Больные по рождению

Неделю назад Кофемашина захлёбывается и снова застревает на полчашки. Я ударяю её по боковушке, выругиваясь. Что толку было экономить на технике, если уже через год всё здесь разваливается на части? Зато у батька новый айфон. Она наконец извергает нечто похожее на кофе и окончательно испускает дух. По запаху горькая гадость. Я ставлю перед Володей его заказ, случайно выплёскивая немного обжигающего кофе на стол и свою руку. Закрываю глаза от раздражения и, чтобы успокоиться, выдуваю через нос весь воздух из лёгких, как мать научила когда-то давно. — Спокойнее, Андрюх, — усмехается Володя. От его звонкого голоса голова гудит ещё сильнее. Кажется, его и не волнует, что вышла несъедобная жижа, и он начинает громко её прихлёбывать. Я плюхаюсь на стул напротив. В моём стакане — ледяная вода. Выпиваю её залпом, одна капля скатывается по подбородку к обнажённой груди, совсем немного охлаждая кожу. Рука непроизвольно тянется к сгибу локтя и начинает его расчёсывать, оставляя красные полосы. Да сколько можно?! Когда пройдёт этот зуд? Фитнес-браслет показывает семнадцать часов восемь минут. — Ща придёт, — кидает Володя. Я знаю, что он сейчас придёт. Но в твоей компании секунды тянутся как часы. Чтобы скоротать время, я открываю аккаунт пока-Кукушкиной, как называю её про себя с того момента, как понял, что она моя пара, и буду называть до тех самых пор, пока ей не дадут мою фамилию, что случится довольно скоро. Проверяю новые сообщения — ничего. Захожу в её телегу в папку “личные”. Тоже пусто. И никаких исходящих. Немного отлегает. Семнадцать часов одиннадцать минут. Родители отправились в ресторан. Кроме злости и жалости это ничего не вызывало. Они всё ещё пытались склеить рисунок счастливой семьи, из тех что их ребёнок рисовал в детском саду. Едва ли сами верят, что это возможно. Всё давно было потеряно. В тот самый момент, когда отец решил, что ему мало только матери. Что шейх заслуживает большего. Например, десятка танцующих вокруг него наложниц. Поражает, как человек старше меня на четверть века не может понять того, что понимаю я. Но почему-то ему кажется, что именно он имеет право учить меня жизни. Я чувствую вдруг набежавший озноб. Кожа покрывается мурашками. Моя коленка снова начинает ритмично подскакивать. Володя громко отхлёбывает кофе. Всё раздражает. — Андрюх? Думал о том, как пройдёт течка? Что? Я посылаю Володе недобрый взгляд исподлобья. Какого, мол, ответа ты от меня ждёшь? — Сдержишься? — Брови Володи взлетают, а улыбка упорно лезет на лицо, как бы он ни старался её спрятать. Иногда я жалею, что в моей стае не тупые беты. Альфу, каким бы он не был другом, чужая слабость всегда радует. К кулакам приливает кровь, но я разминаю пальцы, проглаживая костяшки. Иначе всё кончится печально. — А в чём проблема? — Раздавишь её, — пожимает он плечами. — С ней ведь грубо нельзя. — Ты откуда знаешь? Володя сосредотачивает взор на кружке, звонко постукивая по ней ногтями. Если бы я не знал его с первого класса, подумал бы, что он нервничает и что-то скрывает, но он, видимо, просто наконец осознал, что ляпнул лишнего. Меня чуть отпускает. — Я чё петух, топтать её? — Но ведь… ты никогда с омегой не… — заминается он. Ну, договаривай, показываю я взглядом. — Вдруг ты ей плохо сделаешь. Сука. — Я могу разобраться, что делать с течной омегой, — цежу я сквозь зубы. Но Володя никак не засунет своё ценное мнение в жопу. — Но ты же… Ведь это не то же самое… Наверное… Я уверен. Её запах, — он осекается. — Что? — ледяным тоном переспрашиваю я. Каждый раз когда речь заходит о её запахе, голова принимается пульсировать. — Ладно. Скажу прямо. Я боюсь, ты можешь её поранить. Представь, ты войдёшь в неё и поймёшь, что не можешь себя контролировать, а? Я же ради тебя это говорю. Как она на тебя посмотрит? Ты же сам не хотел, чтобы связанное с сексом означало для неё боль и страх. Володю опять заносит в философию. От его любимой бодяги про смирение и признание грехов тянет лишь блевать, потому что я-то знаю, что он сам не лучше меня. Но сейчас сидит строит из себя святошу. — И чё ты предлагаешь? — перебиваю я. — Дать те билетик в первый ряд? — Нет. Но… — Всё нормально будет. — Разговор окончен. — А её запах не твоя забота. Я подхожу к раковине, чтобы налить в стакан ещё воды. Чёрт. Я тоже хорош. Всё принимаю близко к сердцу, как будто не я обещал не жадничать. Тут же вспоминается аромат истинной в домашней обстановке, словно снова провожу пальцами по её мешковатой толстовке и мягким волосам. Надо бы подогнать ей своей одежды и заставить носить хотя бы при мне. Мысли разбредаются. Мечтаю, как наши запахи создадут неповторимую смесь, и я буду носить на себе отголоски её аромата, а она — моего. Раньше это не казалось особо прикольным, а сейчас только и думаю о том, какими мы можем быть, какими мы станем. Я как глитч, раз за разом воспроизводящий утопическую фантазию. Ещё пару недель назад меня бы свело это с ума, выбесило, но сейчас я будто истощён и не способен анализировать, что со мной творится, особенно когда каждая мышца как пломбир тает, стоит мне представить образ истинной. Как если бы это она пронзила меня клыками, которых у неё даже и нет. Неужели Володя реально считает, что я настолько тупой? Что я не потратил бы на поиски информации пару десятков часов, пытаясь понять, что, на хрен, мне делать со своей омегой? Да строчки Википедии буквально бегут под веками, когда я закрываю глаза: Хотя альфы и омеги — комплементарные морфы, численность альф серьёзно превалирует над численностью омег [2], а процесс морфополового созревания рассинхронизирован. К 17 годам около 70% альф испытали гон, а к 18 — уже 95%, в то время как у омег наступление первой течки смещено в среднем на 2-3 года в сторону более старшего возраста. Причины такой закономерности наукой точно не установлены. Предполагают зависимость от уровня материнской и младенческой смертности [3]. Я всегда знал, что она уникальна. Моя омега. Что она умничка и, почуяв меня, откликнется. Да, спустя месяцы, но, главное, не годы. Слышу, открывается входная дверь, звякают брошенные на полку ключи. И на кухню заходит Женёк с тремя пиццами. Узел в животе сразу расслабляется. Наконец-то.