Больные по рождению

Его запах изменился недели через три со дня укуса. Хотя, наверное, сам-то запах остался прежним — изменилось то, как я его воспринимаю. Старая горечь — знак альфы, — от которой першило в горле, никуда не делась, но к ней прибавились незнакомые мягкие отзвуки, обволакивающие, как струи тёплой воды. Естественной мягкости в Кочеткове никогда не было. Он был острым со всех сторон, как наконечник моргенштерна, и я поморщилась, когда впервые различила в нём эту новую нотку. Дурной знак. Кочетков пришёл пару часов назад. Сижу в своей комнате за лакированным деревянным столом, накрытым прозрачным пластиковым листом, под которым перемешались бумажки — справки, напоминалки — всё просрочено. Тёмно-коричневый шкаф с одеждой прикрывает отклеившийся уголок обоев, навесные полки хранят книги деда, односпальная кровать, заправленная пёстрым инородным пледом, приникает изголовьем к столу. Комната для омеги, альфе здесь тесно, нечего им тут появляться. Кочетков откидывается на спинку жёсткого стула. Пытаюсь решить тригонометрию, пока он гудит над ухом, рассказывая о себе любимом. Иногда подслушиваю, не подавая вида, — интересно, как там снаружи. Перелистываю учебник, чтобы записать следующий пример, и только сейчас замечаю, что Кочетков умолк. Поворачиваюсь к нему и вижу, как внимательно он наблюдает за мной. Содрогаюсь от неясного страха. Метка ещё напоминает о себе ноющей болью, когда я тянусь к верхнему шкафчику на кухне или мою голову из изредка просыпающегося самоуважения. После укуса он меня почти не трогал. Только нудел о нашем будущем, детях, доме и прочей жвачке для альфа-мозга. Он склоняется ко мне, неосознанно отправляя в мои лёгкие те мягкие, нежные крупицы своего запаха. Вцепляюсь пальцами в обивку стула, чтобы заглушить предательский трепет в теле. Кочетков кладёт руку на мою голову, притягивая к себе, и глубоко вдыхает запах. — Я всё подготовлю, — тихо произносит он, поглаживая мои волосы. Тут я всё понимаю. Я боялась этого момента, но не думала, что, когда он настанет, единственное, что я почувствую, — чернеющую пустоту. Он кладёт руку мне на живот, словно благословляя на зачатие. Под его ладонью — зияющая воронка. Убери. Бессмысленно просить. — Ты счастлива? Не могу догадаться, издевается он или серьёзен, поэтому не отвечаю. Всё неправильно, словно все ходят по потолку, но вижу это только я. Он целует меня прямо в рубец метки. Отлично, там меньше нервных окончаний. Не оборачиваюсь и не провожаю его, как и всегда, когда он уходит. Непрошенная слеза скатывается по щеке, а затем ещё и ещё. Я думала, что они закончились за столько ночей, но через несколько секунд уже рыдаю в голос, впиваясь ногтями в предплечья. Появляется дед с пультом в руке. Не удержавшись, громко всхлипываю. — Чё ревёшь белугой? — сердито бросает он. — Новостей не слышно. Он возвращается к телевизору, а я отрабатываю выученный навык беззвучного плача, зажимая рот ладонью. — Где родители? — безучастно интересуюсь я, когда Кочетков отпирает дверь в свою квартиру. — Уехали. Я их так ни разу и не видела. Какими должны быть мать и отец чудовища? В общем, Кочетков был не чудовищем, он был альфой, которые сами по себе способны на любую жестокость. Он отворяет дверь и подталкивает меня внутрь. От обуявших воспоминаний у меня дрожат руки, я сцепляю их в замок. Впервые за месяц слышу весёлый голос Гущина и приглушённое ворчание Фомина. По привычке озираюсь на Кочеткова, чтобы понять его настрой. Он кажется нервным, движения беспокойные. Из-за этого и мне становится тревожно. — Иди в комнату, — велит Кочетков. — Вторая дверь слева. Пока прохожу мимо кухни, замечаю, как там скалятся Гущин и Фомин. Вот уж у кого сегодня праздник. Тихо прикрываю за собой дверь. Здесь двуспальная кровать с пепельно-розовым пледом, зеркальный шкаф-купе, плазма — самая обычная комната, не логово упыря. Подхожу к окну. Свинцовые тучи застилают небо, в точности передавая моё уныние. Близится вечер. Провожу ладонью по короткому ворсу плотно сбитой подушки, тоже розовой. Вряд ли это спальня Кочеткова — его эго бы не выдержало испытания “девчачьим” цветом. Интересно, пока он терроризировал меня, требуя безоговорочной верности, у него были другие девушки? Не удивлюсь, если да. Такие, как он, падки на всё блестящее. Дверь открывается. Я не поднимаю головы, поглаживая ткань, — запах и так выдаёт вошедшего. — Мне сделать реверанс твоим собутыльникам? — бросаю я. Мне не хочется получить от него пощёчину или что-то в этом роде. Просто хуже быть уже не может, а скованный язык вредит моему здоровью. Он не отвечает, приближается. Я цепенею, как зверёк при свете фар. Как же сильно от Кочеткова несёт феромонами, еле сдерживаюсь, чтобы не зажать нос. Феромоны — это плохо, они способны направить мои чувства в нужное русло, как заверял Гущин. Я прислушиваюсь к своему телу, чтобы вовремя распознать сигнал — бежать или драться, но оно, наивное и глупое, лишь расслабляется, чуя истинную пару, тяжелеет и стремится принять горизонтальное положение. Сердце ухает, когда альфа произносит тихо: — Посмотри на меня. Я не повинуюсь. Знаю, что то, что увижу, сыграет против меня. Сегодня Кочетков словно объят сверхъестественным сиянием, невидимым, но осязаемым кожей, и оно не даёт оторвать от альфы глаз. Жду, что он рассердится из-за того, что я его проигнорировала, но он лишь повторяет просьбу. Месяц назад он бы выкрутил мне руку за такое поведение, а сейчас его голос непривычно спокойный. И это не притворное спокойствие, которое я смогла бы легко обнаружить. Это пугает. Мне не хочется искать в нём новые безумные черты, мне хватает тех, что есть. — Как же стая? Не позовёшь их на представление? — Беру подушечку, прижимая к груди. Мой щит. — Ты хочешь?.. — говорит он, как всегда, думая, что я не могу дождаться, когда меня облапает кто-нибудь из его дружков. На автомате поднимаю взгляд, чтобы прочитать реакцию, — полезная привычка для сохранения собственной шкуры. Встречаюсь с его ясными голубыми глазами, и меня словно копьём пронзает. Сегодня он так красив, что мне сложно не сделать шаг навстречу. Сопротивляюсь, но разрешаю себе ещё немножко посмотреть. Ровно очерченные губы не искривляются ни в гримасе ярости, ни в надменной ухмылке. Рот чуть приоткрыт. Широкие плечи поднимаются и опадают в такт глубокому дыханию. Шрам на скуле всё ещё красноватый, на брови же — давно белый. — Хочешь, они уйдут? — спрашивает он и кашляет, чтобы избавиться от вдруг появившейся хрипотцы. — И что мне нужно для этого сделать? Минет или хватит унизительного “пожалуйста” с натянутой улыбкой? — Первая течка. Я лишь хочу, чтобы всё было правильно, — цедит он. Точно, я и забыла, что его больше всех волнуют приличия. Наверное, поэтому в десятом классе он сломал три ребра бете, что случайно толкнул меня в столовой, и у меня выскользнул стакан с какао. За моим питанием Кочетков следил с маниакальным тщанием и, конечно же, не мог вынести, что кто-то посмел лишить меня полсотни калорий. Тогда это не казалось таким смешным, было страшно. Альфа преподнёс это как подарок, заставляя смотреть, как парень корчится на сырой земле от ударов ногами. — Мне всё равно, кто это будет, — бормочу я, вынырнув из воспоминаний. Исход один, я не утруждаю себя построением сложных планов спасения. Все они давно передуманы и отброшены. Бессмысленное занятие. Кочетков едва заметно хмурится, но дилемму разрешает стук в дверь. Альфа молниеносно переводит на неё взгляд. В проёме возникает массивная фигура Фомина, а за ней — Гущина. Последний отпихивает Фомина, и, пройдя внутрь, по-свойски плюхается на кровать. — Чего шушукаетесь? — обижается Гущин. Он перекатывается на другую сторону постели, хватает меня за руку и тянет к себе. Я падаю на кровать, и он быстро оказывается всего в нескольких сантиметрах от меня, приподнимается на локте, чтобы получше меня рассмотреть. На щеках появляются знакомые, очаровательные ямочки. Чую его аромат, приправленный искрами феромонов почти так же густо, как у Кочеткова, но всё же совсем другой и куда менее манящий. Но Кочетков близко, его запах не исчез, и поэтому, когда Гущин слегка сжимает мою талию, по низу живота разливается коварное тепло. Окидываю взглядом альф. Фомин так и не решился войти, топчется в проходе. Кочетков внимательно следит за мной, и его верхняя губа будто норовит подняться и открыть оскал. Он недоволен? Резко замираю — я приучилась думать наперёд, чтобы избежать наказания, — пока Гущин поглаживает меня через толстовку. Проводит ладонью по животу, рукам и наконец переходит на шею. От касаний к обнажённым частям тела, пусть это простые ладони или подбородок, пробегают мурашки. Скрещиваю ноги, обнимая себя руками. Я должна сосредоточиться. — Покажи метку, — томно просит Гущин, чуть расстёгивая молнию на моей толстовке и приоткрывая изгиб шеи. Увидев рубец, присвистывает и встречается взглядом с Кочетковым. — Ты не жалел свою омегу. Он полечил тебя? — обращается он ко мне. Гущин склоняет голову набок и таинственно улыбается. Вряд ли он поведал другу о том, как хотел меня присвоить, иначе его также постигло бы изгнание. Всё в прошлом. Теперь Гущин может брать меня бесплатно, без регистрации и СМС. Никакая метка не привязывает его ко мне. Он склоняется к моему лицу. В нос затекает горьковатый аромат. Не замечаю, как прежнее напряжение в мышцах уходит, веки опускаются сами собой. Чувствую, как кто-то приподнимает мою толстовку, а затем футболку под ней. — Хватит, — велит Кочетков, резко вырывая меня из странного блаженства. — Валите. Не хочу, чтобы вы порвали омегу в первую же ночь. Я и так долго ждал. В голосе слышно раздражение. Гущин разочарованно вздыхает, но не спорит. Они с Фоминым, закрыв за собой дверь, возвращаются на кухню. Сажусь в постели, подтягивая коленки к груди. — Нравится? — с претензией кидает Кочетков. — Твоя кислая рожа? — Мою “рожу” ты обожаешь. Я про других. — Да, — с деланным равнодушием отвечаю я, — течка превращает меня в бешеное, похотливое животное. Разве ты не знал? Ничего не могу с собой поделать, хочу по ребёнку от каждого! Чего он так взъелся? Как будто я сама притащила их сюда. — Даже не пробуй слинять от меня, — угрожает он. — Думаешь, кому-то из них них ты правда нужна? Нет уж, такими предположениями я давно себя не тешу. — Нет, я нужна только своему альфе. — На последнем слове картинно воздеваю руки к потолку. — В тебе ещё осталась спесь, — цедит Кочетков, а я улавливаю крохотное изменение в его запахе, которое заставляет невольно сжаться. — Всё выйдет с потом, пока я буду трахать тебя днями, — он делает шаг к кровати, — ночами, — колени упираются в её кромку, — без остановки. Уверен, в тебе так хорошо. — Ага, — отмахиваюсь я после короткой паузы. — Не забудь спермобак заправить. Я привыкла к его дешёвым попыткам меня запугать, но, когда живот скручивает от странного нетерпения, подобные слова уже не кажутся пустым звуком. Замечаю на прикроватной тумбочке пульт. Беру его и включаю телевизор. Щёлкаю каналами, игнорируя Кочеткова. Везде или реклама, или полная ересь. — Ты что любишь? — интересуюсь я. — “Винкс”? “Чародеек”? Ты вылитый Брендон, если честно, только светленький и без этой тупой эмо-чёлки. Кочетков вырывает у меня пульт и выключает плазму. Не спешу поднимать на него взгляд — ведь за шутками всегда следуют санкции. — Я не Стелла — вот в чём проблема, — договариваю я. — Скорее какая-нибудь Гризельда. Ворчливая и одинокая. Он садится перед моими подтянутыми коленками, и я утыкаюсь носом в своё плечо, чтобы не ощущать запаха Кочеткова. Он кладёт руку на мою ладонь, покоящуюся на покрывале. Пододвигается ближе и в момент, когда мне кажется, что он вот-вот меня поцелует, берёт моё запястье и резко закручивает за спину. Раздаётся щелчок сустава. От неожиданности и внезапной боли всхлипываю. Лицо альфы — у самого уха. — Ты не одинока. Я с тобой до гробовой доски, — шепчет он и дотрагивается губами до щеки. Глаза щиплет от подступающих слёз. Чертовски верно. И от этого хочется выть. — Тогда тебе лучше сдохнуть поскорее, — огрызаюсь я. — Я же твой истинный. Как ты можешь такое желать? — с притворной обидой произносит он. — Прости… любимый. Моя доброжелательность… — с трудом выдавливаю я, ведь он прижимает меня к спинке кровати так, что вдохнуть тяжело, — потерялась где-то между твоими затрещинами и оскорблениями. Он наконец-то отпускает меня. Рука выпрямляется, её неприятно колют тысячи иголок. — Ты всегда была неженкой. Моя омега должна быть сильной. Усмехаюсь его словам. Излюбленная присказка многих альф. — Сам-то ты больно сильный, — приговариваю я, растирая затёкшее плечо. — Увёл чужую стаю. Он резко и так быстро, что я ни за что не успела бы среагировать, хватает меня за щёки, как кошку, которой нужно пихнуть таблетку в рот. — Что ты сказала? — шипит он. — Я всё слышала. Это не твоя стая. — Выходит нелепый бубнёж из-за того, как он меня держит. Он отпускает меня, отталкивая мою голову. — Дура наивная. Веришь всему подряд, — злится он. — Ты часть этой стаи. И кому ты принадлежишь? Ему или мне? Я считаю, что это риторический вопрос, но Кочетков требует явного ответа. Ему не нравится, когда остаются белые пятна, недосказанности. — Тебе, — говорю я. — Сразу бы так. Ещё раз заикнёшься о нём — я устрою вам встречу, раз ты соскучилась. И она тебе не понравится. А теперь ляг. Вот так сразу? Без длинных прелюдий или без длинных верёвок, просто “ляг”? Не хочу испытывать его терпение, вытягиваю ноги за его спиной, сползаю на подушку. Он ставит одну руку по другую сторону от меня, нависая. Всё равно он с трудом справляется с гневом, на виске выступает венка. Мне суждено стать его антистресс-игрушкой. Зажмуриваюсь, потому что будущее ужасает. — Почему я так люблю тебя? Ведь ты такая неблагодарная. — Его нос щекочет шею, пытаюсь закрыться, но он только лезет настойчивее. Просто вдыхает запах. Слух давно перестали резать его признания — он живёт в мире наоборот, где насилие — это любовь, а забота — слабость. — Моя омега, — бормочет он, то скользя руками вверх и вниз по моей толстовке, то приглаживая мои волосы. Теперь он скажет это ещё сотню раз, пока не успокоится. Терпеливо жду, пока он проведёт свой ритуал. Спустя несколько минут он отстраняется. Взгляд просветлел, с лица сошла краснота. Он обходит кровать и ложится рядом. Обращаю внимание на винтажный будильник на тумбочке. Тикает почти беззвучно, но в пустой тишине слышно всё. Даже кухня замолкла в уважении к нашему с истинным перемирию. Чувствую, как Кочетков поворачивается на бок. Он ближе, чем я думала. Нас разделяет не больше двадцати сантиметров. — Я помню тот день, когда понял, что ты моя пара. Его слова проталкивают в моё горло болезненный комок слёз. Я давно смирилась со своей участью, но сейчас воспоминания вновь проворачивают нож в ране. Почему у меня никогда не будет той жизни, которой я хочу, лишь потому, что альфа “понял”? — Ты стояла с Гойденко на перемене, вы тогда ещё дружили, — продолжает он, не допуская даже мысли извиниться за то, что лишил меня всех подруг, — ты щурилась на солнце, было первое сентября, ещё тепло. В одних тонких колготках и короткой чёрной юбке. Она еле задницу прикрывала, — серьёзно смотрит он на меня, — больше не носи подобного, — как будто мне есть куда наряжаться. — В то лето… короче, было не радужно. Я застукал отца с бетой на этой кровати и не мог сказать матери. Мне было её жалко, меня бесило, что отец всё испортил. Мы ссорились без конца. То я с отцом, то он с матерью. Ей лучше было не знать, но на душе всё равно было хреново. Я не хотел, чтобы они расстались. Так вот какая у него семья. От осинки не родятся апельсинки. — И тут ты. Сама светишься, как солнце. Вокруг тебя словно аура уюта, спокойствия, радости. — Даже не верится, что когда-то я была такой, всё оказалось разграблено всего за год. — Ты рассмеялась, — добавляет он почему-то мрачно, — и во мне надломилось что-то. Я помню такую злость, которой никогда ещё не испытывал. Ты смотрела совсем не туда — на Гойденко. Я хотел заткнуть всем уши, потому что они были недостойны звука твоего голоса. Выколоть им глаза. У меня холодеет кровь. Он принял безумную ревность за влюблённость и решил украсть мою жизнь. — Невозможно объяснить. Я знал, что ты должна стать моей. По-другому не могло быть. Он снова замолкает. Выходит, яма Кочеткова поглотила меня, перетёрла жвалами и выплюнула, обессиленную. Моей энергии оказалось недостаточно, чтобы запитать его и помочь выкарабкаться. — Теперь у тебя течка. — Он кладёт руку на мой живот. — Мы столько преодолели. Смотрю на него, пока он проводит большим пальцем по моей щеке. Что мне чувствовать? Мертвецы этого не умеют, поэтому просто наблюдаю. Он пододвигается ближе, я ощущаю его дыхание. Время для первого поцелуя? — Улыбнись для меня, — просит он, пытаясь отыскать прежнюю меня, чтобы всосать крошечные остатки моей жизненной силы. Мне удаётся растянуть рот в подобие улыбки. Наверное, выглядит жутко. Он наконец прикасается губами к моей щеке. Не торопится, как раньше, и не вжимается в меня лицом до стука наших зубов. Невесомо двигается к уголку губ, даже не трогая моего тела. Чую запах его кожи, а он вдыхает мой. Наверное, хорошо, что у него не время гона. В памяти всплывают норовящие сломать рёбра объятия Ильи. Вряд ли Кочетков в этом состоянии был бы более аккуратен. Эта черта ему в принципе не свойственна. — На моей матери нет метки, — вдруг сообщает он. Вот уж не думала, что Кочетков — из семьи либералов, с его-то помешанностью на “традициях”. — И это опасно, — напоминает он. — Метка стоит выше брака, поэтому кто угодно может забрать её у нас. С тобой такого не случится. — Он ловит мой взгляд, чтобы убедиться, что я внимательно слушаю. — И я не смогу изменить тебе. Решаю не говорить, что для этого метка не обязательна, достаточно и волевого усилия. Он кладёт руку мне на талию и придвигается ещё ближе, а я могу в спокойствии рассмотреть его глаза. Вблизи они не кажутся такими светлыми а, скорее напоминают кобальтовые воды северных морей. Ободок радужки такого насыщенного сапфирового цвета, будто его кто-то нарисовал. В этом все альфы. Только подумаешь, что они обычные люди, как находишь что-то нереалистично красивое. — Не только ты моя омега, — тихо произносит Кочетков, — но и я твой альфа. Он говорит это с волнением, будто в его словах — дар, откровение, то, в чём признаются, перебарывая стыд, потому что никто не поймёт. Или не поверит. Вот и я не верю. У меня нет над альфой власти, равной его. Я пустое место, сосуд, ждущий наполнения особой жидкостью и детской плотью. Я полезная домашняя утварь, как духовка. Духовка нужна, но её не любят, не уважают, не благодарят за труд испечь пирог. Так и омега должна извергать из себя плод, не жалуясь и не претендуя на комфорт. — Твой запах сводит меня с ума, — продолжает он. — Я почти никого не чую. Никаких омег. Только ты. Меня не волнует его обоняние, я сыта Кочетковым по горло. Я отворачиваюсь от него и гляжу в потолок. — Но альфы… — он заминается на мгновение и касается кончиком носа моего виска, — теперь я чувствую их по-другому, — заканчивает он резким тоном. — Как? — с лёгкой насмешкой интересуюсь я. — Остро. Он быстро берёт меня за подбородок, возвращая моё лицо к себе. В его глазах — искры гнева. Я жалею, что вообще спросила. Он приближается и грубо целует меня, как прежде, и я сжимаю губы, не давая ему попасть глубже. Тогда он отстраняется. Жду, что он рассвирепеет, но его лицо как будто выражает обиду и грусть, но точно не злобу. — Может, я и правда достал тебя, — говорит он. И я не успеваю насторожиться или догадаться, к чему он начал себя обвинять, как Кочетков тянет меня за талию и переворачивает на бок, спиной к себе. — Раз ты устала от моей “рожи”, я разрешу тебе её не видеть. Он крепко держит меня, прижимаясь сзади, и когда я пробую повернуть к нему голову, то встречаюсь лишь с его голодными губами. Он снова целует меня, но только в щёку, прикусывает больно кожу, но задерживается там всего на пару секунд, а затем спускается к уху, всасывает мочку, и от его горячего дыхания на моём лице и шее бегают мурашки. Его запах становится ярче, как будто мои лёгкие с каждым касанием альфы раскрываются всё шире, стараясь впитать до последнего атома то, что он источает своим телом с таким усердием. И моему организму, обыкновенной течной омеге, этот аромат по душе. Бесполезно сопротивляться — чем дольше борешься, тем сильнее противодействие. За задержкой дыхания следует особенно глубокий вдох, и я знаю, что он сметёт меня. Я пытаюсь расслабиться, переключить мысли на что-нибудь отдалённое и приятное, чтобы было менее стыдно перед собой, когда я наконец отвечу истинному взаимностью. Он спускается рукой на мои бёдра, и тут же ритм его ласк сбивается, Кочетков останавливается. Он проводит ладонью вверх, до талии, собирая на моей кофте складки. Слышу его тяжёлое дыхание возле уха и, кажется, даже совсем беззвучный стон. Хотя последнее наверняка всего лишь галлюцинация. — Прости, — шепчет он сиплым голосом, заводя свой локоть мне под горло. Он давит слишком сильно, и, когда я стараюсь ослабить его хватку, поддаётся с некоторой неохотой. — Я забыл, как хорошо ты пахнешь в это время. Он покусывает мою щёку. В его жарких объятиях я и сама начинаю плавится. — Тебе будет хорошо, обещаю, — говорит он, но я привыкла умножать его слова на ноль. — Может, ты и не веришь, но сделать тебе приятно — моя единственная цель. Он скользит рукой под мою толстовку и футболку, живот опаляет его прикосновением. Я машинально замираю, пресс напрягается. — Тише, — выдыхает Кочетков, видимо, учуяв мой страх. — Я знаю, что делать. — Ты… — Речь сбивается от волнения. Я хватаюсь за его предплечье у моего горла. После стольких месяцев противостояния я перед ним оказываюсь совсем беззащитной. Я собираюсь оскорбить его, но в последний момент вместо колкости вырывается признание: — Мне страшно. — Почему? — удивляется он. Моё странно ноющее тело, новые манящие оттенки в запахе Кочеткова, официальная принадлежность истинному, намерения стаи и многое другое, что только ждёт меня в будущем, — всё это не объяснить одной фразой, поэтому я лишь говорю: — Всё изменится. — Всё уже изменилось. — Он отпускает мою шею и выпрямляет руку, и теперь моя голова просто покоится на его плече. — Это закономерный ход вещей. Я с ним не согласна. Это не закономерность, а лишь традиции. — Ты не доверяешь мне, — продолжает Кочетков, а я про себя отмечаю, что всё же он не окончательно оторван от действительности и понимает, как я к нему отношусь на самом деле. — Доверься себе. Закрой глаза. Его мягкий тон вторит его запаху, и мне не остаётся ничего, кроме как послушаться. — Разве твоя природа сделала бы тебе плохо? — произносит альфа. В темноте прикрытых век я вновь чутко ощущаю его ладонь под своей футболкой. Он не торопится её перемещать. — Да, — сглатываю я, прислушиваясь к шуршанию нашей одежды и мерному дыханию альфы. — И это не природа. Я не хотела быть с тобой. Он фыркает. Конечно, мои слова для него — несусветная чушь. — Но так заведено, — отвечает он. — Тебе не стоит об этом думать. Ты слишком сильно расстраиваешься из-за того, что не можешь изменить. Его рука выскальзывает из-под моей кофты в сопровождении моего безмолвного разочарования, на котором я, делая скидку на течку, стараюсь не зацикливаться, но затем Кочетков аккуратно проводит ладонью по моему бедру, и сердце пускается вскачь. — Я не хочу, чтобы ты расстраивалась, — говорит альфа, пока его рука проходит сзади между моих ягодиц, и останавливается под ширинкой. Моё дыхание прерывается от предвкушения, но сама не понимаю чего. Это чувство мне кажется настолько грязным и неуместным, что к щекам приливает жар. Под тканью, где его пальцы, зарождается приятное покалывание. Лицо альфы так близко к моему, что у меня нет ни единого шанса защититься от исходящего от него дурманящего аромата, что есть только у него. Кочетков слегка надавливает на нужное место, и это отзывается во всём теле тягостным наслаждением. “Разве твоя природа сделала бы тебе плохо?” — повторяется в голове вопрос Кочеткова. И теперь я уже не так категорична. Не природа мой враг, а те, кто извратил молву о ней ради своей выгоды. Альфа продолжает массировать одну точку. Мне так приятно, что я боюсь встретиться с ним взглядом — он наверняка прочтёт в нём мою похоть. Отчего-то я уверена, что Кочетков внимательно наблюдает. Я свожу бёдра, затрудняя ему доступ, и он глухо рычит, хотя ничего и не предпринимает. Однако спустя минуту он убирает руку, и я моментально ощущаю, насколько меня нагрели его движения. Он вновь оказывается под моей толстовкой, быстро находя на ощупь пуговицу джинсов. Как только я понимаю, что он собирается сделать, вцепляюсь в его запястье, чтобы остановить. Однако альфа тут же сгибает руку в локте, вновь передавливая мою шею. — Андрей, — с хрипом выговариваю я, только потом заметив, что назвала Кочеткова по имени, которого он никак не достоин. Он смотрит на меня рассеянно пару секунд, словно пытаясь вспомнить, почему я лежу рядом и возмущаюсь, а затем ослабляет хватку, хотя и не отпускает полностью. Он вновь пробирается под мою кофту, ловко расстёгивает пуговицу на джинсах, а потом и ширинку. Я зажмуриваюсь, готовясь к его неминуемой злорадной насмешке, как только он почувствует, как я намокла. Он запускает руку под мои джинсы, и через хлопковое бельё без труда просачивается его тепло. Он спускается всё ниже, пока не достигает того места, где ткань стала влажной. Альфа будто каменеет, а через секунду шумно втягивает воздух и обрушивается губами на мою щёку. Пальцы в это время рыщут по моей коже, прикрытой всего лишь тонкими трусами. Мне с трудом удаётся скрывать, что подобные касания доводят меня до беспамятства. Кочетков выпускает клыки и, найдя мой рот, жадно втягивает мою нижнюю губу. Я пытаюсь отвернуться — ведь он поранит меня! — и альфа сердито рычит. Я боюсь боли, но сейчас сильнее стыд и вина перед собой. Какая же я слабовольная! — Всё хорошо, — шепчет Кочетков. Ткань, насквозь пропитанная смазкой, так легко скользит по коже, что я почти перестаю её ощущать. Только пальцы альфы, что нежно, но умело раз за разом проходят вдоль моих губ и клитора. Короткие вспышки наслаждения пронзают мышцы. Я тихо, нечленораздельно мычу, и альфа ускоряет темп. — Чёртовы джинсы, — злится он. Он делает лёгкое движение тазом, будто лишь для того, чтобы показать, что я не одинока в своей слепой жажде испытать кайф. То, что он давно меня хочет, не тайна, но впервые его откровенное желание не вызывает во мне брезгливости, и впервые оно само кажется естественным, а не пародией на фильмы для взрослых. Мне хочется стать ближе, получить больше. Едва уловимо выгибаю спину, отвечая ему и молясь, чтобы он не заметил. Однако тщетно. Он сразу останавливается, я считаю его глубокие вдохи. Раз, два, три. Он наваливается, прижимая меня животом к кровати. Альфа выдёргивает руку из-под джинсов и опирается на неё, чтобы не раздавить меня до мокрого пятна. Он принимается целовать мне шею, путаясь в моих волосах. Я не противлюсь, хотя это напоминает его старые грубые приставания. — Я так счастлив, — шепчет он, перемежая слова поцелуями, — что она работает. — Он слабо прикусывает место метки. Мне бы хотелось всё списать на долбанную метку, но во мне она поменяла разве что восприятие запаха истинного, а может, и тут изменился только Кочетков, а я лишь заметила, как вкусно он стал пахнуть. Низко же я пала, уподобилась альфе в похоти. Не даром мы части одного целого. Он резко садится, оставляя меня лежать на животе. В груди ещё стучит тяжёлым молотом сердце, и я чересчур остро ощущаю внезапное исчезновение тепла, которым окутывал меня альфа. Однако ненадолго. Кочетков тянет мои джинсы вниз, и я даже не успеваю возразить, когда задницу и бёдра омывает прохладным воздухом. Я собираюсь подняться, ведь я даже не вижу самого альфы, но меня тут же вдавливает в койку его ладонь. — Прошу, — В его голосе брезжит незнакомая мольба. Он пригибается, касаясь губами шеи, а его рука снова оказывается между моих ног. Она лишает меня всех возражений. Он отстраняется, чтобы снять мои джинсы до конца, а я утыкаюсь носом в розовую подушечку, сжимая в кулаках такой же розовый плед. Ненавижу себя. Кочетков приподнимает мою кофту, нежно касаясь губами поясницы. Он медленно целует меня, и я не замечаю, как расслабляюсь. Он поглаживает мою спину и сантиметр за сантиметром опускается всё ниже и ниже, пока его губы не равняются с резинкой белья. Я боюсь сделать вдох, боюсь, что это прекратится. Изнутри меня разрывает и волком воет низменное желание. Я хочу альфу и не могу больше притворяться, что его грёбанные касания не сносят мне голову. Вновь его пальцы оказывается на вымокшей ткани белья, и я кожей чувствую, как ожесточается его взгляд. Страх того, что он мне подготовил, моментально рассеивается в тот момент, когда он отодвигает в сторону полоску трусов, и я начинаю ощущать его как никогда чутко и явственно. Он мягко проводит рукой по смазанной плоти. Я невольно прогибаю спину и сильнее вцепляюсь в плед. Андрей не торопится, и мне даже кажется, что ему самому нравится этот неторопливый темп. Он ложится на бок рядом со мной, встречаясь со мной глазами и не прекращая массировать именно там, где под его рукой распространяются самые мощные и приятные импульсы. Уверена, моё лицо выражает гамму противоречивых чувств, его же — в основном томную удовлетворённость вместе с желанием, которое я без труда читаю по тому, как светло-голубая радужка заполнилась зрачком, а рот слегка приоткрылся. Отчего-то мне не хочется ему врезать — он не бахвалится, как обычно. Ещё через минуту он тянет вниз мои трусы, и я послушно приподнимаю таз, чтобы помочь их снять. То недолгое мгновение, когда он был занят моей одеждой, я ловлю себя на мысли, что мне хочется, чтобы он поскорее вернулся. Он вновь укладывается рядом, а я еле могу удержать сердце в груди. Внутри бухает гонг, я напряжена до металлической жёсткости, что, кажется, могу пробить собой стену. Альфа видит, как мне нехорошо, и тут же его взгляд окрашивается тревогой. Разве ему понять, что меня сейчас мучает? Я жажду тела и заботы альфы, зная при том, что они всего лишь подачка, временная уступка рассерженной омеге. Он прижимается к моему лбу своим лбом, поглаживая большим пальцем мою скулу. От его неподдельных ласк становится физически больно. Он переносит руку обратно, и теперь лишняя одежда ему не мешает. Он двигается быстро, смоченные моей влагой пальцы свободно скользят по изгибам. Из глубин разума на поверхность добираются обрывки идей, я же сама давно будто не здесь. Мне так приятно, что прежний страх перед Кочетковым начинает представляться смешным. Разве может тот, кто сотворяет с моим телом подобную магию, быть жестоким и кровожадным? Аромат истинного нежным шёлком оплетает разум. Я вдруг вспоминаю, что в квартире мы не одни, и альфы за стеной, хотя я и не издаю ни звука, точно знают, чем мы заняты, и наверняка уже готовы царапать обои из-за резкого запаха возбужденной омеги. Они не посмеют вмешаться — это дерзкое ослушание, но всё же факт нашего близкого соседства хранится где-то на краю сознания, пока Андрей вынуждает меня раз за разом прикусывать язык, чтобы изо рта не вылетел стон. — Я сделаю кое-что. Не бойся, — произносит Кочетков. По севшему голосу понимаю, что сдерживает он себя изо всех сил. Может, ему хочется перекусить мне жилы клыками или разорвать остатки моей одежды, удовлетворяя хищническое нутро. Его неуёмная разрушительная энергия не способна приносить добро, но он всё же пытается её обуздать. Или по крайней мере не слишком меня поранить. Он надавливает пальцем, и тот без препятствий проскальзывает внутрь, и от этого неожиданного трения становится так хорошо, что я коротко, но громко выдыхаю. Андрей горячо целует меня, будто пытаясь поймать спугнутые им звуки. Он оттягивает мою нижнюю губу, приглушённо рыча, и рука между моих ног наращивает темп. Его чудный палец сгибается, а я как будто сгибаюсь вместе с ним от удовольствия. Я не думала, что кто-то, кроме меня, способен отнести меня на облако тёплой неги. Уже не таясь, я откровенно постанываю в его рот. Ему непросто, но мне и того хуже. Я льну к его твёрдому торсу и груди, где так же гулко бьётся сердце. — Знаешь, о чём я думаю? — хрипло говорит Андрей. Хотя обычно мне это вовсе не интересно, сегодня я хочу услышать и хочу, чтобы он был честен. — Ты так пахнешь и выглядишь, что у меня в глазах темнеет. Я взорвался бы от счастья. Но, знаешь, всё это просто хрень по сравнению с тем, что будет, когда окажусь в тебе и посажу на узел. Я вздрагиваю, на секунду теряясь. Как это во мне? Слипнуться с Кочетковым гениталиями, словно мне не хватило унижений за целый год? От того, как бескомпромиссно он уверен в том, что это обязательно случится, по мне проносятся холодные мурашки. Он снова целует меня, пытаясь вернуть мой прежний настрой, но страх накатывает с новой силой. — Пожалуйста, — шепчет он мягко. — Кончи со мной. Я в непонимании гляжу на него. Что значит “со мной”? — Твою течку нужно утолить, — продолжает он, но я, не соглашаясь, мотаю головой. — Не спорь. — Он сдавливает мою ягодицу в ладони, а взгляд становится суровым. Кочетков, как всегда, придаёт много значения мелочам. — Тебе так будет лучше, а значит, и мне тоже. Волнение, тихо бурлящее в начале его монолога, наконец выталкивает вверх крышку терпения, и я, не выдержав, поворачиваюсь с живота на бок, лицом к альфе, и требую объяснений: — К чему ты клонишь? Он не торопится давать ответ. Вместо этого вымученно вздыхает, прикрывая ладонью глаза. — Просто всё сложнее, — говорит он. — Неприятности в раю? — фыркаю я. Какие, чёрт возьми, могут быть проблемы у альфы? Невкусная кровь девственницы? Суточная нехватка комплиментов? Мозоль на члене от дрочки? Не исключаю, что он мог встретиться с бюрократическими трудностями, ведь узаконивание нашего нового статуса целиком лежало на нём. Но он фактически мой владелец, так что, думаю, такого рода неудобства — ничтожная плата за абсолютную власть над целым человеком. — Это всё гормоны. Попробуй гулять почаще, займись спортом, — доверительно советую я, злорадно повторяя то, что не раз говорили мне самой. Он не оценивает шутку, раздражённо дёргает плечом, стряхивая мою руку, протянутую к нему в жесте наигранной поддержки, а затем устремляет на меня взгляд, и я жалею, что не могу затолкать слова обратно. — Ты омега, — цедит он. В мгновение он оказывается сверху, седлает меня, как лошадь, собирает мои запястья в кулак и почти тычет им в моё лицо. — Слабое существо. Ты рассыпешься, если тебя пихнуть в плечо. Я думал, это фиксится, но нет — убедился. Ты просто долбанная ходячая хрустальная ваза. И я каждый день молюсь, чтобы ты, на хрен, не разбилась! И знаешь, что самое стрёмное? — Меня пугают его безумные глаза. Хочу отвернуться, но он хватает мой подбородок, заставляя смотреть прямо в них. — Раньше я не верил. Думал, те альфы, кто избивает до полусмерти только за взгляд на их истинных, просто ненормальные, больные на голову, но теперь-то я понял и хочу, чтобы ты тоже знала: если кто-то навредит тебе, я убью его. Кровь леденеет в жилах. Любая колкость или неловкая шутка ради разрядки обстановки вянут, не дойдя до горла, потому что чувствую, что Кочетков не лжёт и не преувеличивает. Он способен отнять жизнь. Он отпускает меня, переваливается на спину. Трёт пальцами виски, будто от нестерпимой головной боли, щурится в потолок. Я накидываю на свою нижнюю, обнажённую часть одеяло. Ощущаю себя обруганным щенком. Идея одеться тут же отпадает, когда я не могу найти взглядом ни своих джинсов, ни тем более трусов. Я поворачиваюсь на бок, не желая смотреть на альфу. За то время, пока я позорно млела от его касаний, на улицу опустились сумерки. В комнате стало темно. Альфа поднимается, подходит к окну и смотрит вдаль. — Прости, — говорит он еле слышно. — Хватит. У меня от твоего вранья тошнота подступает. — Я сажусь на край постели, заворачиваясь в плед плотнее. — Сравнивать омегу с предметом — так по-альфьи. Подай мне одежду, — требую я. Кочетков зажигает лампочку на тумбе, и спальню заливает тёплым неярким светом. У изножья кровати обнаруживаются джинсы, а трусы забились в щель под матрас. Что за позорище — потерять собственную одежду? Кочетков встаёт передо мной, но вещи не отдаёт. Я протягиваю к ним руку, но он делает шаг назад. — Ты скотина, — начинаю я злиться. — Ещё? — ухмыляется он, уводя из-под моих рук кулёк с одеждой. — Вонючая тварь. Грязный, вшивый ублюдок. Он щурится, но и не думает обижаться. — Я бы слушал это вечно. Звучит словно песня. Его реплика только сильнее будит во мне ярость. Собираюсь уже выплюнуть очередное оскорбление, как Кочетков приближается и опускается передо мной на колени. Слова застревают на полпути. Он пользуется моей заминкой: резко тянет за плед, концы выскальзывают из моих пальцев, и я остаюсь полуголой. Толстовка лишь слегка прикрывает лобок, но я не могу её одёрнуть. Дыхание сбивается то ли от объявшего холода, то ли от взгляда альфы — заворожённого и хищного. Кочетков сжимает моё бедро выше колена и только через пару секунд отстраняется. Он берёт меня за лодыжку и продевает одну ногу в трусы, а затем и вторую. Его касания вновь осторожны, а запах повторно прописывает мне апперкот. Альфа поднимает на меня глаза, как пантера из засады. Трусы он так и оставил на щиколотках. Он медленно проводит тёплыми ладонями по моим ногам до середины бедра, явно поглощённый своим занятием, а затем чуть отводит моё колено в сторону. Я внимательно наблюдаю за ним. Отчего-то рот наполняется слюной, когда вижу, как Андрей приникает к колену губами, мягко и не торопясь целуя, а рукой скользит вдоль внутренней поверхности бедра, так и не доходя до очага всех моих чувств. Комкаю в кулаках одеяло. Моё тело отчётливо помнит, как ему было хорошо всего несколько минут назад и велит мне расслабиться и плыть по течению. Пусть альфа управляет лодкой. — Я бы хотел попробовать тебя, — придушенно произносит он и носом трётся о мою кожу. — Но так близко… Я не смогу сдержаться. От мысли о языке альфы на тех самых местах к лицу приливает жар, живот стягивается в пульсирующую желанием точку. С трудом ворочая языком, спрашиваю: — От чего? — От того, что обещал Илюхе с тобой сделать. Их спор я слышала лишь урывками, и они мне мало понравились. — И что ты обещал? Он замученно смотрит на меня, и я только сейчас замечаю, что за месяц он словно похудел, под глазами пролегли тени. Как будто с истинной связью он разделил и мои болезни. Если бы он не бесил меня до инсульта, то я бы признала, что даже таким уставшим альфа оставался привлекательным. Не могу не думать о том, как мне нравится видеть его возле моих ног и разглядывать сверху, а не снизу, как обычно. Вдруг ногу пронзает боль — я вскрикиваю, а под пальцами Андрея расползается покраснение. Этот ублюдок меня ущипнул! Я-то уже поверила, что он не тронет меня хотя бы до утра, вот дура. — Так, только по всему телу, — поясняет он. — Ты мог бы сказать, а не делать! — Хотел убедиться, что тебе это и правда не в кайф. — Поменьше порнухи смотри. Он дует на больное место. — Кто ты, как не хрустальная ваза? — меланхолично заключает он. Ну точно уж не человек. Я выбрасываю руку к его шее и что есть мочи щипаю в ответ. Грёбанная ваза, да? Я не отпускаю, пока не устают пальцы, но альфа и ухом не ведёт. Для него это похоже на массаж. Сжимаю зубы, не могу больше держать всё внутри. Я хватаю Андрея за горло, то самое, на котором недели назад красовался синячище от таких же ладоней, но крупнее. Слова не находят выхода, я лишь смотрю с ненавистью в его бесцветные глаза. Он не пытается меня усмирить, ждёт покорно, будто я действительно способна ему навредить. Наконец я отталкиваю его голову брезгливо. — Хочешь ударить меня? — произносит альфа. — Да. — Так бей. Подступающие слёзы сворачиваются в комок. Я мотаю головой. — Пошёл ты. — Ударить, чтобы потом он сделал мне в пять раз больнее? — Давай. Тебе это нужно. Он придвигается ближе, снимает мои трусы с лодыжек, чтобы не мешали, вталкивает себя между моих ног, налегая животом на край кровати. Его лицо оказывается в десятке сантиметров перед моим. Глядя в него, я вспоминаю всё, что он со мной сделал. Рука сама тянется к альфе. Я вцепляюсь в его щёку ногтями, слёзы заволакивают мои глаза. Продираю борозды по его коже, и всхлип вырывается наружу. Я притягиваю Кочеткова ближе, сгибаясь к шее, вонзаюсь в неё зубами. Чувствую, как он болезненно втягивает воздух, обхватывает мою талию. Пахнет он божественно. Я отрываюсь, но только чтобы укусить его с другой стороны. На вкус он тоже неплох, слегка солоноват. Надеюсь, следующее заставит его взвыть. Я впиваюсь резцами в верх его уха, с удовлетворением чувствуя, как усиливается его хватка на мне. Он ни звуком не выдаёт, что ему больно, но мне бы так хотелось услышать, как он вопит. Слёзы бегут по моим щеками. Я прерывисто дышу, беспомощно сжимая и разжимая пальцы на плечах альфы. Силы закончились. Он вдруг перемещает одну ладонь на мой затылок, его взгляд сосредотачивается на моих губах, и через долю мгновений он приникает к ним, настойчиво целуя. Я всё ещё плачу, с его языка соль попадает в мой рот. Я сама тяну Андрея на себя, желая забыться. Он укладывает меня на спину, приподнимаясь и опираясь коленом на кровать, нависая надо мной на локтях. Мои ноги не достают до пола и словно висят над пропастью, в которой до этого растворилась моя ярость. Рука альфы недолго блуждает по моему телу и наконец оказывается совсем близко к тому самому пылающему месту. Я издаю тихий стон, показывая, что вовсе не против. Он отводит ногой в сторону моё колено, гладит меня по внутренней стороне бедра, доходя до ягодиц, но так и не достигая самой голодной точки. Втягиваю его губу требовательно, ловя его властный рык, но своего добиваюсь. Его палец дотрагивается до моей кожи, тут же утопая в вязкой смазке. Дыхание альфы утяжеляется, он отстраняется, чтобы и второй ногой залезть на кровать. Я трогаю его одежду, отчего-то хочется от неё избавиться. Он фиксирует между своих коленей моё бедро, не оставляя и шанса свести ноги. Но в этот раз я и не планирую. Андрей расстёгивает молнию на моей толстовке и тут же стягивает её с меня, потом собирает в кулак мои ладони и прижимает их к кровати у меня над головой, толстовка задирается, оголяя живот, и он тут же припадает к нему. Горячо целует меня возле пупка и чуть ниже. Я изгибаюсь то ли желая спрятаться, то ли отдаться альфе полностью. Неужели он собирается ткнуться лицом туда? Это слишком. Я зову его по имени, и он отрывается, чтобы посмотреть на меня. Он выглядит немного рассеянным, словно я потревожила его посреди важного дела, но быстро приходит в себя, задирает мою футболку и впервые встречается с моей грудью. Она не оставляет его равнодушным. Сипло простонав, Андрей приникает к ней губами, лаская языком вокруг ореолы, и лишь слегка задевает сосок, отчего в голове словно фейерверк взрывается. Он сгибает мою ногу, ставя её на постель, отводит моё колено в сторону. Теперь его взору ничего не мешает. Моё тело жалобно подрагивает. Оно просит сделать ему приятно, даже не зная, как именно. Под моей задницей мокнет одеяло. Я, вся растроганная альфой, инстинктивно не могу не отвечать. Я теку, и он абсолютно точно ощущает это каждым органом. Ведёт рукой по моему раскрытому бедру, жадно втягивая запах моей шеи. Большой палец проскальзывает в меня на фалангу, и я снова порывисто стону. Его ладонь прилегает к клитору, и уже от этого лёгкого касания невероятно хорошо. Но затем он проникает пальцем глубже, неизбежно задевая клитор. Я задираю подбородок, закусывая изнутри щёку. Я ошиблась, что мне не захочется свести ноги. Это слишком приятно, чтобы, на хрен, терпеть. Андрей меня успокаивает, но пальцем и ладонью вновь двигает. Я скулю от удовольствия. Дёргаю рукой, желая дотронуться до альфы, мне нужна поддержка, но они намертво сцеплены над головой. — Я не видел ничего лучше, — произносит он низко и хрипло. — Пожалуйста, — молю я. — Никогда не проси меня, поняла? — Он продолжает мучить меня этими медленными редкими толчками. — Я твой альфа. Под его рукой распускается луг цветов, волны наслаждения прокатываются по всему телу. — Значит, я отдам тебе всё, что у меня есть, — говорит Андрей. — Всегда. Его движения плавно ускоряются. Как же они невероятны. Затем он выходит из меня и вводит уже пару средних пальцев. Он хвалит меня за то, как легко они в меня окунулись, будто я сделала нечто поистине впечатляющее. Большой палец стимулирует клитор, уже совсем не медленно. Я растекаюсь в тягучую субстанцию, как моя смазка по рукам Андрея. Субстанцию, конечно, безмозглую, но безмерно довольную, и тут же стягиваюсь в плотный комок частиц, как только что родившаяся звезда. Всё это повторяется вслед за тем, как палец альфы ласкает мою кожу, отрываясь на секунду, чтобы дать выйти и тут же войти двум другим. Там внутри они действуют слаженно, надавливают на стенку так, что у меня пальцы на ногах подгибаются. Альфа терзает моё лицо и шею губами. Запястья ноют от его хватки, но я знаю, что нужна веская причина, чтобы он её ослабил. Он выпрямляется, садясь на моё бедро, перемещая мои руки на живот. Его волосы с отросшими корнями совсем растрепались и попадали на лоб беспорядочными прядями. Взгляд его сосредоточен, как у ювелира при работе. Замечаю, как выпирают его спортивные штаны в области паха. Я бы залилась краской, если бы в эту минуту уже не была под ним полностью голой. Он начинает быстро двигать во мне пальцами, я порываюсь свести ноги, но он, не выходя, отпускает мои руки и прижимает моё свободное бедро к постели. Я мычу от удовольствия и выгибаю спину. Он замедляется, покидает моё тело, пальцы ложатся на клитор и принимаются играть на нём, словно я пианино. — Давай, — рычит он. Он вновь опускается к моему лицу, пылко выдыхая в мой рот. От низа живота распространяются адски приятные спазмы, а затем накрывают океанской волной всё тело. Наслаждение топит меня в бурлящих порогах. — Вот так. Умничка, — шепчет альфа. Кажется, я сжимаюсь в комочек, хотя мне бы не позволили. Разум улетает на другую планету, и я неосознанно протяжно стону. А потом и это напряжение, и импульсы удовольствия отступают, оставляя приятный след где-то внутри, наливая все мышцы свинцовой тяжестью. Не могу даже голову повернуть. Альфа падает рядом, обвивая меня рукой. Благодаря измождению обо всём, что только что случилось, я думать не способна. — Господи, ради этого я мог бы прождать и сто лет. — Он накидывает на меня плед, ложится на подушку, загребая меня с собой. Мне тепло и безумно хочется закрыть глаза хотя бы на секундочку. Я борюсь, но, кажется, проигрываю.