Чужие среди своих

Тареата, г.Берингар,

здание Королевского Совета,

июль, 830г.

— В связи с чрезвычайной ситуацией, сложившейся в Тареате, правительство приняло ряд необходимых решений, направленных на обеспечение стабильности и безопасности государства... — удивительно спокойно заговорил Герхард Латгердис, вырядившийся в парадную военную форму. У здания Совета собралось столько людей, что Эмерис с трудом разглядел широкие каменные ступени. Они с Астигаром пришли задолго до назначенного часа, надеясь занять место поближе, но площадь уже оказалась заполнена журналистами, чиновниками, студентами, военными и просто любопытными горожанами. Впереди, насколько он мог судить, стояли члены Королевского совета, включая его родителей. Над толпой стоял непривычный гул. Люди переговаривались вполголоса, строили догадки, передавали друг другу последние слухи. Кто-то уверял, что сегодня объявят военное положение. Другие были убеждены, что Герхард собирался официально отменить Совет. Третьи говорили о новых арестах, расстрелах и комендантском часе. Эмерис молчал. Всё это звучало одинаково правдоподобно. — Видел? — негромко спросил Астигар, кивнув в сторону здания. Вдоль лестницы выстроились вооружённые солдаты. Намного больше, чем обычно: чёрная форма, ружья наперевес, напряжённые лица. На крыше соседнего корпуса Эмерис различил нескольких снайперов. Слишком много охраны для простого обращения к гражданам. В груди неприятно похолодело. — Они чего-то боятся, — тихо сказал Эмерис. — Или хотят, чтобы боялись их, — ответил Астигар, посмотрев наверх, туда, куда глядел Эмерис. Эмерис качнул головой: может быть, Астигар прав, а может, правы они оба. Скорее всего правы они оба. Последние недели власть всё меньше пыталась казаться законной и всё больше — неприкосновенной. При словах Герхарда Латгердиса толпа качнулась вперёд. Кто-то позади наступил Эмерису на пятку, другой громко выругался, журналисты подняли фотоаппараты. Эмерис почувствовал, как рядом напрягся Астигар. Пальцы сами собой нашли его ладонь. Кахир Веласкес стоял по правую руку от Герхарда Латгердиса с невыносимо прямой спиной и военной выправкой. Он мельком окинул собравшихся презрительным взглядом, его внимание остановилось на ком-то в первых рядах, но он быстро отвел взгляд, позволив Герхарду Латгердису продолжить. — ...направленных на обеспечение стабильности и безопасности государства, — спокойно закончил Герхард, сделав короткую паузу. Он обвел взглядом площадь, желая убедиться, что внимание каждого приковано только к нему. — В последние недели государственные институты столкнулись с беспрецедентным давлением. Мы обязаны действовать быстро, решительно и исключительно в интересах граждан Тареаты. Толпа молчала. Эмерису показалось, что даже птицы стихли. Над площадью повисла тяжёлая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь скрипом флагов на ветру да негромким лязгом оружия, когда кто-то из солдат менял положение ружей. — В связи с этим часть членов Королевского совета добровольно сложила свои полномочия, — продолжил Герхард тем же ровным голосом, будто сообщал об изменении расписания поездов. — Я благодарю их за многолетнюю службу государству и желаю успехов в дальнейшей жизни. По площади прокатился негромкий ропот. Эмерис машинально посмотрел вперёд. Лилиана стояла неподвижно. Виолетта резко вскинула голову. Эдмунд взял жену под руку. Они не ушли, их выгнали. Это понимали все, кто хотя бы раз видел заседания Совета. Лилиана медленно обернулась, нашла взглядом Эмериса и посмотрела ему в глаза. По лестнице вальяжно один за другим поднялись Томас Оладар, Альфред Гэтлин, Хэмиш Барлоу и Флоренс Фэйрчайлд. Единственные оставшиеся от былого Королевского совета, у кого еще оставалась власть и которые ни за что не примут сторону граждан. Эмерис прикусил язык: о Флоренс Фэйрчайлд он был другого мнения. Она всегда казалась ему беспристрастной, немного жестокой, но все же справедливой. Видимо, он ошибся. — В освободившиеся сроки будут проведены внеочередные выборы новых членов Совета, — произнёс Кахир, выступив вперед. — Регистрация кандидатов начинается сегодня и завершится через три дня. Голосование состоится через семь дней. На этот раз толпа загудела громче. Семь дней? Одна неделя на выбор тех, кто будет стоять у власти в последующие годы?  Эмерис невольно сжал руку Астигара крепче. Семь дней было недостаточно даже для того, чтобы собрать необходимые документы, не говоря уже о полноценной предвыборной кампании. Любой независимый кандидат оказывался в заведомо проигрышном положении. Успеть могли лишь те, кто заранее знал о предстоящих выборах. Или те, чьи фамилии уже лежали в чьём-нибудь ящике письменного стола. — Это же фарс... — тихо произнёс кто-то совсем рядом. — Тише, — шикнул другой голос. Эмерис поднял взгляд на родителей: они не заслужили после всего сделанного ими для страны, чтобы их вот так вышвырнули за дверь, не позволив даже высказаться. Или Кахир Веласкес оказался настолько любезен и возбужден его матерью, что разрешил ей поговорить в стенах Совета в последний раз? Орт этих мыслей Эмерис скривился, стиснув ладонь Астигара до хруста. Гул на площади нарастал с каждой секундой. Кто-то пытался перекричать соседа, журналисты лихорадочно записывали каждое слово, щёлкали затворы фотоаппаратов. Несколько человек уже пробирались к выходу с площади, очевидно, спеша первыми донести новость до редакций. Кахир поднял руку, и толпа почти сразу стихла. — Я призываю всех граждан сохранять спокойствие, — произнёс он. — Тареата переживает непростой период своей истории. Именно поэтому сейчас нам особенно необходимы единство, ответственность и доверие государственным институтам. Эмерис невольно усмехнулся: государственным институтам? Тем самым, которые несколько дней назад расстреляли профессора истории. Тем самым, которые только что объявили незаконный роспуск Совета добровольной отставкой. — Любые попытки дестабилизировать ситуацию будут рассматриваться как преступление против государства, — закончил Кахир. Последняя фраза прозвучала спокойно без угрозы или повышения голоса, и именно поэтому все совершенные им преступления вдруг вновь окрасились кровью, будто ему не хватило страданий и боли, причиненных множеству незнакомых ему людей. Эмерис едва не задохнулся от вспыхнувшей ярости. Он отпустил руку Астигара, почувствовав, как тот коснулся его спины и погладил, но это ничуть не успокоило, ведь сам Астигар сгорал от гнева. Его пальцы подрагивали, а глаза горели огнем праведного гнева. Эмерис сжал кулак. Герхард шагнул вперёд. — На этом обращение окончено, — произнес он, разрешая всем уйти. Солдаты одновременно ударили прикладами о каменную мостовую. Глухой звук прокатился по площади. Толпа медленно пришла в движение. Люди расходились неохотно, постоянно оглядываясь на здание Совета и продолжая спорить уже вполголоса. Кто-то уверял, что ничего незаконного не произошло. Кто-то говорил о государственном перевороте. Многие предпочитали молчать, как и Эмерис с Астигаром. Перешептывания доносились со всех сторон, люди проходили мимо, а они стояли на месте, не шевелясь. Эмерис заметил Лилиану. Она торопилась к ждущему кэбу вместе с Эдмундом и Виолеттой. За ними быстро шли Элоди и Харальд Дарнеи. Журналисты немедленно окружили их плотным кольцом, выкрикивая вопросы один за другим. — Миссис Юрген! Это правда, что вы добровольно сложили полномочия? — Госпожа де Фостайн, вы будете участвовать в выборах? — Мистер Юрген, как вы прокомментируете заявление правительства? Лилиана не остановилась ни на секунду. Она лишь бросила через плечо холодное: «Без комментариев» и проскочила между журналистами в повозку, помогла Виолетте забраться внутрь и жестом пригласила Харальда и Элоди. Кэб сдвинулся, когда все пятеро оказались внутри и дверь захлопнулась. — Нам тоже пора, — тихо сказал Эмерис. Астигар продолжал смотреть на парадный вход в здание Совета. — Видишь? — негромко произнёс он. Он кивнул на огромный герб Тареаты над главным входом, под которым реял флаг Форты с алой и черной полосами, перекрывающимися скрещенными мечами. — Теперь это их страна. Совсем недавно его здесь не было. Они даже не заметили, когда его успели поднять. Эмерис долго смотрел на чёрное полотнище, лениво колыхавшееся на ветру. Слова повисли между ними тяжелее любых речей Кахира. Эмерис перевёл взгляд на людей, медленно покидавших площадь, и впервые за долгое время подумал, что сопротивлению, возможно, уже поздно бороться за то, какой станет Тареата. Теперь им предстояло бороться за то, останется ли она вообще самостоятельным государством.