Больные по рождению

Утро заползает в комнату. Солнечный свет делит косой линией кремовую стену. Я щурюсь, всё ещё силясь проснуться. Тёплая ладонь касается моего плеча, озябшего без одеяла. Губы обхватывают мочку уха, я блаженно вздыхаю, предвкушая новый подарок. Сколько я спала? Час, три? Я слегка поворачиваю голову. Альфа. В золотистых рассветных лучах ещё красивее. Его светлые прядки блестят на солнце. Чувствую, что он готов. Он упирается в меня, тут же проваливаясь внутрь. Ласкает пальцами, ни разу не осекаясь. Я закрываю глаза от наслаждения. И, как и ночью, обнаруживаю себя более голодной, чем казалось вначале. Вдруг раздаётся щелчок ключа в замке. Все мысли разом выдувает из головы, я на секунду цепенею. Кто это? Альфа спокоен, только его хватка на мне немного усиливается. И тогда я прихожу в себя. Кто-то идёт по коридору. Как раз перед тем, как распахивается наша дверь, я успеваю быстро соскользнуть с альфы и укрыться одеялом. В комнату влетает Гущин, тут же наполняя её своим звонким голосом. Где бы он не очутился, его тут же становится много. Фомин делает всего лишь шаг и останавливается у шкафа на входе. — Кто-то хорошо провёл ночь! — победно восклицает Гущин. — А ты боялась. Я вспыхиваю. Как же это неправильно. Меня обуревает стыд, оттого что всем очевидно, чем я занималась ещё минуту назад. И что они тут забыли? — Откуда у них ключи? — Я дал. — Кочетков неохотно поднимается, одеяло сползает с его бёдер, но он, не стесняясь, надевает боксеры. — Мне нужно в душ. — Снова холоден, будто и не было всего. Будто не он стонал, когда я прикусывала его губы. Он идёт к двери, и в этот момент я вижу его руки. На сгибах с внутренней стороны — посиневшие точки. Спутать нельзя — это игла. Я смотрю на него совсем по-новому. Его измождённый вид, который бросился в глаза только вчера, вдруг находит объяснение. Нет. Он не мог. Как любой тиран он ещё и честолюбивый эгоист, который не стал бы вредить самому себе. Это, должно быть, что-то другое. Это должно быть чем-то другим. — Она устала, — бросает Кочетков. — Члены в штанах держите. Ты — особенно, — указывает он на Фомина. Мне не по себе от мысли, что я окажусь наедине с этими стервятниками, но попросить Кочеткова остаться — за гранью даже моей приниженной гордости. Он уходит, невдалеке начинает шуметь вода. Гущин садится возле меня, и я подтягиваю одеяло к подбородку. — Как же ты провоняла альфой, — морщится он. Чудесно. Может, так они оставят меня в покое? — Но запах возбуждения всегда сильнее. Моя надежда на неприкосновенность тут же меркнет. — А… А… — произнести имя Кочеткова всё равно что поиграть языком с лезвием. Удаётся выдавить лишь кряхтение. Гущин насмешливо наблюдает за моими попытками. — Он не?.. — С именем я сдаюсь, но озвучить догадку всё равно не могу. — А говорила, что не тупеешь в течку. Я выдыхаю сквозь зубы. Достали. — Забей! — рявкаю я, отворачиваюсь, укрыв уши одеялом. Порой если что-то долго игнорировать, оно исчезнет. — Ты что спросить хотела? Не отвечаю. Игнорируй, и оно исчезнет. — Про Андрюху? Не добившись от меня ни слова, он разочарованно вздыхает. — Ладно, молчунья. Отдохни. — Он легонько похлопывает меня по боку, но уходить не торопится. И тут я чувствую знакомый запах, такой уютный и умиротворяющий. — Не надо, — прошу я, когда понимаю, что он делает. — Пожалуйста. Не хочу провести этот день, как сегодняшнюю ночь. В марафоне секса с перерывом на поверхностный сон. Будто я и правда такое же животное, как они. Будто вся я существую только ради одного, а мои очи открыты, лишь когда перед ними истинный. Я знаю, как будет. Я проснусь и встречу его. Он будет ласков, а я слишком слаба, чтобы устоять. Гущин немного щурится, стараясь разобрать, почему я отказываюсь. Ведь те два раза и правда были приятными. Я бы даже провела в таком состоянии всю жизнь. По ощущениям словно тебя приглушили дозой обезболивающего. Но ни одна проблема не решится, пока я буду с бессмысленной улыбкой пялиться в стену. — Пойдём, — уверенно говорит Гущин. — Только быстрее. Ни он, ни Фомин доверия не вызывают, но я так хочу встать с кровати, что соглашаюсь. Всё тело ужасно затекло. Альфы отворачиваются, чтобы я могла одеться. Как на зло, под руку попадается лишь смятый белый лонгслив Андрея, в котором он был вчера. Сделав над собой моральное усилие, я его всё же надеваю, а мои трусы, разумеется, признаны потерянными без вести. Я укутываюсь в плед, чтобы не светить голыми ногами. Гущин ведёт меня в другую комнату и оттуда на лоджию, застеклённую с пола до потолка. Это одиннадцатый этаж, а я так редко бываю на высоте, что при взгляде вниз чуть кружится голова. За ночь грязь меж дорожек запорошило снегом — теперь, я надеюсь, надолго. Наконец-то наступила зима. Фомин встаёт перед дверью, а Гущин открывает окно. В руках последнего появляется пачка не самых дешёвых сигарет. Он кладёт одну из них в рот. Паршивый ублюдок. Зачем так жестоко? Но тут он достаёт новую сигарету и предлагает мне. Я не в том положении, чтобы гордо воротить нос, и потому тут же её забираю. Наверное, момент, когда дым касается нёба, сравним с оргазмом. Но я ещё поразмыслю, кому из них присудить первое место. Я выдыхаю в окно, деля его с Гущиным. Фомин втягивает пар электронки, на которую денег у меня никогда не было. Я прошу его дать мне попробовать, но он, косясь за плечо, отказывает. — Лучше не начинай, — говорит он. Плед то и дело скатывается с плеча. Мне надоело его поправлять, и Гущин взял в кулак два его конца, чтобы тот не упал. Я смотрю на частные домики, уходящие за горизонт, заледенелую детскую площадку во дворе, покрытую слоем золотистой солнечной пудры, и только теперь разрешаю себе всё осмыслить. Под пледом, так, чтобы никто не видел, я кладу руку на свой живот. Есть ли внутри меня что-то? Страшная-страшная реальность, с которой я не могу столкнуться. Бомба с часовым механизмом, без верного ухода и профессионального обезвреживания разносящая создательницу. Существуют вещи, о которых не думают, чтобы не умереть от болевого шока осознания. Я, например, не думаю о том, в чём у меня никогда не было и нет выбора. — Слушай, прости. За тот раз, ладно? — Володя поглядывает на меня и на друга. Если альфа извиняется, жди беды. Им, как всем людям, не по себе, когда настаёт пора встретиться с последствиями своего плохого поведения. Вина — действенная пытка, а я не мать Тереза, чтобы желать каждому благополучия. — Ты тоже хочешь извиниться? — указываю сигаретой на Фомина. — Ты один остался. Смешно. Мне не нужны их сопли и стенания — лишь очередное доказательство того, что альфам требуется сюсюкающая нянька, а не подруга или девушка. Фомин уже открывает рот, чтобы ответить, но тут же осекается и отступает от двери. Из тени комнаты появляется Кочетков и встаёт в арке прохода, держась за боковой косяк. Капельки воды на мышцах его рук и торса ловят солнечные лучи, я вижу край резинки боксеров, показывающийся из-под спортивных штанов. Он проводит пальцами по мокрым волосам, приглаживая их назад, скользит по мне непроницаемым взглядом, а потом надевает белую футболку. Я закусываю губу и опускаю глаза. Не люблю себе врать и теперь готова признаться, что всё ещё его хочу. Его сладкое тело, умелые пальцы, каменный член. Если бы можно было вынуть из этой оболочки гнилую личность, я бы оставила его себе любоваться и играть. Ради моего же блага нужно его избегать. После душа точки на сгибе его локтя стали только ярче. — Давай-ка… — приговаривает Гущин, забирая из моих рук недотлевшую сигарету, уже третью по счёту, и тушит её о блюдечко. Я даже не успеваю возразить и разозлиться. — Ей надо поесть, а не травится дымом. Идиоты. — Мне надо в душ, — вставляю я. Кочетков тут же переводит на меня взгляд, от которого мороз пробегает по коже. Говорящая хрустальная вазочка. — Оденься, — велит он. — А вы… просто не мешайтесь. Знаю, ему стоит немалых усилий, чтобы не отчитать стаю за то, что потворствовали моей вредной привычке. Андрей отводит меня обратно в спальню, закрывает за нами дверь. Непривычно молчаливый. Спасибо за это Гущину и Фомину, но я чертовски рада, что покурила. Он же не захочет продолжить на том, где нас прервали? Нет, поесть — это слишком важно. Я ищу своё бельё, аккуратно приподнимая подушки, одеяло, медленно заглядываю под кровать, чтобы не оголиться, пока Андрей внимательно следит за мной. Я и так не в естественной среде обитания, а под его тяжёлым взором чувствую себя распластанной на подносе лягушкой, что вот-вот препарируют на радость студентам. Устав наблюдать за моими бесплодными поисками, Андрей подходит, просовывает ладонь в щель между стеной и спинкой постели, вытаскивая оттуда мои трусы, смятые в комок. С какого? Он будто, как пёс, по запаху их нашёл. Возможно, как-то так оно и есть. Моё лицо начинает гореть от смущения. Идеальный момент для того, чтобы узнать, откуда точки, но альфа определённо не в настроении. Я быстро надеваю нижнее бельё и джинсы и уже собираюсь снять его лонгслив. — Оставь, — накрывает он ладонью мою руку. — Ладно… Тут и так всё воняет истинным. Потерпеть его кофту на себе не большая проблема, если так он будет доволен. Андрей приподнимает мой подбородок, заставляя посмотреть на него. — Болит? Это его лишнее внимание мне совсем не нравится. Оно напоминает, что нас связывает нечто большее, чем документы и метка на моей шее. — Нормально, — отвечаю я, отстраняясь. — Потом должно стать легче. Мои ногти врезаются в ладони. Он что, намекает на регулярный секс? Я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не послать его. Ущербный. Неисправимый. Урод. — Идём, — говорит он. На кухне собрались все. Меня посадили за стол спиной к окошку. Кочетков разогрел мне курицу с рисом, помыл яблоко и банан. Я и правда чувствую себя такой голодной, будто не ела сутки. Он садится по правую руку от меня. — Ты всё ещё очень худая. — Ты всё ещё очень тупой. Лицо Кочеткова едва заметно меняется. Остальные невозмутимо жуют бутерброды, игнорируя треск напряжения. Я знаю, что зря раздражаю истинного, но ничего не могу с собой поделать, слова сами наполняют рот и тут же выскальзывают, ведь они — мой последний островок свободы. — Хотя ты прав, — продолжаю я. — Наверное, у меня глисты. Смотри-ка, уже целых три, — обвожу парней взглядом. Гущин давится кофе и принимается откашливаться. Кочетков багровеет. — Выйдите. — Сталь в его голосе заставляет сжаться. Останьтесь. Но Гущин и Фомин, подхватив кружки и тарелки, моментально испаряются. Кочетков подходит ко мне и приказывает подняться. Я встаю, потому что и так уже нашутилась. Наступила фаза расплаты. Он отодвигает тарелки и, взяв меня за талию, подсаживает на стол, умещаясь между моих коленей. Я отвожу взгляд. Видеть Кочеткова вблизи при свете дня совсем не то же самое, что ночью. Голубые глаза звенят кристаллами льда. Мне не по себе. — У тебя есть выбор, — вкрадчиво произносит он. — Или ты поешь и пойдёшь в кровать. Или я как следует трахну тебя здесь, — он стучит по столу костяшкой, — ты поешь и пойдёшь в кровать. У меня мгновенно пересыхает горло, я с трудом сглатываю. Ненавижу его манипуляции. Но мурашки, бегущие от звука его голоса, которым говорят такое, я ненавижу больше. Это просто течка, успокаиваю я себя в который раз. Мне не нравится чувствовать себя виноватой за то, что мне неподвластно. Пожалуй, моё к нему влечение — будь то эффект течки или нашей парности — всего лишь адаптационный механизм, чтобы такие, как я, не сошли с ума. Мучить себя мыслями о том, что я недостаточно стойкая, недостаточно умная, так бессмысленно. Я признаю. Мне было с ним хорошо. Он гадкая мразь. И я никогда не отпущу его грехи. Но сегодня, когда я такая уязвимая, мне не хочется анализировать каждый свой шаг. Я могу позволить себе впитать немного чужой силы, часть которой моя по праву. Я даже и не замечаю, как начинаю дышать тяжелее. Андрей склоняется к моей метке, принюхиваясь. Я впиваюсь пальцами в край столешницы и пытаюсь переключиться на что-то отвратительное. Что-то, что не пахнет так соблазнительно. Не выглядит так потрясно. Его руки обвивают мою поясницу, пробираются под кофту. Я хватаюсь за его шею, пока он сухими губами аккуратно касается моей. Я опасливо кошусь на выход, что не укрывается от Андрея. — Ты же знаешь, что это моя территория? — А? — Каждый метр этой квартиры — место, где мы можем… делать, что хотим. Меня вгоняют в краску его слова. Смутившись, я отстраняюсь. — Доедай, малышка. — Он чмокает меня в щёку и спускает со стола. — Тебе нужны силы. Я заставляю себя жевать, но в голове то и дело проносится разная похабщина. Вместо страха и отвращения меня переполняет предвкушение. Даже красивые руки альфы навевают воспоминания из тех, что отдаются спазмами внизу живота. Ну и дикость. Именно, руки. Он тянется к следам от иголки и почёсывает их, как будто на автомате. Я не спросила о них раньше, потому что Андрей был не в духе, а теперь боюсь спросить, потому что не хочу нарушить наш хрупкий мир. Патовая ситуация. В памяти всплывает потухшее лицо Ильи, когда забрали его брата. Я гоню образ прочь, но остаться в стороне не могу. Я должна знать правду. В закрытых городах этого зла всегда больше. Оно плещется в рамке колючего забора и уплотняется год от года. — Что это? — Я касаюсь сгиба локтя Андрея и спустя секунду убираю руку, пряча ладони между бёдер. — Я тебе уже сказал, — отвечает он не сразу. Не припомню такого. — Ты не говорил. — Говорил, но ты тогда была сильно занята. — Чем ещё? — Получала удовольствие. Я резко откидываюсь на спинку стула, складывая на груди руки. Хватит, чёрт возьми, этих намёков. — Это не смешно. — Я знаю. — Он допивает воду в стакане и встаёт, чтобы убрать тарелки. Потом подходит ко мне и нависает, опираясь на стол. — Я же просил не думать о проблемах. Они не твоя забота. — Прости! Я не могу не думать мысли! — От этого есть лекарство. — Ты не можешь затыкать все дырки членом! — вырывается из меня прежде, чем я успеваю подумать. И тут же вспыхиваю от стыда, осознав, что сморозила. — …В наших отношениях. Андрей улыбается, довольный тем, что я ляпнула подобную ерунду, упомянув его любимый орган. — Не парься. Вот и всё. Он тянется к моему лицу, но я отбрасываю его руку. Как он не понимает? От этих недомолвок мне только тревожнее! — Андрей! Скажи! Я твоя долбанная пара! — почти в отчаянии взываю я. Тогда он со злостью выдыхает. Его кулаки сжимаются, а шея напрягается. Я вижу, что он борется с чем-то внутри. Вдруг он решит наказать меня новым изощрённым способом? Я вскрикиваю, когда он хватает меня за руку и тащит в сторону коридора. Упираюсь, но он дёргает сильнее. — Ты сама хотела знать! Когда мы минуем спальню, я чувствую слабое облегчение. Андрей вталкивает меня на лоджию и заходит следом. Запирает наглухо дверь, открывает окошко, и в лицо ударяет морозный воздух. Он смотрит вдаль, сжимая перила до побелевших костяшек. — Ты же не думала, что мы станем папой и мамой в семнадцать, да? Без работы, без квартиры, даже без аттестата. Эта тема ему неприятна. — Течка есть течка. Ты бы забеременела почти сразу. Пульс начинает стучать в ушах. — Думаю, не надо объяснять, что презервативы не подходят. Остаются гормоны. Может, для беток это ничего и не значит, но у вас организм совсем уникальный и нежный. И когда я почувствовал на себе, ещё раз убедился, что тебе эту дрянь принимать нельзя. — Какую дрянь? — с трудом выдавливаю я. — Это временное решение. То, что могло меньше, чем за месяц, прервать мой цикл. Я холостой, абсолютно. — В плане… — Альфа, неспособный зачать потомство. И без гона. До меня наконец доходит. — Я не забеременела, — бормочу я. С души сваливается тысячетонный груз, лёгкие целиком наполняет приятный морозный воздух. Андрей наблюдает за мной с плохо скрываемой горечью. — Иди, — бросает он. — Я скоро. Меня не нужно просить дважды. Оставляю его одного на лоджии, а сама направляюсь в туалет. Я словно сбросила по килограмму с каждой ноги, чувствую такую лёгкость. Но толкнув дверь в уборную, понимаю, что попала не туда. Гущин и Фомин тут же отрываются от монитора, приклеивая ко мне любопытные взоры. Я моментально захлопываю дверь, ругая себя за то, что не додумалась прислушаться, хотя это вряд ли бы помогло, потому что эти двое притихли как мышки. — Стой! — преследует меня Гущин, но я успеваю спрятаться и запереться в ванной. Повезло, что у Кочеткова совмещённый санузел. Я делаю свои маленькие дела и мою руки, вожделенно посматривая на ванну. Мне правда нужно в душ. Что если не ждать разрешения и просто помыться? В конце концов это моя человеческая потребность. Я уже тяну кофту наверх, как слышу тихий стук. — Маш? Можно? Выругавшись одними губами, я глубоко вздыхаю и приоткрываю дверь. Надеюсь, Гущину хватит ума вести себя пристойно в доме моего истинного. — Как он? — ошарашивает он меня первым же вопросом. — Ты знал?! О том, что он колет блокаторы!? Чёрт, да конечно он знал! Не глупи. — Чш-ш, — Гущин прислоняет палец к своим губам, быстро заталкивая меня внутрь. — Почему нельзя было сказать сразу?! Я потеряла последнюю нервную клетку, пока пыталась понять, что происходит. — Что за жесть! Прямо в вену?! — Успокойся, — шипит Гущин, — и не шуми. Тише. — Да я спокойна! — стряхиваю я его руки. — Что тебе нужно было сказать? — громким шёпотом говорит Гущин. — Если он не рассказал сам, значит и нам нельзя было. — Точно! Он же у нас босс-молокосос! Гущин раздражённо вздыхает. — Ты омега и не понимаешь. — Куда мне! Тупой омеге! Думаешь, я не знаю, что член вам дороже жизни? Что вы только и делаете, что ноете о недотрахе? — Да причём здесь член! Это… не объяснить вот так… Блин. Просто… Между вами должно быть что-то большее. Секс, конечно, классно, но, когда он не бесцельный это… сносит башку. — Фу, ты чё в церковь ходил? Откуда это говно? Он закатывает глаза. — Знаешь, я уже и не так жалею о том разе. Ты маленькая хабалка. Как он тебя терпит? — Вали отсюда. Но он приближается ко мне. — Укусить бы тебя, чтоб за языком следила. — Вперёд. — Я как раз нащупываю что-то продолговатое на раковине, готовясь ударить с размаху. Показываются клыки, и он кидается на меня. Я вскрикиваю и зажмуриваюсь, выбрасывая к нему руку с оружием. Гущин ловит её, прямо возле своей головы. Это оказалась электрическая зубная щётка с острым наконечником для насадки. По телу пробегает дрожь от осознания, что я могла его убить. Щётка выпадает из ладони. — Бешеная сука! — Гущин берёт меня в захват, прижимая мои руки по швам. Меня всё ещё потряхивает. — Считаешь, ты неуязвимая, да? — шепчет он, опускаясь к моему уху. — Я раскрою тебе тайну. Ты так пахнешь, что у меня член не падает со вчерашнего дня. А ещё скоро у меня гон, и, как думаешь, ты достаточно хорошо себя вела, чтобы твой истинный не отдал мне тебя на вечер? Обещаю, ты не забудешь. И нет, я бы не стал тебя принуждать. Я был бы нежен. Знаю, и ты нежная под этой змеиной шкуркой. Крохотная омега, которой нужно тепло и защита альфы. Я бы ласкал тебя, пока ты не устала кончать. — Пусти, — произношу я твёрдо, собрав остатки самообладания. И он отпускает. Я вываливаюсь из ванной с грохочущим сердцем, как вижу в конце коридора Андрея. Меня охватывает паника. Он должен был услышать многое. Я делаю к нему шаг и подмечаю, что выглядит он как-то странно. Бледный как смерть, держится за живот, судорожно сжимая и разжимая футболку. Его резко качнуло в сторону, и он прислонился к стене плечом, а потом медленно сполз на пол. Никогда я не видела его в таком состоянии. Мне становится страшно. Я зову его, но он будто не понимает, где находится. Андрей припадает на четвереньки, и его скручивает спазм. — Кто-нибудь! — срывается мой голос. Я подбегаю к Андрею, не знаю, как ему помочь, за что взяться. Он горит, на лбу проступает испарина. Гущин и Фомин почти одновременно появляются в коридоре. — Чёрт. — Гущин хватается за телефон, набирает номер. — Что с ним?! — Меня снова начинает бить дрожь. Кто-то ставит моё тело на ноги и обнимает, большая ладонь прижимает мою голову к своей груди так, что я не могу ничего увидеть. От него исходит горький запах альфы, я закрываю глаза, цепляясь за чужую одежду. Что будет, если омегу лишить истинного?