Больные по рождению

Я больше не посещаю школу. Приходят учителя. Я делаю уроки. Дед говорит, что мне повезло с альфой — он позволил мне закончить школу, в его время такое было не принято. Знания развращают. Я бы ответила, что меня дальше некуда развращать, но мне всё равно — все слова от меня отскакивают, словно бы запрятанные в резиновые шарики, ударяются о моё туловище, падают на дощатый пол, прыгают недолго, пока не закатятся под диван. Я похожу на экономящий батарею телефон, если бы только было ради чего экономить. Я же просто существую, чтобы альфа мною любовался. Через пару недель появляется доктор — юный бета (в поликлинику ходить тоже не нужно), чтобы забрать образцы для теста. Он нервничает, но пытается выглядеть серьёзно, немного путается в словах — вероятно из-за неопытности, а может, его смущает Кочетков, враждебно следящий за каждым его движением. Бета надевает одноразовые перчатки. Не только ради стерильности, но ещё и потому, что злить альфу, недавно обретшего пару, рискнёт только дурак. Я стараюсь не издать болезненного стона, когда бета прикасается ко мне, чтобы осмотреть метку. — Сколько времени прошло? — интересуется он. — Пара неде… — начинаю я отвечать. — Семнадцать дней, — перебивает Кочетков. По тону слышу, как его бесит вся эта процедура… или то, что к нам прислали мужчину. — Края рваные, — замечает врач, поворачивая мою голову под нужным углом. — Клыки изогнутые у вас? — обращается он к альфе, но тот не утруждает себя ответом. — Долго заживать будет. Он собирает у нас кровь. Одну колбочку у Кочеткова, и две — у меня. — Почему у неё больше? — Альфа перехватывает из рук беты спиртовую салфетку, сам вскрывает упаковку и прикладывает к сгибу моего локтя. — Концентрация белков связи у омег меньше, чем у альф. Чтобы наверняка обнаружить, берём побольше. Но не переживайте, если у Марии ничего не найдём, вы всё равно будете считаться парой. Бета уходит, а Кочетков бросает на меня взгляд исподлобья, в котором явственно читается, как он ненавидит каждую секунду, что приходится демонстрировать меня посторонним. Знаю, будь возможность, он бы поместил меня в картонную коробку, как котёнка, чтобы никто, кроме стаи, не смог её открыть и погладить меня. Через несколько дней приходит результат — меня признали единственной и настоящей парой Кочеткова. С этих пор мне можно не рыпаться. Я и не рыпаюсь, пока он разбирается с документами. Сижу дома круглыми сутками, и оттого мне кажется, что мир прекратил существование. Там произошёл ядерный взрыв, и всё умерло. Только пешеходы и учителя доказывают, что он всё ещё жив. Все немногочисленные подруги растворились, ещё когда появился Кочетков, в прошлом году. Не могу их винить. Если бы у меня была возможность не сносить приставания альф, тоже ей бы воспользовалась. Истинный — как мне ненавистен его статус — навещает меня каждый день, в разное время, как будто чтобы усложнить мне побег. Ха! Куда я пойду с его клеймом в паспорте? Разве что от одного тирана к другому. Его мечта сбылась — теперь у него собственный ключ от моего дома. Стаю он с собой не берёт — дед бы не понял. Но Кочетков всегда уходит, не оставаясь на ночь. Если бы остался… причин вставать по утрам не нашлось бы вовсе. Я отыскала в старом тайнике за батареей приклеенную на скотч пачку Kiss. Она воняла горячей пылью и выглядела не многим лучше, но главное была совсем целой! Каждый день, когда визит Кочеткова позади, а дед отлучился в банк, поиграть с друзьями в домино или просто крепко заснул, я иду на балкон. Чтобы не пропитаться дымом, облачаюсь в махровый грязно-салатного цвета халат, который хранится там же, чиркаю спичкой и быстро хватаю сигарету длинным металлическим пинцетом. Затягиваюсь под первыми ноябрьскими снежинками, стуча зубами от холода, но наслаждаясь. Докурив, бычки убираю в отдельный пакетик и прячу в ведре с хламом. А потом трижды чищу зубы мятной пастой и тру тело и голову под душем и всё равно меняю одежду на всякий случай. Однако, как бы я не берегла своё сокровище, день, когда последняя сигарета дотлела и оказалась в пакете рядом с сестричками, всё-таки настаёт. Дед вновь засыпает в кресле, и я на цыпочках пробираюсь к двери. Берусь за ручку с такой опаской и трепетом, будто за порогом меня ждёт не свежий воздух, а пылающая красная лава. Ещё секунду тушуюсь и наконец отворяю дверь. Всё делаю тихо. Я не сбегаю, а лишь удовлетворяю потребность в никотине. Послала мне богиня двух проклятых зожников — деда и Кочеткова. Им не понять, каково это, когда от тебя отдирают привычку, въевшуюся под кожу. Магазинчик “Галина” находится через дорогу, и, пока я трусцой спешу туда, молюсь, чтобы сейчас была смена доброй тёти Вали, которая почему-то работает вовсе не в “Валентине”, что в детстве меня каждый раз сбивало с толку. Тётя Валя, как только меня видит, расплывается в добродушной улыбке, и я не могу не ответить тем же. Кладу на тарелочку для денег пару конфет, что подворовываю у деда, и две сотни рублей. Тётя Валя достаёт из-под прилавка пачку с “импотенцией”, и мне приходит мысль, что Кочеткову не повредила бы сигаретка-другая. — Что-то не видно тебя было, дочка. Оттягиваю ворот свитера, оголяя свежую бледно-бордово метку, и бета на глазах белеет. Её рука зависает над пачкой, будто она раздумывает, стоит ли рисковать, связываясь с моим альфой. Я не даю ей передумать и быстро сую Kiss в карман, не дожидаясь сдачи, и направляюсь к выходу. — Кто хоть? — сочувственно кидает продавщица в мою спину. — Одноклассник. — Тот светленький? Киваю коротко, не оборачиваясь. Тётя Валя ахает, но я уже выскакиваю на улицу. Держу слёзы в ежовых рукавицах. Поздно горевать, не нужна мне жалость, и так в курсе, что вся я жалкая. Начинает крапать мерзкий ледяной дождь. Асфальт блестит огнями вечернего города, а воздух шумит рассекающими лужи машинами. Взгляд падает на кусочек пятиэтажки в соседнем дворе. Одна из гадин живёт так близко, что, если бы я и родилась здесь, мы играли бы вместе на детской площадке. И это единственная гадина из четырёх, которую я сейчас была бы не против увидеть. Я бессовестно цепляюсь за эту идею. Вроде как у меня есть личный супермен, который скоро прилетит и спасёт меня. Идея эта так же опасна и пагубна как курение. Предаваться ей, прячась от реальности, всё равно что ковырять сухой палкой содранную мозоль. Достаю ключи, заворачивая на дорожку у своего дома, и тут же останавливаюсь как вкопанная. Дождь барабанит по козырьку над моим подъездом и по ветровке парня. Он смотрит вверх, на окна, а его капюшон норовит съехать с головы. Я подхожу медленно и осторожно, и, когда между нами остаётся совсем немного, он поворачивается. Он явно не ожидал меня встретить, и мы долго молчим, не отрывая друг от друга взгляда. Потом я делаю к нему шаг, а он ко мне. И потом ещё. Когда мы оказываемся почти вплотную друг к другу, альфа резко отшатывается, будто я прокажённая. Сдерживаю горький смешок. Я не прокажённая — просто чужая собственность, и Савельев об этом знает. — Спасибо, что попытался. Его взгляд ласкает мне лицо, и я вспоминаю, как это делали его руки. Воспоминания и взгляд — единственное, что ему и мне доступно. — Но мог бы просто подождать, — продолжаю я. — Как лучшему другу он бы выписал тебе абонемент. Савельев мою шутку не оценивает. — Скажи, что с тобой всё хорошо, — просит он. Ясно. Пришёл вымолить искупление, унять мечущуюся душу. После года молчаливого согласия он ждёт всепрощения. Меня пробирает яростью, но не испепеляющей, как обычно, а ледяной, трезвой. И я жажду сделать ему больно. — Ты хорошо пах тогда, — задумчиво произношу я, следя за альфой. Он чуть опускает голову, хмурясь, не понимая, зачем я это говорю. — Так необычно и приятно. — Это гон, — отрезает он. — Или это ты? Вижу, как Савельев сжимает челюсти, словно пытается сдержать сильную эмоцию. Ну же, маленький альфа, покажи себя. — А как пахла я? По его глазам пробегает тень. Я делаю шаг к Савельеву и кончиками пальцев прикасаюсь к его мокрой ветровке. Он напрягается, будто готовясь пуститься в бегство. — Боишься меня? — Я боюсь за тебя, — поправляет он неприязненно. — Или за себя? — За себя я тоже боюсь, но не так, как ты думаешь. Он берётся за моё запястье, чтобы, как мне кажется, убрать, но вместо этого ведёт ладонью по моему предплечью и сжимает сгиб руки. Теперь придётся стирать куртку. А может, запах смоет дождём? — Боишься, что тебя прикончит мой альфа? — Последние два слова на вкус особенно противные. — Боюсь, что ты играешь со мной только из страха и на самом деле недостаточно ненавидишь, чтобы оттолкнуть, когда я тебя поцелую. — Попробуй, — шиплю я, выпутываясь из хватки, и отступаю. Савельев снисходительно приподнимает бровь. — Ты так и не научилась. — Что? Лебезить перед твоей породой? Почему альфам так важно продавить собеседницу? Почему нельзя поговорить спокойно? Неужели настолько хрупко их достоинство? Распечатываю купленную пачку и зажимаю сигарету между зубами. Начинаю видеть закономерность — в присутствии Савельева всегда хочется затянуться. — Идти до конца, — отвечает он. В гробу его советы видала. Прикрываю веки, когда дым попадает в рот. Отлично. — Иди раздавай ценные замечания своим дружкам. А, стой, у тебя же их теперь нет. — Сама не замечаю, как начинаю раскаляться. Как же они меня достали! Квартет ублюдков! И эта савельевская флегматичная рожа всезнайки. — Ты никогда на моём месте не был! — Тычу сигаретой в его сторону. — Для тебя всё пофиг. Пошёл здесь нагадил, пошёл там нагадил. Скучно стало — пошёл изгадил омеге жизнь. Какая разница? Для того она и нужна, да? Перетерпит. Главное, что альфочка в порядке. Да, господи, ты даже вопрос так не ставишь! Ты не думаешь, что мне плохо! Не думаешь, как я вывезу! Тебе насрать! — Голос уже звенит, горло режет от подступающих слёз, и я затягиваюсь во всю грудь, чтобы избавиться от этого противного чувства. — Чё ты припёрся ко мне? Хочешь, чтобы у меня всё было хорошо, но сам смотришь, как меня стегают плетью! Грёбанный лицемер! Может, мне улыбнуться, — сюсюкаю я, — чтобы ты не чувствовал вины? Только чтобы альфочка не рушил иллюзий, что всё в мире только для него! Слёзы всё-таки прорываются на волю. Долбанный идиот. Губы дрожат, пока пытаюсь курить. Прохожу мимо Савельева и сажусь к нему спиной на скамейку возле подъезда. Он за мной не следует. Пусть свалит поскорее, чтобы я могла в одиночестве успокоиться. Возвращаться домой раскрасневшейся от ярости и рыданий не лучшая идея. Через минуту слышу, как шуршит чужая куртка. Савельев осторожно садится на край скамьи. — Знаю, что ты не простишь меня. Но я должен хотя бы раз сказать — прости. Качаю головой. — Пошёл ты. Он тихо усмехается. — Да, я обосрался. — И воняешь говном. Он вздыхает, но отрицать не пробует. — Я думал, всё так и должно быть. Ты с ним. Метка бы притупила твои эмоции, так говорят. Тебе бы стало лучше. Но оказалось, всё это бред. Даже жаль, что ты осталась прежней. — Он замолкает и добавляет позже: — Только пахнешь сильнее. Смотрю на него пристально, выпуская облачко дыма. — Сильнее? — Конечно, — хмыкает он. — Теперь я чувствую и за несколько метров. И твой аромат слишком приятный, чтобы видеть тебя с другим. Другими. — Какой-то запах, — фыркаю я. — Не только запах. Ты вся. От голоса до кончиков пальцев с сигаретой. Я застываю, а кожу покалывает мурашками. “Не удивительно, под ноябрьским-то дождём,” — пытаюсь я собраться. — Ты чё типа, в любви мне признаёшься? — криво ухмыляюсь я, стряхивая пепел с сигареты. Он внимательно за мной наблюдает, но не как старые извращенцы за проходящими мимо школьницами, а почему-то с нежностью. — Чего? — бурчу я. — Волнуешься? — Нет. — Я же чувствую. — Хватит пользоваться своими этими штучками! Ты ещё в мысли мне залезь! — Это же не отключить. А мысли читать я не умею — только запах. — А кто-то умеет? — серьёзно спрашиваю я. — Нет, конечно, — смеётся Илья. Он придвигается ближе. И вовремя, потому что от холода уже зубы стучат. Но он всё ещё в целом полуметре от меня. Тогда я сама прижимаюсь к его боку. На мгновение от собственной куртки пробирает дрожью, но потом ко мне просачивается тепло альфы, и я вздыхаю облегчённо. Илья обхватывает меня рукой за противоположное плечо, растирает его ладонью. — Он убьёт тебя, — бормочу я. — И тебя. — Есть всё же у нас кое-что общее, — улыбаюсь я. — Я шучу. Он скорее себя убьёт, чем тебя. Не бойся его, слышишь? Хочу оказаться к Илье теснее, где-то под курткой, пробежаться пальцами по коже, ощущая каждый бугорок, и чтобы он повторил со мной то же самое. Теперь, после течки, я тоже чувствую его аромат по-другому. Однако касания непозволительны, когда обоняние истинного не многим уступает собачьему. — Когда ты перестанешь его покрывать? Это ты ничему не научился, — журю я. — Я не… Ладно, это уже привычка. Как видеть тебя каждый день. — Кажется, теперь я горю уже вовсе не из-за тела альфы. — Но ты с меня пример не бери. Мы так и сидим. Я нежусь в объятиях и тепле альфы. Сигарета давно дотлела, но не решаюсь шевельнуться и выбросить её. Вот и держу в руке. — Маша, — вдруг зовёт Илья. Могу долго молчать, как сейчас, но слушать его шелковистый голос ещё приятнее, особенно когда им произносят моё имя. Похоже на то, как это делала мама. Я поднимаю на Илью взгляд. Немного стесняюсь встречаться с ним глазами, пусть и сама поцеловала его три недели назад. Вода слепила его прежде пушистые ресницы в длинные лучики, а чёрные брови расчертила бороздками в еловые веточки. Так красиво, что хочется увлечённо разглядывать, словно чудо природы. — Убери волосы, — ласково просит чудо, выкидывая мой окурок в урну. — Зачем? — Я снимаю резинку с запястья, чтобы собрать волосы в хвостик. Он наблюдает за мной с улыбкой, от которой живот сладко потягивает, а когда всё готово, наклоняется ко мне. Его губы касаются уголка моих губ. Я приоткрываю рот, а веки сами собой опускаются. Его язык медленно проходит по моим губам, а запах — почти такой же приятный, как тогда, в машине, — просачивается в нос. — Представь, — говорит тихо Илья, выводя носом на моей щеке невидимые узоры, — что ты в лесу, на поляне. Трава мокрая из-за дождя. Очень холодное лето. Представила? Я киваю, хотя всё это кажется бредом. — И корову, — добавляю я. — Корову? — Я люблю коров. — Хорошо. Рядом корова щиплет траву. — Чувствую, как он улыбается. Его горячее дыхание, кажется, способно испарить капли на моём лице. — Не открывай глаза. Мы дождя не боимся и сидим прямо на траве. — Как в “Сумерках”? — Почти. — Илья вдруг берёт меня за талию и перемещает к себе на колени. Моё плечо вжимается в его грудь. — Вернее ты сидишь на мне. — Хочу ближе, — признаюсь я, нисколько не стыдясь, ведь это последний раз, когда я его вижу. Он помогает мне перекинуть ногу, чтобы мы оказались лицом к лицу. У меня замирает кровь и пускается по сосудам в обратную сторону. Руки альфы легко гладят меня по спине. Теперь я и не помню, что такое холод. Илья целует меня, придавливая зубами мою нижнюю губу. Кончиком языка я решаюсь коснуться его кожи. Она нежная и на вкус как вода из подземного источника. Как ещё недавно я могла думать, будто все альфы — грубые животные? Язык Ильи проскальзывает в мой рот, и я слышу хрипловатый стон. От кайфа пульсирует каждая мышца. Спокойнее. Сердце убыстряется, пальцы инстинктивно сжимаются на чужой куртке. Хочется расцарапать тело альфы и вжать в себя до последней клеточки. В порыве эмоций прикусываю его язык, нечаянно. Боюсь, что сделала больно, но альфа почти урчит от удовольствия. Он разрешает мне придвинуться ближе, чтобы между нами не осталось просвета. Я изучаю его на ощупь, осторожно, как недоверчивую зверушку. Бегу пальцами вдоль плеч, спины, проникаю под куртку. Жажду дотронуться до голой кожи, но помню, что это под строжайшим запретом, поэтому большие пальцы продеваю в петли для ремня, чтобы случайно не скользнуть выше. Илья на порядок меня сдержаннее, да и себя во время гона. Он оставляет мои губы в покое и теперь глубоко и размеренно вдыхает запах моего лица. Прощается? Я судорожно вцепляюсь в его куртку. — Я здесь, — успокаивает он. — Расскажи ещё про поляну. — Хорошо. Повсюду растёт розовый и белый клевер. Выглядывает солнце, и мокрые травинки блестят. — Я прижимаюсь к нему, прячу лицо в его ветровке, пока он, крепко обхватив меня руками, поглаживает спину. — В глубине леса растёт земляника. Мы отрываем её и сразу едим. — Рано или поздно придётся вернуться в город, — вздыхаю я. — Нет. В лесу у нас маленький домик, далеко ото всех. И сарайчик для коровы. Я слушаю и слушаю, пока он рассказывает про пение птиц, походы за грибами и другую полнейшую несбыточную ерунду. В моей душе безмятежность. Я обласкана летним ветром и солнцем. Лежу на плоту в речушке с высокими берегами, глядя сквозь узор свесившихся к воде ветвей на чистое небо. Всё заканчивается. Я держусь изо всех сил за соломинку, что дал мне Илья. За фантазию. Он помогает мне встать. Дед, должно быть, давно проснулся и теперь ищет меня, но не найдёт, пока я в другой реальности, той, где свободна. — Я хотел, чтобы здесь, — Илья отрешённо гладит ворот моей куртки большим пальцем, — была моя метка. — Зачем? — Он рассеянно смотрит на меня. — Зачем всё это? Почему нельзя просто жить, как все? — Как беты? — Да. — Потому что мы не беты. — Его рука падает. — У нас есть то, что есть. — На него нападет задумчивость, но через несколько секунд он добавляет: — Можешь мне пообещать? — Что? — напрягаюсь я. — Когда тебе станет плохо, совсем плохо, не ищи спасения в остром крае. — А Кочетков сдохнет вслед за мной? — Я ухмыляюсь, но слёзы предательски подпирают горло. — Почти наверняка. — Тогда это очень заманчиво. — Обещай, — твёрдо говорит Илья. Я обещаю. Он подталкивает меня к подъезду. Держу ураган в себе. Пара шагов. Не показать, что внутри меня всё обломками сплющено и арматурой порезано, а улыбка последняя кровавой выйдет. Поднимаюсь по лестнице и наблюдаю за Ильёй через окно на площадке посередине лестничного пролёта. Он стоит минуту, смотря на мой невидимый след. Потом натягивает капюшон, поворачивается, уходит. Дождь всё услужливо льёт. Я мну пачку сигарет в кармане. Рёв рвётся из глотки, но я терплю, потому что здесь не место таким чистым эмоциям. Здесь любят грязь. Я вновь вылетаю на улицу. Чиркаю спичкой, пихая в себя сигарету. Ну же. Руки трясутся. Делаю затяжку, но они всё не унимаются. Не стоило ему приходить, а мне не стоило с ним заговаривать. Разминуться надо было, как незнакомцам. Расстёгнутые наручники валяются рядом на скамье. Вот-вот они окажутся на моих запястьях, металл ляжет в протёртую на коже ложбинку, и я их защёлкну, теперь навеки. Но только через пару минут, когда докурю. Сигарета заканчивается, и я достаю новую. Едва ощутимый запах постороннего альфы на кончиках пальцев забивается гарью. Я сижу здесь долго, дождь успокаивается, я утихаю. И когда во рту уже першит от дыма, а ужин будто просится наружу, я наконец захожу в дом. — О-о-о, вернулась, — говорит дед. Голос приторно-сладкий, а глазки бегают, как будто он выискивает на мне мишень. — Ну что, нагулялась? Я снимаю куртку и кроссовки и иду в свою комнату, но дед не отстаёт. — Рассказать, что омега шатается ночью не пойми где, стыдно даже! — Он начинает мерзко посмеиваться, похрюкивая. — Не думал я, что ты такая. Я достаю учебники и тетради, раскладываю их на столе, делая вид, что мне абсолютно всё равно. Сажусь за стол, включаю лампу. — Поэтому и не разрешают омегам из дома выходить. Права — это ответственность. — Уйди, — прошу я холодно. — За уроки села, вумная какая. Я сжимаю карандаш в кулаке. — Дело ж твоё не хитрое, если ты, кончено, мне сегодня кутёнка в подоле не принесла. Смотрю перед собой в стену с ромбиками из стеблей на бледно-жёлтом фоне. — Как мамка твоя на голову Гришке. Ну, тут уж не моя ответственность, пусть твой альфа решает, что с тобой делать. — Ты звонил ему? — Сердце падает в желудок. Дед доволен, что всё-таки нашёл, за что зацепиться. — Конечно, милая моя. Я резко подскакиваю к шкафу, достаю оттуда водолазку, леггинсы. Кидаюсь со стопкой одежды в ванну, на ходу стягивая замызганную домашнюю толстовку. Снимаю спортивные штаны, пихаю всё в стиральную машинку и включаю стирку. Дед покатывается со смеху, пока я пытаюсь натянуть на футболку узкую водолазку. Потом наплевав, отворачиваюсь, снимаю футболку, кидаю её в ванную и наконец влезаю в водолазку, а потом и в леггинсы. В висках грохочет, а мысли путаются, не находя в голове правильных мест. Я не должна ничего забыть. Истинный учует и каплю постороннего запаха. — Чего ты дёргаешься, как психованная? Выпороть бы тебя, бестолочь. Думал, хоть внучки нормальными вырастут. Но вот, подарочек, старшенькая шалавой вышла. Хорошо, Настенька, радость моя, ушла ещё девчушкой, — крестится он. Я дышу, глубоко. Умываюсь, обжигая лицо ледяной водой, пью из ладоней. — Твоя мать только потаскушек вырастить способна. Как сама. — Дед, ты думаешь в этом доме ножей недостаточно, чтобы прирезать тебя, пока дрыхнешь? Его глаза округляются от шока, ноздри раздуваются. Кажется, он бы меня ударил, если бы знал, что ему сойдёт это с рук. Но уже через секунду дед возвращается к прежнему, снисходительно-презрительному тону. — Дря-я-янь, — прицокивает он. — Вот же дрянь малолетняя. Я выхожу из ванной, задевая его плечом, и иду в прихожую. — Пригрел на груди, а она прирезать грозится. Куда ты собралась опять?! Дальше по койкам прыгать? Насрать, я не хочу больше слушать. Не могу. Я пихаю ноги в кроссовки, сминая пятки. Накидываю куртку, дед меня не останавливает. Я выскакиваю в подъезд, проталкиваю пятки в кроссовки и бегу вниз по лестнице. Без цели. Только бы не слышать. Но тут как из-под земли вырастает фигура альфы. Дед не соврал. Кочетков берёт меня за предплечья, чтобы я посмотрела ему в глаза. Он выглядит обеспокоенным, но всего долю мгновения, а потом лицо искажается гримасой гнева. Однако теперь мне отчего-то не страшно. Я между молотом и наковальней, но уже и так расплющенная. Раздаётся знакомый скрип двери несколькими этажами выше. — Если уйдёшь, можешь не возвращаться! Потаскуха! Квартиры не дождёшься! — орёт дед прямо в подъезд и с оглушительным хлопком закрывает дверь. Вижу, что Кочетков недоволен. Конечно, позор-то какой! Или дело в том, что оскорблять меня имеет право только он сам? — Я поговорю с ним, — обещает Кочетков. Жду, что он устроит скандал, но вместо этого он наклоняется ко мне, чтобы понюхать, и в этот момент меня как ледяной водой окатывает. Волосы. Я не помыла голову. И наконец-то руки начинают дрожать. Зажмуриваюсь в страхе. Кочетков аккуратно стягивает мою резиночку, расчёсывая пальцами прядки, и морщится, явно учуяв что-то неприятное. Не замечаю, как его рука проникает в мой карман, ловко и быстро, и вынимает из него мою последнюю в жизни пачку сигарет. — За этим бегала? Я киваю и опускаю глаза. Ни к чему его злить ещё больше. — Пойдём. Он конвоирует меня в квартиру и заставляет уйти в свою комнату. Я прислушиваюсь, как они с дедом переговариваются, но различаю только отдельные фразы: “ещё раз”, “заберу”, “не увидите”. Я сижу на кровати в темноте, подтянув колени к подбородку. Когда всё стихает, Кочетков заглядывает ко мне, видимо, чтобы удостовериться, что я не испустила дух в гробовом молчании спальни, обещает прийти завтра и уходит. А на утро я не нахожу на привычном месте ключи от дома. Кочетков не узнал, с кем я была. И альфы не всемогущи.