Чужие среди своих

Тареата, г.Берингар,

королевская оранжерея «Летний сад»,

июль, 830г.

— Спасибо, что пришёл, — произнёс Ричард, стоило Астигару появится в укромном уголке оранжереи. Он стоял возле старой магнолии, заложив руки за спину. Даже без формы его осанка оставалась безупречной. Казалось, он никогда не расслаблялся полностью. Астигар склонил голову в знак приветствия, но промолчал. Последний разговор колом стоял между ними, не позволяя общаться свободно, как раньше. Королевская оранжерея «Летний сад» встретила привычной влажной теплотой. Как только он переступил стеклянные двери, как шум Берингара остался позади. Воздух пах влажной землёй, цветущими камелиями, цитрусовыми деревьями и свежесрезанной зеленью. Сквозь высокий стеклянный купол лился мягкий солнечный свет, рассыпаясь золотыми пятнами по каменным дорожкам и небольшим прудам, где неподвижно лежали широкие листья кувшинок. Под крышей щебетали птицы, выпущенные свободно летать между пальмами и папоротниками. Астигар любил это место. Здесь всегда казалось, что время течёт иначе, а за стеклянными стенами не существовало никаких проблем, только растения, пережившие не одну зиму, продолжали спокойно тянуться к свету. Несколько секунд они молчали. Над головой медленно прошелестели широкие пальмовые листья, а за стеклом тихо застучал дождь: короткий летний ливень неожиданно накрыл часть города. — Ты похудел, — неожиданно сказал Ричард. Астигар удивлённо посмотрел на него, меньше всего ожидая таких слов, и сухо ответил: — Не замечал. — Я заметил, — отозвался Ричард. Снова наступила пауза. Ричард медленно прошёлся вдоль дорожки, остановившись у небольшого лимонного дерева. Несколько жёлтых плодов тяжело свисали с ветвей. Астигар наблюдал за ним исподлобья, сложив руки за спиной, как учили в военной академии. Эта привычка сохранилась спустя не один год. Он расправил плечи, хотя Ричард не смотрел на него. Узнав о том, что люди Корнелиуса Шварца вытащили двадцать восемь человек из следственного изолятора, Астигар пришел в бешенство. Сейчас, глядя в напряженную спину Ричарда, он хотел бросится на него и врезать столько раз, сколько пуль выпустили в Пауля. В голове звучали слова Ричарда, бьющие наотмашь и в самую цель. — Я перегнул тогда, — наконец сказал Ричард. Не «прости» или «извини, а всего лишь сухая констатация факта. — Я не должен был говорить тебе тех слов. — Нет, Ричард, ты не должен был отказываться спасти Пауля под предлогом, что его жизнь не важна, — резко ответил Астигар, освободив руки от цепкой хватки за спиной и позволив себе немного расслабиться. — И ты не должен был использовать убийство Пауля для сопротивления, потому что его смерть — трагедия, а не рядовое обстоятельства или новая информация. По обе стороны дорожки тянулись густые заросли, над которыми поднимались стройные пальмы и раскидистые древовидные папоротники. Между ними пестрели орхидеи, камелии и алые бегонии, а чуть дальше, под высоким стеклянным сводом, цвели лимонные и апельсиновые деревья. Воздух был густым и влажным, наполненным ароматами цветов, цитрусовой цедры и влажной земли. Тонкие струйки воды стекали по искусственным скалам в небольшой пруд, где лениво плавали золотистые карпы, безразличные к человеческим тревогам. Ричард молчал, рассматривая зеленые заросли и не поворачиваясь к Астигару, терпеливо ждавшего хоть какой-то реакции. Солнечный свет, проходя сквозь стеклянную крышу, дробился о капли недавнего дождя и рассыпался по листьям сотнями дрожащих бликов. Здесь всё продолжало жить по собственным законам: медленно распускались новые бутоны, раскрывались широкие листья, пчёлы неторопливо перелетали с цветка на цветок, а совсем рядом с тихим шелестом расправил хвост белый павлин. Казалось невозможным поверить, что всего в нескольких кварталах отсюда солдаты патрулировали улицы, а страна стремительно падала в гражданскую войну. Астигар нервно одернул рукава рубашки. — Послушай меня внимательно, Астигар, — наконец, начал Ричард, и тугой ком в груди Астигара немного ослаб. — Я не твой отец. Никогда им не был и никогда не пытался им стать. Слова прозвучали жестко, но Астигар не отвел пристального взгляда от Ричарда. Он никогда не забывал об этом, и напоминать о том, что и без слов теребило сердце Ричарду не следовало, но Астигар проглотил вертевшиеся на языке слова, желая выслушать Ричарда до конца. Боль проколола сердце, она передернул плечами, глядя на Ричарда и надеясь, что тот повернется и посмотрит на него, но Ричард стоял неподвижно. — Поэтому я не стану говорить с тобой так, как говорил бы отец с сыном. — Он сделал короткую паузу. — Я не обязан объяснять каждое своё решение и не обязан искать оправдания тому, что уже произошло. Я не прошу тебя согласиться со мной. Более того, я понимаю, почему ты злишься. На твоём месте я, вероятно, тоже злился бы. Ричард медленно прошёлся вдоль дорожки, не сводя взгляда с влажной земли под ногами. Астигар хотел услышать совсем не это, но это было большее, на что он мог рассчитывать и надеяться. Ричард не принадлежал тому типу людей, которые просят прощения, признают неправоту или делятся чувствами, несмотря на все слова, которые он говорил юному Астигару в школьные годы. Перед глазами всплыла одна из их последних шахматных партий, когда Астигар впервые подобрался близко к победе, но Ричард в очередной раз разбил его, а после терпеливо объяснял, где Астигар ошибся. Сейчас он будто вернулся в тот вечер. — Но есть вещи, которые ты должен помнить, — холодно, почти сурово продолжил Ричард. — В тот день, когда ты пришёл ко мне, ты сделал это сам. Я не звал тебя, не убеждал и не давил. Я лишь открыл дверь, а переступил её ты по собственной воле. — Ричард наконец остановился, но на Астигара так и не посмотрел. Тогда, сидя в библиотеке, в самом укромном уголке за небольшим столом, Ричард сказал ему: «Ты снова думаешь фигурой, а не партией. Если начнёшь спасать каждую фигуру по отдельности, проиграешь всю доску». Тогда Астигар не понял, что он имел в виду, а сейчас эта фраза вспыхнула в сознании ярким пламенем. Ричард уже тогда знал, как все будет? Иначе как еще это объяснить?.. Астигар стиснул зубы. Лучше бы они по-прежнему играли в шахматы. Ричард коснулся листа папоротника, проведя пальцем от стебля до угловатого кончика, а Астигар смотрел на него и мысленно перебирал все их совместные шахматные партии во время его учебы в военной академии. «Если после каждой потерянной фигуры останавливаться, чтобы её оплакать, никогда не доиграешь партию». Это была одна из самых длинных их партий, в которой Астигар терял одну фигуру за другой. И с каждой новой потерей думал о том, как защитить всех по отдельности, не видя доски. Почему он вспоминал об этом сейчас?.. Прошло столько времени. Астигар давно уже не рекрут военной академии, куда его сослал Герхард, и не наивный ребенок, верящий, что спасти можно всех. Так почему?.. Астигар нахмурился, не сдержав кипящей внутри боли. — Да. Ты был нужен мне. Ты нужен мне до сих пор. Ты нужен сопротивлению. Но это никогда не отменяло того, что каждый шаг, который ты сделал рядом со мной, был твоим собственным выбором. — Голос Ричарда стал жёстче. — А любой выбор имеет цену. Он выдержал паузу, за которую Астигар на мгновение его возненавидел. — Если ты решил бороться, ты должен быть готов однажды потерять всё, что любишь: друзей, любимых, учителей, семью. Война не спрашивает, кем для тебя был человек, прежде чем забрать его. — Наконец, Ричард посмотрел ему в глаза, и в жестоком взгляде Астигар видел выстроенную стену между ним и всем миром. Ричард всегда вел себя отстраненно, сколько помнил его Астигар: вв военной академии он держался поодаль от остальных учителей, ни с кем не любезничал, держась на расстоянии, но соблюдая этикет и вежливость. После в письмах Ричард никогда не упоминал ни семью, ни друзей, ни любимых. Никого, будто он всегда был один. Будто окружавшие его люди — шахматные фигуры, которыми он управлял. Шахматы — жестокая игра. В них выигрывал не тот, кто никого не потерял, а тот, кто раньше понял, кем можно пожертвовать. Астигар держался, чтобы не отвести взгляда, хотя так хотелось хоть на секунду скрыться и взять паузу в это тяжелом диалоге. Но взгляд Ричарда приковал к себе. И Астигар понял: отведет взгляд и проиграет. А еще разочарует Ричарда. Он сильнее стиснул зубы. — Мне тоже приходилось делать такой выбор. И, поверь, он никогда не становился легче. — Ричард глубоко вдохнул. — Если бы я начал принимать решения сердцем, сопротивление перестало бы существовать уже давно. Мы проиграли бы не потому, что были слабее, а потому, что не смогли бы пожертвовать одним человеком ради сотен других. Ещё одна долгая пауза повисла между ними. Каждая их шахматная партия была уроком лидерства и стратегии. Ричард незаметно для них обоих учил Астигара совсем не тому, чему должен был. И все же он слишком хорошо помнил оглушающие выстрелы, хлынувшую кровь и стеклянный взгляд профессора Клеменса перед смертью. — Но знаешь, если бы судьба распорядилась иначе или если бы мне однажды предложили самому выбрать себе сына... — Впервые за весь разговор голос Ричарда стал заметно тише. — Я бы выбрал тебя. Внутри все болезненно сжалось, и дышать стало тяжело. За всю жизнь Ричард ни разу не говорил ничего подобного: он учил, защищал, хвалил, спорил, гордился, но никогда не произносил такого вслух. Астигар почувствовал себя одновременно взрослым мужчиной и тем мальчишкой, который много лет назад впервые пришёл к Ричарду с дрожащими руками, слишком большими мечтами и шрамами, оставленными отцом. Сколько раз за эти годы он пытался заслужить хотя бы один такой взгляд, одно такое признание? Сколько раз надеялся услышать хоть что-нибудь похожее? И вот теперь, когда эти слова наконец прозвучали, они не принесли облегчения, наоборот — он испытывал боль, ощутимую и неистовую. Будто Ричард протянул ему то, чего всегда не хватало, но сделал это слишком поздно, когда между ними уже легла смерть Пауля Клеменса. Астигар молча смотрел на него, не находя сил ни поблагодарить, ни возразить. Ему хотелось поверить каждому слову. Хотелось позволить себе хотя бы на минуту снова стать учеником, который безоговорочно доверял наставнику. Но перед глазами вновь и вновь вспыхивал зал суда, выстрелы и человек, которого они так и не спасли. — Поэтому я не имею права позволить тебе забыть, ради чего мы всё это делаем, — продолжил Ричард привычным холодным тоном, и Астигар вмиг опустил взгляд. — Понимаешь меня? Конечно, он понимал. Он всё понял ещё до того, как Ричард договорил. Они встретились не за объяснениями или, тем более, извинениями. Их встреча имела лишь одну причину: Ричард напомнил Астигару, зачем они все устроили, зачем жертвовали и страдали, ведь сопротивление не могло позволить себе раскол, особенно сейчас, накануне гражданской войны, а лучший стратег и один из лидеров сопротивления не мог потерять одного из своих самых важных людей. Астигар долго молчал, глядя в пол и рассматривая витиеватые лозы, стелющиеся по земле вдоль дорожки. Наконец, он кивнул, хотя не собирался. Хотелось сказать, что ему больно и что иногда ему нужен не командир сопротивления, а человек, который скажет, что все будет хорошо, и, возможно, обнимет. Но Ричард никогда не был таким человеком. — Я не подведу сопротивление, — спокойно произнёс Астигар. — Но и это я не забуду. — Он поднял взгляд. — И не должен. — Ричард кивнул. — Просто не заставляй меня выбирать между тобой и делом, которому я посвятил всю жизнь. Ответ прозвучал настолько честно, что Астигар не нашёлся с ответом. Лишь между ребрами вновь неприятно закололо от осознания, что Ричард никогда не выберет людей, особенно если речь идет о сопротивлении, которому он действительно отдал слишком многое. Или же дело таилось в том, что Ричард не выбирал, а каждый день приносил себя в жертву делу, которое однажды заберет его целиком, без остатка, без возможности вернуться. Тогда они либо провалятся в конец всего, чему себя посвятили, либо одержат оглушительную победу. — Постараюсь, — тихо ответил Астигар. Ричард коротко кивнул. На этом разговор закончился. Они ещё немного прошлись по дорожкам «Летнего сада» в молчании, любуясь цветущими магнолиями и прислушиваясь к журчанию воды и шумному ливню на улице. Они вышли наружу вместе, но каждый со своей ношей. Астигар вдруг понял, что сегодня потерял наставника и окончательно обрёл второго отца, который однажды без колебаний пожертвует и им тоже.