Чужие среди своих

Растерянность сменилась паникой. Двери зрительного зала распахнулись, и в коридоры хлынул поток людей. Родители хватали детей за руки, пожилые зрители пытались удержаться в быстро сгущавшейся толпе, кто-то выкрикивал имена близких, потерявшихся среди незнакомцев. Под высокими сводами театра эхом разносились тревожные голоса, торопливые шаги и повторяющиеся просьбы сохранять спокойствие. Казалось, само величественное здание, ещё несколько минут назад наполненное музыкой и ожиданием праздника, теперь с трудом сдерживало нарастающий человеческий страх. Эмериса замутило, он привалился плечом к стене, пытаясь собраться. Гудящие человеческие переживание обрушились на него с неистовой силой, и он, задержав дыхание, закрыл глаза. отсчитал про себя до десяти, чтобы унять бешено бьющееся сердце. — Пожар? — раздался чей-то голос. — Нет никакого пожара! — Тогда почему сирена? — Мам... Эмерис резко свернул в широкий проход, ведущий к зрительному залу, и замер. Красные кресла поднимались полукругом почти до потолка. Люди уже вставали со своих мест. Одни растеряно оглядывались, родители прижимали к себе детей, а особенно смелые спорили с билетерами. Где-то среди них стоял человек, который через несколько секунд — или минут? — собирался умереть вместе со всеми остальными. Он вгляделся в толпу, пытаясь выцепить образ того, кто уже умер. Не физически, а морально. Но в голове все перемешалось. Эмерис не мог толком сфокусироваться ни на ком, только заметил двух женщин, которых они с Астигаром встретили у входа. Они выводили несколько человек из зала. Грудь кольнуло, внутри все скрутило. Он решил, что его сейчас вырвет, но сдержался. Вдохнув как можно больше воздуха, Эмерис вновь всмотрелся в центр зала, куда его взгляд притягивался сам собой. — Это учебная тревога?.. На него будто кто-то смотрел из тени, прожигая взглядом и следя за каждым его движением. Эмерис шагнул вперед и замер. Сердце забилось с такой силой, что стало больно. Он сглотнул. — Что произошло?.. Красные кресла пустели слишком медленно. Люди озирались по сторонам, искали родственников, собирали сумки, спорили. Несколько детей заплакали, испугавшись сирены и растерянности взрослых. Оркестр прекратил играть, музыканты в недоумении смотрели друг на друга, не понимая, ждать или уходить. — Где администрация?.. Они не успеют. Эмерис вздрогнул, плечи дернулись. На ватных ногах он оттолкнулся от стены. Им не спасти всех. Время утекало, отбирая последнюю возможность на жизнь. Там, в темноте, прятались те, кто подписали всем смертный приговор. Их не остановить. — Почему никто ничего не объясняет?.. Эмерис сорвался с места и бросился обратно к коридорам, где Астигар и Виолетта командовали эвакуацией среди работников театра.

***

— Всем сохранять спокойствие! — громко произнесла Виолетта, выйдя в коридор. Ее голос неожиданно легко перекрыл гул встревоженных людей. — Немедленно откройте все запасные выходы. Старшие по цехам — за мной. Костюмеры, помогите детям и пожилым. Никто не бежит. Повторяю: никто не бежит! Люди словно очнулись. Приказы были привычнее страха. Осветитель сорвался к технической лестнице, двое мужчин поспешили открывать тяжелые двери, гримёры выводили растерянных и напуганных детей из детской гримерной. Эмерис едва не врезался в Виолетту и чудом не сбил ее с ног. Он почувствовал, как сердце пропустило удар. — Астигар... — почти беззвучно прошептал он, найдя глазами Астигара, поддерживающего под руку пожилую актрису. Убедившись, что с ним все в порядке, Эмерис посмотрел на Виолетту. — У нас нет времени, — выпалил он. — Мы уже начали эвакуацию, — четко ответила Виолетта. — Люди Ричарда выводят зрителей? — требовательно спросила она, собравшись самой идти в зал и проверять, но Эмерис схватил ее за руку. Он никогда не делал такого против воли, но сейчас объяснения и убеждения превратились в непозволительную роскошь. Мгновение ему понадобилось, чтобы решиться. Потом он обязательно попросит прощения, все объяснит. Потом, когда они покинут театр, окажутся в безопасности. И когда у них появится время на разговоры. — Виолетта, — окликнул Эмерис, сжав ее запястье. Ее глаза широко распахнулись: она поняла, что он собрался сделать. Он коснулся ее плеча и заглянул в ее спокойные темные глаза. Магия теплым покалыванием расползлась от сердца по груди, коснулась рук, согрела плечи и шею, прошлась к животу и спине и достигла ног. Эмерис всегда любил это ощущение спокойствия и контроля, когда его естество подчинялось природе, а не сознанию. Виолетта прищурилась, и с ее губ сорвались слова, пронзившие их обоих болью: — Никто не знает этот театр так, как знаю его я. И это, конечно, была правда. Но Эмерис не отступил. Ее зрачки расширились, взгляд потускнел, а плечи опустились. Виолетта застыла, попав во власть его разума и подчиняясь воле Эмериса. Ее сознание отличалось пугающей чистотой, почти стерильностью. Все разложено по полочкуам, у каждого воспоминания и чувства — свое место, выделенное специально и с особенной тщательностью. Мысли не сталкивались друг с другом, не кричали, не разрывали одна другую, как это часто бывало у людей, переживших сильное потрясение. И только в самом центре этого удивительного порядка пульсировал страх: не за себя, а за театр, детей, актеров и за каждого человека, переступившего сегодня порог театра. Эмерис болезненно зажмурился. — Прости меня. Он осторожно, почти невесомо коснулся её воли, не ломая и не подавляя, а лишь немного изменяя и подталкивая в другом направлении. Так, словно разворачивал человека за плечи. Виолетта молчала, уставившись в одну точку. Ее взгляд затуманился, блеск померк. Переглянувшись с Астигаром, который уже стоял у выхода, Эмерис подтолкнул Виолетту туда же. Про себя он попросил ее следовать за ним. Она ожидаемо не ответила, лишь выбившиеся из пучка пряди колыхнулись от плавного шага. Каждое её движение отзывалось внутри Эмериса тупой болью. Он чувствовал сопротивление: пусть он контролировал ее желания, в глубине души ее воля по-прежнему жила и будет жить, как только магия Эмериса отступит, как только они покинут театр. Виолетта не злилась и обвиняла его — Эмерис чувствовал. И все же ядовитое ощущение, будто он предал ее, поселилось в сердце. Они молча прошли по узкому коридору, где еще несколько минут назад толпились актеры и костюмеры. Теперь здесь почти никого не осталось. Лишь один из рабочих сцены торопливо захлопнул тяжелую дверь склада и, заметив Виолетту, облегченно выдохнул. — Миссис де Фостайн, вы... — Он не договорил. — Быстрее! — Астигар коротко кивнул ему в сторону выхода. Мужчина тут же подчинился. Свежий вечерний воздух ударил в лицо сразу, как только они переступили порог театра. Перед главным входом царила не меньшая суматоха. Люди растерянно переговаривались, кто-то пытался пересчитать родных, дети плакали, несколько сотрудников сопротивления направляли толпу подальше от здания, стараясь не допустить давки. Эмерис осторожно отпустил сознание Виолетты, и ее плечи передернулись, она выпрямилась и осоловело огляделась. Моргнула раз, другой. Несколько секунд непонимающе смотрела перед собой, а потом резко обернулась к театру. — Нет... — едва слышно выдохнула она. — Мне нужно... — Она шагнула обратно, и в ту же секунду Астигар схватил её за локоть. — Поздно, — хрипло произнес Эмерис. Время остановилось. Эмерис никогда потом не смог бы сказать, что произошло первым: ослепительная белая вспышка или оглушительный грохот. Земля дрогнула под ногами. Ударная волна с чудовищной силой отбросила их назад. Воздух выбило из лёгких. Эмерис рухнул на асфальт, больно ударившись плечом, и на несколько бесконечных секунд перестал слышать что-то, кроме пронзительного звона в ушах. Мир исчез. А потом... На них посыпались осколки стекла и мелкие куски камня. Над площадью поднялось огромное облако пыли, смешанное с густым чёрным дымом. Только после этого вернулся звук. Люди кричали, пронзительно, яростно или испуганно. Эмерис приподнялся на локтях, кашляя от пыли, и поднял взгляд. Там, где ещё мгновение назад возвышался Королевский театр, полыхал огонь.