Чужие среди своих

Тареата, г.Берингар,

июль, 830г.

особняк де Фостайнов

«Хотя бы предупредить». Алана остановилась напротив калитки, подняв взгляд на высокие окна второго этажа. Плотные кремовые шторы были задернуты, лишь в кабинете едва заметно мерцал свет настольной лампы. После смерти сына Виолетта почти перестала появляться в городе, и особняк производил странное впечатление: он не выглядел пустым, но и живым его назвать уже не получалось. Словно сам дом, затаив дыхание, переживал затянувшийся траур вместе с единственной хозяйкой. Особняк Виолетты де Фостайн стоял на тихой улице неподалёку от старого университетского квартала. Светлый двухэтажный дом из серого камня почти скрывался за высокими каштанами и густыми кустами сирени, разросшимися вдоль кованой ограды. Летом сад обычно утопал в цветах, но теперь клумбы выглядели заброшенными: несколько розовых кустов давно отцвели, дорожки покрылись опавшими лепестками, а аккуратно подстриженные прежде живые изгороди начинали терять форму. Казалось, вместе с хозяйкой дом перестал заботиться о собственном облике. «Хотя бы предупредить». Назойливая мысль вертелась в голове всю дорогу от здания Совета до дома миссис де Фостайн. В кармане лежала наскоро написанная заметка с предупреждением. А сознаие до сих пор прокручивало визит к Кахиру Веласкесу. Алана нервно облизнула губы и засунула руку в карман, нащупав клочок бумаги. Она закрыла глаза. Голоса доносились из приоткрытой двери еще до того, как Алана успела постучать. В руках она держала тонкую папку с отчетами, и бумага слегка шуршала под пальцами. — ...театр — лучший вариант. Она замерла, сразу узнав голос генерал-полковника Веласкеса. — Слишком много свидетелей, — неохотно возразил Герхард Латгердис. — После взрыва свидетелей уже не останется. Внутри у Аланы все похолодело, а ноги вросли в пол. Она не могла пошевелиться, не могла дышать.  Герхард молчал несколько долгих секунд, но вскоре его голос вновь зазвучал. Алана не понимала слов, она вырывала лишь отдельные фразы: —…гражданские. —…дети, женщины, обычные люди… —…не нравится… —…мы обсуждаем… не предпочтения… —…документы… уничтожены. —…их там нет? —…уничтожим театр. Алана медленно выдохнула, не помня, как именно отдала отчет Кахиру Веласкесу и что он говорил ей, какое задание дал. Нужно будет уточнить. Потом. Когда сердце перестанет так бешено биться, когда дышать станет чуть легче, когда она хотя бы попытается спасти несколько жизней от запланированного терракта, который поддерживало новое правительство страны, к которой она не имела отношения. С Виолеттой она не общалась тесно, но с виду та производило впечатление интеллигентной и доброй женщины, заботящейся о всех вокруг. И утопающей в горе по вине Аланы. Она стиснула зубы, сморгнув непрошенные слезы. Алана сама согласилась на это задание, так что не ей жаловаться, что пришлось идти на жертвы. И все же внутри все скручивалось от мысли, что она содействовала тем, кого презирала. Лежащая в кармане рука стиснула бумажку. Алана глубоко вдохнула. Она могла сделать хотя бы это. Она могла хотя бы предупредить Виолетту. Не долго думая, она вытащила записку и положила в почтовый ящик, надеясь, что Виолетта прочтет ее раньше, чем все произойдет. В записке было всего несколько слов:

«Закройте театр. Спасите людей. Не задавайте вопросов.».

Алана еще несколько секунд стояла, глядя на закрытую дверь. Ей вдруг захотелось позвонить и дождаться, пока Виолетта откроет, чтобы сказать все, признаться и попросить прощения, которого она не заслуживала. Но вместо этого она лишь глубже засунула руки в карманы и быстро пошла прочь, пока не передумала, прямиком к Ричарду Ламмерту.

***

улица Хениган, дом 83

штаб-квартира сопротивления

— Пароль. — Дождь приходит раньше грома. Штаб сопротивления располагался в подвале заброшенной типографии на окраине Берингара. С улицы здание выглядело пустым уже несколько лет: выбитые окна первого этажа заколотили досками, вывеска давно облезла, а двор зарос высокой крапивой и лопухами. Лишь знающие люди замечали, что по вечерам здесь иногда мелькал тусклый свет, а тяжелая дверь черного входа открывалась слишком часто для давно закрытого здания. Алана постучала условным ритмом. И, дождавшись, пока дверь отворится, назвала пароль. Щелкнул засов. Охранник молча пропустил ее внутрь, подозрительно скользнув взглядом по её растрепанным волосам, расстёгнутому воротнику рубашки и слишком откровенному для Аланы образу. Она давно перестала замечать подобные взгляды. Для людей сопротивления это было лишь напоминанием о том, какую роль ей приходилось играть. Она спустилась по узкой каменной лестнице. Внизу пахло типографской краской, сыростью и крепким кофе. Несколько человек склонились над картой Берингара, тихо переговариваясь между собой. Кто-то перебирал стопки листовок, двое мужчин чистили оружие. Никто не обратил на Алану особого внимания, и она прошла мимо, не здороваясь. Ричарда она нашла в дальней комнате. Он стоял над большим столом, усыпанным картами, газетными вырезками и исписанными листами бумаги. Услышав шаги, он поднял голову и, столкнувшись с ее взглядом, спросил: — Что случилось? Сначала Алана закрыла за собой дверь и убедилась, что они остались одни. Говорить подобное вслух страшно. Горло стиснуло так, словно слова могли задушить её раньше, чем сорвутся с губ. Но сорваться при Ричарде она не могла. — Через несколько дней они взорвут Королевский театр, — через несколько долгих секунд, наконец, произнесла Алана, прислонившись спиной к закрытой двери. В ушах звенело, и она слышала голоса Кахира и Герхарда. Ричард замер. Впервые за долгое время она увидела, как на его лице мелькнуло настоящее удивление. — Точной даты не знаю, но информация абсолютно надежна, об этом можешь не беспокоиться, — добавила она и отвела взгляд. Ричард медленно выдохнул, не ответив сразу. Его взгляд застыл где-то над разложенными картами, словно он уже видел перед собой не кабинет, а Королевский театр, заполненный людьми. Лишь спустя несколько секунд привычная собранность вернулась, и он опустил взгляд на бумаги: он уже думал, что сделать и как все обернуть в пользу сопротиивления. Но ее сил больше не хватало, чтобы помочь с идеями или хотя бы спросить, что он собирался предпринять. Ричард кивнул, взглянув на лежащие перед ним бумаги. — Я предупредила Виолетту. И тебя, — отрывисто произнесла Алана, набрав в грудь побольше в воздуха, и на выдохе сказала: — Больше я ничего сделать не могу. — Этого достаточно, — спокойно ответил Ричард, даже не взглянув на нее. Но она задыхалась. Этого недостаточно. Никогда не будет достаточно. Алане хотелось кричать, но вместо этого она лишь невесело усмехнулась: раз один из лидеров сопротивления так считал, значит ей, обычной пешке, волноваться не о чем. Она оттолкнулась от стены и развернулась, собираясь уйти, но ноги не слушались. Ладонь легла на дверную ручку. Алана зажмурилась в надежде выбросить из головы случайно подслушанный разговор, но фрагменты и отдельные слова всплывали в памяти, а воображение рисовало горящий театр и обугленные тела. На чьей стороне она была? За кого на самом деле боролась?.. Алана медленно открыла глаза, проглотив вновь подступившие слезы. — Алана, — позвал Ричард, и она повернула голову чуть в бок. — Спасибо. Она не обернулась, лишь едва заметно кивнула и вышла. Но слова Ричарда так и не смогли заглушить голоса, доносившиеся из-за двери кабинета Кахира.

***

кафе «Лимон и лайм»

Алана шла без цели. После разговора с Ричардом возвращаться в Совет не хотелось, домой — тоже. Она бродила, пока не свернула на одну из центральных улиц, где жизнь, вопреки всему, бурлила. По мостовой лениво катил трамвай, продавец газет выкрикивал свежие заголовки, а из цветочной лавки выносили ведра с пионами и лавандой. Рядом прошла смеющаяся парочка женщин, а трое молодых людей эмоционально спорили у витрины книжного магазина. Дождь закончился так же внезапно, как и начался. Над Берингаром вновь распахнулось высокое июльское небо, а мокрая мостовая блестела в солнечных лучах, отражая фасады старинных домов и редкие облака. С карнизов еще срывались крупные капли, с тихим звоном падая в лужи, по которым беззаботно перепрыгивали дети. Из распахнутого окна доносились звуки пианино, теплый ветер лениво перебирал листву лип, высаженных вдоль широкого бульвара. Город жил удивительно спокойно. Летние террасы кафе постепенно заполнялись посетителями, Берингар отчаянно цеплялся за привычную жизнь, делая вид, что ничего не изменилось. И, пожалуй, именно эта обманчивая безмятежность пугала Алану сильнее всего. Она единственная среди прохожих знала, что совсем скоро кто-то превратит этот солнечный день в очередную трагедию. Именно тогда она заметила их. Небольшое кафе на углу улицы, чья терраса почти полностью заняла свободное пространство. За дальним столиком сидели четверо знакомых ей: Астигар, Эмерис, Сешафи и Паниви. Они пили кофе и негромко разговаривали. Сешафи что-то эмоционально объясняла, размахивая ложечкой так активно, что Паниви осторожно придержала ее за запястье, спасая чашку от неминуемой гибели. Астигар тихо смеялся. Эмерис покачал головой, глядя на них с привычной теплой улыбкой. Алана остановилась. Болезненное чувство стиснуло грудь. Со стороны они казались обычными студентами, выбравшимися выпить кофе после лекций. Смеялись, перебивали друг друга, спорили из-за какой-то ерунды. Если бы Алана не знала их имен, она никогда не догадалась бы, что за этим столиком сидели люди, которых новое правительство уже считало врагами государства. Она склонила голову. И это будущие революционеры, подумала Алана, давясь слезами. Она невольно вспомнила себя до того, как долг перестал означать защиту людей и превратился в оправдание любого приказа, когда отец был жив, когда отец оберегал ее от работы, в которую она все равно ввязалась. Алана собиралась пройти мимо. Шагнула раз, другой. Но ноги вдруг сами остановились. В голове снова вспыхнули слова: «...уничтожим театр». Она резко и решительно направилась к террасе, остановившись у их столика. Разговор сразу стих, первым голову поднял Эмерис. — Алана? — В его голосе прозвучало неподдельное удивление. Сешафи настороженно нахмурилась. Астигар едва заметно выпрямился на стуле. Паниви молча наблюдала. — Простите, что отвлекаю, — произнесла она, не здороваясь и не садясь рядом. Несколько секунд она подбирала слова, а после тихо произнесла, глядя Эмерису в глаза: — Не ходите в Королевский театр. За столом повисло молчание. Она сама не знала, почему сказала именно это. Не «будьте осторожны». Не «вам грозит опасность». Только эти пять слов, словно любое лишнее могло стоить ей жизни Не дожидаясь вопросов, Алана развернулась и быстро пошла прочь, не видя перед собой ничего, кроме огня и обугленных тел. Завернув за угол, она остановилась, вжавшись в стену кафе. Голоса Эмериса, Астигара и Паниви с Сешафи все еще хорошо слышались, но она, тяжело дыша, пыталась успокоиться. Один вдох, один выдох. Сосчитать до пяти, медленно и задержав дыхание. Горло болело. Алана зажала рот рукой. — Может, правда уехать, — тихо сказала Паниви. — Попробую узнать, можно ли вывезти вас из города, а потом из страны, — серьезно ответил Эмерис. — А вы? — насторожено спросила Сешафи. — Сначала вас, — отрезал Астигар. Алана вновь медленно выдохнула и убрала ладонь от лица. Дыхание восстановилось, она могла идти дальше. Но именно эти два слова почему-то причиняли боль сильнее всего. «Сначала вас». Они по-прежнему умели любить так, что чужая жизнь казалась важнее собственной. В отличие от Аланы.