Больные по рождению

Пасмурный рассвет. Обшарпанные девятиэтажки. Практически голые стволы. Щека бьётся о стекло машины. Пофиг. Вонь только трёх альф. Жгучая боль в плече и шее, словно их облили раскалённой сталью, а затем вырвали кусок мяса. К боли я привыкла. Не привыкла только жить с мыслью, что я ничего не стою. Предстоит научиться. Старая обитая кожей дверь. Кочетков забирает ключи. Пялюсь на неё, не чувствуя времени, как будто в первый раз. Какая же она потрёпанная. Почти как я. Что толку думать об этом. Заходим в квартиру. Дед уже проснулся — старики мало спят. Завидев Кочеткова, он гордо выпрямляется, словно вспомнив, что тоже альфа, пусть слабый и дряхлый. Дед окидывает меня недоумённым, но в то же время грозным, взглядом и пожимает руку гостю. Скидываю куртку, обувь и прохожу мимо мужчин. Ванная. Такая же обшарпанная, как всё остальное. Закрываюсь на шпингалет. Зелёная облупившаяся кое-где краска, железная раковина и зеркало в разводах. Поднимаю глаза на отражение. Волосы как мочалка, губы потрескались и обветрились, кожа — бледно-синяя. Это я — что внутри, что снаружи. Сцепив зубы, вылезаю из шерстяной кофты. Её плечо и рукав неприятно мокрые. Под ней майка, прежде белая, теперь же почти бордовая — можно выкидывать. Спускаю лямку и замираю. Ком в горле не даёт сглотнуть. Сжимаю что есть мочи края раковины. Во мне не осталось влаги на слёзы. Острые бортики врезаются в пальцы, даря секундное облегчение. Приглушённые голоса доносятся снаружи. Надеюсь, дед отстаивает моё право на лучшую жизнь, но на самом деле знаю, что он лишь пытается повыгоднее меня сторговать. Роюсь на пластиковой этажерке и достаю перекись. Не жалея ни себя, ни жидкость, лью ею на рану, что вновь обдаёт диким жаром. Зажмуриваюсь, пережидая волну боли. Смачиваю водой полотенце и обтираю кожу вокруг укуса. Плечи трясутся словно от рыданий, но глаза — сухие. Беззвучно и бесслёзно плакать — это тоже полезный для омеги навык, наравне с покорностью. Раздаётся тихий стук в дверь. Открываю, догадываясь, кто за ней. Поздно сопротивляться. Кочетков входит. Не обращая на него внимания, занимаюсь своей раной, нужно её почистить. Он встаёт за моей спиной, слишком близко, и я застываю. Он тоже перемазан в крови — моей и своей. Лицо — в персикового цвета разводах. Красная шишка — на одной скуле, а на другой рассечение. Рассматриваю синяки на его шее, а он рассматривает меня. Раковина тоже успела испачкаться. Мазня. Свет из неприкрытой плафоном лампочки бьёт прямо в глаза. Грязно. Неуютно. В отражении наблюдаю, как альфа склоняется ко мне, дотрагивается губами, а затем и языком до свежего укуса. Моя рука непроизвольно сжимает маникюрные ножнички. Я резко разворачиваюсь, приставляя их к его боку. — Уйди. — Мой голос отдаёт сталью. Не могу видеть Кочеткова в своём доме. Он здесь лишний. По раздувающимся ноздрям понимаю, что он в гневе. Он не отстраняется — наоборот, налегает на меня и остриё. Чувствую, как под ножничками твердеют его мышцы. Кончик протыкает футболку, на ткани проступает капля крови. От этого руки заходятся в дрожи. Я впервые ранила кого-то специально. Альфу. Смогла бы я зайти дальше? Сейчас — точно нет. Из оцепенения меня выводят его пальцы на моём запястье. Он выхватывает ножницы и кидает на пол. — Дура, — раздражённо бросает он. Он замахивается — я инстинктивно вжимаю голову в плечи, но он не наносит удара. — Таким оружием ты только мышь заколешь. “Может быть, ты и есть эта мышь,” — крутится в голове. Кочетков уходит из ванной, а затем и из квартиры.