил Ричард. — И покажет тем, кто стоит выше вас, что любое действие рождает противодействие. — Я не понимаю, о чём вы. — Лицо Хольцмана заметно побледнело. — Понимаете, — настоял Ричард. — Вы вынесли смертный приговор одномау невиновному человеку, а сейчас просматриваете еще десяток дел таких же, как убитый вами Пауль Клеменс. Конрад отвёл взгляд на долю секунды. Ричард воспользовался заминкой и медленно подошёл ближе. — Суд вынес приговор, — уверенно произнес Конрад Хольцман. — Нет. — Ричард остановился напротив стола, целясь судье Хольцману между глаз. — Вы. Тишина повисла между ними. Кабинет заливался тёплым светом настольной лампы, и в воздухе витал запах старой бумаги. Вдоль стен тянулись книжные шкафы из тёмного дерева, заполненные юридическими справочниками, сборниками законов и толстыми томами судебной практики. На полках между книгами стояли семейные фотографии в серебристых рамках, фарфоровые статуэтки и несколько наград за государственную службу. Всё здесь выглядело аккуратным, упорядоченным и спокойным, как жизнь человека, который десятилетиями считал себя частью закона, а не частью насилия. На глаза попалась раскрытая газета с заметкой о казни Пауля Клеменса, а рядом — графин с водой. В камине лениво догорали угли, наполняя комнату приглушённым теплом. Ничто в кабинете не напоминало о тюрьмах, расстрелах или политических процессах. И Ричард почувствовал незнакомую горечь: люди вроде Конрада Хольцмана никогда не видели крови. Они всегда возвращались в такие кабинеты и продолжали жить так, словно ничего не произошло, даже после подписания смертного приговора. Наконец Хольцман тяжело выдохнул и произнес: — Даже если вы убьете меня, ничего не изменится. — Он мельком взглянул на одно из семейных фото. — На мое место поставят кого-то другого. Вы что, будете убивать их всех? — спросил он почти безразлично, но от Ричарда не укрылись истинные эмоции: страх, непонимание и злость. Ричард долго смотрел на него. — Но вы ведь собрались убивать всех, кого арестовали, — ответил он. — Так почему мы не можем поступить так же? Глаза Конрада Хольцмана резко распахнулись, но он не успел вымолвить ни слова. Ричард выстрелил. Грохот выстрела расколол тишину кабинета. Голова Хольцмана дёрнулась назад. Бокал выскользнул из пальцев и разбился о пол. Судья даже не успел вскрикнуть. Тело тяжело осело в кресле, а затем медленно завалилось набок. Ричард не отвёл взгляда. Несколько секунд он стоял, прислушиваясь к собственному дыханию. В груди не было ни радости, ни облегчения, ни чувства справедливости. Только усталость. На письменном столе лежали раскрытые дела с фамилиями, жизнями и будущими смертельными приговорами. Ричард протянул руку и захлопнул папку, лежавшую сверху. Хотя бы эту подпись Конрад Хольцман поставить уже не успеет. Он убрал револьвер и направился к двери. На улице его ждала совсем другая работа.

***

Тареата, северный пригород Берингара,

недалеко от Дитмара,

озеро Ласточек,

июль, 830г.

Астигар незаметно для остальных поднялся первым и прошел в сторону воды. Он долго смотрел на озеро, потом перевёл взгляд на лесную тропинку, уходящую вдоль берега, и молча кивнул Эмерису. Тот понял без слов. — Мы ненадолго, — бросил он остальным. — Только не потеряйтесь! — крикнула вслед Сешафи, разрезавшая на пледе пирог с видом докторки, проводящей сложнейшую хирургическую операцию. — Если потеряемся, пришлём зайца за помощью, — отозвался Астигар, не оборачиваясь. Сешафи рассмеялась и буркнула что-то о том, что заяц из съест, если окажется рядом с ними без Астигара, а остальные рассмеялись. Астигар переплел их с Эмерисом пальцы и повел его к камышам, где можно скрыться от посторонних глаз и побыть немного наедине. Берег здесь менялся. Высокие сосны отступали от воды, уступая место светлому песку, густым зарослям камыша и низким кустам орешника, над которыми лениво кружили стрекозы. Озеро лежало неподвижным зеркалом, отражая голубое небо и белые облака так чётко, словно между ними не существовало границы. Лишь редкие круги на воде выдавали рыбу, время от времени поднимавшуюся к поверхности, да ветер осторожно перебирал длинные стебли прибрежной травы. Воздух пах удивительно живо: нагретой сосновой смолой, молодой листвой, влажным песком и прохладной водой. В чаще негромко куковала кукушка, ей отвечал настойчивый стук дятла, а совсем близко пролетела пара ласточек, почти коснувшись крыльями озёрной глади. Лес не требовал тишины: он сам был ею. И после Берингара с выстрелами, газетными заголовками, сиренами и нескончаемым страхом эта тишина казалась настолько непривычной, что обоим потребовалось несколько долгих минут, чтобы поверить: здесь действительно ничего не происходило. Астигар улыбнулся краешком губ и, дождавшись, пока голоса окончательно растворятся за деревьями, медленно пошёл вдоль берега. Тропинка почти сразу скрылась под густыми соснами. Здесь было прохладнее. Ветер гулял между стволами, тихо покачивая длинные ветви, а солнечный свет просачивался сквозь хвою отдельными золотыми полосами. Где-то совсем рядом стучал дятел. Над самой водой, едва касаясь её поверхности крыльями, пролетели две ласточки. Они шли молча рука об руку, глядя на расстилающийся впереди пейзаж, и у каждого накопилось слишком много невысказанных слов. Но они не решались заговорить, не желая нарушить воцарившийся покой. Легкие касания пальцев позволяли чувствовать себя свободнее. Вскоре деревья расступились, и перед ними открылся небольшой песчаный берег, скрытый высокой травой и кустами. Сюда почти не долетали голоса остальных, только плеск воды, шелест листьев и далёкое пение птиц. Астигар остановился, следом за ним остановился Эмерис. Они молчаливо решили остаться здесь на некоторое время, пока не появилась необходимость возвращаться. — Я скучаю по тебе, — прошептал Эмерис так тихо, что Астигар поначалу решил, что ему почудилось. — Мне тебя не хватает. Очень, — добавил он, когда Астигар посмотрел ему в глаза, убедившись, что слова действительно были произнесены. Они действительно проводили вместе меньше времени, чем обычно. По крайней мере, теперь их совсемстное время превратилось в бесконечный поток тревоги и страха, переплетенный разговорами о туманном будущем, к которому они стремительно приближались. Между ребер защемило и потянуло, губы Астигара приоткрылись, но он не нашел слов, способных передать всю кишащую внутри боль и душащую тоску. — Я люблю тебя, — тихо произнес Эмерис. — И буду любить тебя, несмотря ни на что. Рука Астигара взметнулась, и пыльцы аккуратно легли на губы Эмериса, призвав к молчанию. Сейчас его признания лишь ранили, разрезая швы незаживших ран и теребя старые шрамы. Эмерис поцеловал его пальцы, прижав ладонь к собственным губам. Астигар прикрыл глаза, почувствовав тёплое дыхание Эмериса на своей ладони и боясь пошевелиться, словно одно неосторожное движение разрушит хрупкий островок тишины, который они нашли посреди леса. — Не говори так, — почти беззвучно попросил Астигар. — Почему? — шепнул Эмерис. Астигар покачал головой, сам не зная, почему. Потому что каждое признание теперь могло стать последним? Потому что после Пауля он впервые по-настоящему поверил, что однажды один из них может не вернуться домой? Потому что любовь превратилась в роскошь, которую война ещё не успела отнять? — Я не хочу думать о будущем, — признался Астигар, решив не вдаваться в подробности. Тем более Эмерис всегда читал его лучше всех остальных, включая самого Астигара. — Хотя бы сегодня. Эмерис медленно убрал его руку от своих губ, но не отпустил. Вместо этого осторожно переплёл их пальцы и сделал полшага вперёд, сократив расстояние между ними. Их лбы соприкоснулись, и Астигар жадно вдохнул, ощутив нехватку воздуха. Звук походил на всхлип, но впервые за последнее время ему не хотелось ни плакать, ни кричать. Это желание невидимым призраком душило последние дни, недели, месяцы, не позволяя до конца чувствовать безграничную любовь к Эмерису и бесконечную благодарность жизни и судьбе за то, что они встретились и выбрали друг друга. — Тогда не будем, — тихо ответил Эмерис. — Давай хотя бы несколько минут побудем просто… нами. Астигар судорожно выдохнул, коснувшись кончиками пальцев щеки Эмериса, как если бы заново убеждался, что тот действительно рядом. Большой палец медленно скользнул по скуле, остановился у виска, осторожно убирая за ухо прядь светлых волос. Эмерис прикрыл глаза. Он подался вперёд первым. Поцелуй вышел совсем не похожим на прежние. Не было ни улыбок, ни влюбленности, только тихая нежность и отчаянная бережность. Каждый пытался запомнить другого до мельчайших деталей, изучив то, что не изучил за прошедшие годы. Они целовались медленно, окунаясь в отставленные сторону чувства и отдавались нежности и теплу, позволив себе не думать и не тревожиться хотя бы здесь и сейчас. Астигар стиснул плечо Эмериса, не желая выпускать и отпускать его дальше чем на полметра от себя и боясь, что иначе все сломается. Когда они отстранились, Эмерис не открыл глаз сразу. Он только вновь прижался лбом ко лбу Астигара и медленно выдохнул. — Спасибо, что ты здесь, — едва слышно произнес Эмерис. Астигар не ответил и крепко и порывисто обнял Эмериса, спрятав лицо у него между шеей и плечом. Иногда молчание говорило больше слов. Но от молчания в голове роилось столько мыслей, что Астигар сходил с ума. он зажмурился, быстро поцеловав шею Эмериса и вдохнул аромат древесно-сандалового парфюма, который они вместе выбирали ему несколько лет назад, после чего Эмерис пользовался только этой маркой. Улыбка коснулась его губ, и Астигар приподнял голову. Он не всегда отдавал Эмерису то, что тот заслуживал, а каждый раз, когда они заговаривали об отъезде, становился невообразимо жесток к ним обоим. И все же Эмерис оставался рядом, признавался в любви и заботился все больше с каждым днем. — Я почти забыл, какими мы были, — шепотом признался Астигар. Эмерис еле заметно вздрогнул. Они посмотрели друг другу в глаза, и Астигар увидел в его добром взгляде сожаления о молодости, быстротечно утекающей между пальцев. Когда они последний раз смеялись до слез? Когда засыпали, обсуждая книги, учебники и предстоящие экзамены, а не арестованных за цветы людей? Когда готовились к научным фестивалям, а не к революции и гражданской войне?.. Астигар впился в его губы с таким рвением, будто еще один поцелуй мог все исправить. Они уже забыли, что такое обычная жизнь, ради которой так самозабвенно сражался Астигар. Эмерис притянул его за пояс, ответив на поцелуй с такой же всепоглощающей жаждой. — Ты уверен? — на выдохе спросил Эмерис, стоило поцелую прекратиться. — Я уверен, что хочу доставить тебе удовольствие, — прошептал Астигар в его губы. — Можно? Эмерис долго смотрел ему в глаза, пытаясь понять, было ли это желанием близости или отчаянной попыткой хотя бы на несколько минут перестать слышать выстрелы, которые оба до сих пор носили в памяти. Он осторожно накрыл ладонью щёку Астигара, погладил и кивнул. Пальцы скользнули к виску, а следом к затылку и ловко сняли резинку. Астигар не удержался от улыбки: Эмерису всегда нравились его распущенные волосы, которые Астигар вечно собирал в хвост или пучок, раздражая Герхарда неряшливым внешним видом. Волосы рассыпались по плечам, и в то же мгновение Астигар поцеловал Эмериса в шею, уголок губ и подбородок, снова в шею и расстегнул первые пуговицы бежевой рубашки, оттянув воротник и обнажив часть плеча. Он целовал Эмериса долго и без остановки, касаясь кожи языком и вырисовывая незамысловатые узоры. Прислушивался к его сбившемуся дыханию и остановился лишь в тот момент, когда Эмерис выдохнул его имя. — Астигар… Его ладонь легла на бедро Эмериса, слегка сжав. Астигар прижался к нему всем телом, поцеловав в губы, медленно и глубоко, надеясь собрать по кусочкам все, что в их жизни успело разрушиться за последние месяцы. Мир ненадолго перестал существовать: не осталось ни Берингара, ни гражданской войны, ничего. Только озеро плескалось у их ног среди высокой травы и камышей. Астигар провел по его щеке, спустился к шее, коснувшись плеча и ключицы, а после пальцы прошлись по ткани рубашки и добрались до линии брюк. Он замер всего на мгновение. Рука скользнула к паху. Астигар медленно вытащил заправленный край рубашки, прикоснувшись к напряженному животу. От рваного резкого выдоха Эмериса у Астигара болезненно сжалось сердце, и они потянулись друг к другу, слившись в нежном осторожном поцелуе с желанием раствориться в окутавших чувствах и навсегда остаться здесь, на озере. Эмерис обвил Астигара за шею, не позволив отстраниться и сам поцеловал его в висок, лоб и скулу, уткнулся носом в щеку и коснулся губами. Эмерис опустил голову ближе к его плечу, слегка прикусив кожу, когда рука Астигара проникла под белье и коснулась члена. Последний раз их близость на природе случилась примерно полтора или два года назад, когда после очередного скандала в доме Латгердисов Астигар явился с утра пораньше к Юргенам и заявил, что они сегодня же уезжают за город минимум на неделю, потому что этот город его доканал. Эмерис улыбнулся, вновь прикусив Астигара за шею. Нежные ласки возбуждали сильнее с каждым мгновением, Эмерис стиснул Астигара в объятиях и тихо выдохнул его имя вновь. Больше всего в такие моменты Астигар любил, как Эмерис терял контроль над собой и отдавался ему без остатка, позволяя любить и ласкать себя и получая искреннее наслаждение от каждого нежного прикосновения. Астигар провел вдоль его члена, до конца расстегнув брюки, и слабо надавил на головку, вызвав у Эмерис порывистый выдох. Поглаживания остановились, как только с губ Эмериса сорвался стон, и Астигар поцеловал его, проведя другой рукой по линии челюсти. — Не покидай меня, прошу, — прошептал Астигар, не до конца осознавая, что он произнес. — Никогда, — хрипло ответил Эмерис. — Обещаю. Новое прикосновение дарило больше любви, чем предыдущее. Астигар чуть сжимал возбужденный член, поглаживал и останавливался на несколько секунд, а после продолжал. Дарить наслаждение Эмерису у него всегдла получалось лучше, чем принимать ласки от него, и все же сейчас поцелуи, которыми Эмерис осыпал его, не просто успокаивали, а окутывали теплом и защищали от враждебного мира. Эмерис уткнулся лбом в его напряженное плечо после очередной паузы и застонал, когда ласки продолжились. Даже когда мир рушился, они оставались преданными друг другу и любили, как если бы впереди была целая жизнь. Он стиснул рубашку Астигара на спине, вонзив зубы в его плечо, а Астигар придержал его, когда, задрожав, Эмерис расслаблено навалился на него. Некоторое время они не двигались, стоя в объятиях друг друга. Дыхание постепенно выравнивалось, а ветер осторожно перебирал длинные волосы Астигара, теперь взлохмоченные и требующие расчески. Эмерис первым поднял голову, но по-прежнему оставался в объятиях Астигара и улыбнулся, коснувшись губами уголка рта Астигара. — Хочешь я… — Эмерис не договорил. — Не сегодня. — Астигар покачал головой и, заметив внимательный взгляд Эмериса, попросил: — Пожалуйста. В одном слове слышалось столько усталости, что любые возражения потеряли смысл. Эмерис не стал спорить. Вместо этого он осторожно застегнул брюки, заправил рубашку, поправил воротник Астигара и провёл ладонью по его распущенным волосам, убирая несколько прядей за спину. Эмерис кивнул и потянул Астигара на себя, а Астигар без единого слова снова прижался к нему. Несколько минут они стояли, обнявшись и слушая плеск воды и шелест камышей. Напряженные плечи Астигара постепенно расслаблялись: ему сейчас нужна была вовсе не близость, ему нужен был человек, рядом с которым можно наконец перестать держаться. И Эмерис хорошо это понимал. — Спасибо, — почти неслышно произнёс Астигар. — За что? — шепнул Эмерис, погладив его по голове. — За то, что не заставляешь меня быть сильнее, чем я могу, — задумчиво протянул Астигар, уткнувшись носом в его плечо. Эмерис прижался щекой к его голове. Они ещё немного постояли молча, пока не услышали звонкий смех Анастасии, следом — возмущённый голос Сешафи, но слов они не разобрали. Она опять ругалась с кем-то, и в череде забавных ругательств послышалось слово «заяц» и «утащил». Астигар не удержался от улыбки, а Эмерис прыснул со смеху. Сешафи не изменяла себе. Астигар, вытащив платок, вытер руку, стянул резинку с запястья Эмериса и собрал волосы в приявычный хвост. Настало время возвращаться. — Пойдём, — позвал Астигар. Астигар перевёл взгляд в сторону озера, где за деревьями их ждали друзья. И, не разжимая переплетённых пальцев, они медленно направились обратно к поляне.