Больные по рождению

Ничего. Ничего со мной не будет, если его не станет. Я сильно перепугалась, но скорее из неожиданности, чем сочувствия к Кочеткову. Зеленоватые стены больничного коридора навевают тоску. Я поджимаю ноги, когда медсестра с сосредоточенным лицом проносится мимо. В приёмном покое сегодня совсем не покойно. Но не из-за моего истинного. Подозреваю, здесь всегда такая напряжённо-унылая атмосфера. Всего лишь передозировка. Гущин услужливо подсказал, что этот отчаянный самец сам прописал себе блокаторы, оттого и колол их в вену, а не в ягодицу, потому что без труда дотягивался до сгиба руки и думал, что так будет лучше. Определённо в нашем хромом союзе именно я отвечаю за интеллект. Долго размышлять над тем, что случится, если Кочетков погибнет, не приходится. Я всего лишь отойду в условный фонд свободных омег, где долго не пробуду. Всё начнётся заново: новый альфа, новые претензии на мою жизнь, новая метка, новый истинный. Такое случается нечасто, но всё же то тут, то там промелькивает слух, что чья-то истинная пара распалась. Всё же альфы не блюстители безопасности, и нарваться на конфликт для них проще, чем хлопнуть в ладоши. — Ну ты как? Попей. — Гущин протягивает мне маленький стаканчик с кофе из автомата и садится рядом. Чувствую себя высушенной речкой. Я смакую во рту горьковато-сладкий вкус, наблюдая, как Фомин в дальнем конце коридора расхаживает взад-вперед возле открытой двери, периодически посматривая внутрь. Он оборачивается к нам, и я тут же опускаю глаза к напитку. Надо же было так расклеиться, чтобы прилипнуть к Жениной груди на те двадцать минут, что мы ждали скорую и ехали сюда. Теперь каждый раз, когда он смотрит, по коже словно проносится муравьиный отряд. Распахивается широкая двустворчатая дверь, впуская с улицы бригаду скорой. Меня обдаёт ледяным воздухом, заставляя поёжиться. Гущин укрывает мои ноги своей курткой, она довольно лёгкая для поздней осени — альфы слабо ощущают холод — но мне становится немного теплее. Я всё ещё в Андреевом хлопковом лонгсливе, доходящем мне чуть ли не до колен и выглядывающем из-под истончившегося пуховика. Всё ещё грязноватая и растрёпанная после ночи. И всё ещё течная. На скамейке напротив — мужчина лет двадцати пяти с лонгетой на руке. Даже без запаха я сразу догадалась — альфа. По тому, как раздуваются его ноздри, пробуя воздух на вкус. Как взгляд впивается в меня, оставляя отверстия, и задерживается на единственном открытом участке тела — сцепленных на стаканчике пальцах. Я прячу подбородок в воротник, сжимаюсь на стуле, стараясь уменьшиться или лучше вовсе исчезнуть. — Слышь, чё вылупился? — не выдерживает Гущин. — Володь. — Кладу ему руку на коленку, чтобы тот остыл. Не хватало ещё устроить драку. — Какие-то проблемы? — не отступает он. — Всё нормально, — уверяю я. Нежелательное внимание преследует меня с самого рождения, и я к нему давно привыкла. Незнакомый альфа угрожающе поднимается с места, неприязненно взирая на нас. Он точно выше и крупнее Гущина. Под рукой напрягается бедро Володи, словно тот готов вскочить и тут же ринуться в атаку. — Ты бы омежку свою увёл. И так тошно. Гущин, игнорируя все мои призывы к миру, также поднимается и встаёт прямо перед мужчиной. — Чё сказал? — переспрашивает Володя. Сердце начинает беспокойно ускоряться. Не миновать беды. Но тут на конфликт обращает внимание Фомин и немедленно подходит к нам. Увидев его, незнакомец немного теряет запал: широкие плечи Фомина и кулаки размером с молодой качан капусты отрезвят кого угодно. — Сказал, зачем ты омегу свою привёл, если у неё течка, — уже менее воинственно повторяет мужчина. — Всем и так плохо, чтобы думать о… — кивает он в мою сторону. Мне не нравится то, что из-за этих двух баранов нас могут выставить отсюда. Как и то, что мужчина с лонгетой явно принял Гущина за моего бойфренда. Я открываю рот, чтобы их утихомирить, но не набираюсь храбрости сказать хоть что-нибудь. — Даже не смотри на неё, — огрызается Володя. — Ушёл подальше и не нюхай. Видно, своим приказом он задел альфу за живое, и у того в гневе ощеривается лицо. — Ты, малолетка, мне указывать будешь?! Чё притащил её сюда?! Не умеешь с течной омегой обращаться? Показать? Такого оскорбления Гущин вынести никак бы не смог, и он кидается вперёд. Фомин успевает вклиниться между ними, начинает оттеснять постороннего альфу спиной и толкать Володю подальше. Мужчина смеётся, продолжая унизительную тираду: — Подскажешь, как она любит? Сзади? Тяжело, наверное, входить в её маленький ротик? Незнакомец даже не смотрит на меня, выливая всю эту грязь. Ему нужна не я, он жаждет произвести впечатление на себе подобных, уязвить их и добыть трофей в виде омеги. — Хватит! — вскрикиваю я, когда Володе удаётся выбросить кулак вперёд и задеть по касательной здоровое плечо противника. — Пожалуйста… Но никто, конечно, не слышит. Тогда я встаю, кладу куртку Гущина и полупустой стаканчик на стул и направляюсь к выходу. — Маша! — летит вслед, но я уже толкаю дверь на улицу. Свежий воздух помогает отвлечься от слов мужчины. Хотя альфы всегда поступают как конченые ублюдки, я всё-таки не робот, чтобы заставить себя ничего не чувствовать. Закрываю глаза, прислушиваясь к стуку дятла в роще больничного городка. Каждая крыша и островок земли — под белым покрывалом. За голыми деревьями виднеется старое двухэтажное здание инфекционного корпуса. На ветку невдалеке садится птичка, стряхивая снежинки. Те опускаются, медленно танцуя и искрясь на солнце. — Тебе нельзя оставаться одной, — раздаётся голос Володи из-за спины. — Угу. Я спускаюсь с заезда для скорой и подхожу к кромке рощи. Позади тихо, словно королевский стражник, ступает Гущин. — От него такому тону научился? — Беру горсть снега и формирую шарик. Пальцы покалывает от холода. — Какому? — Приказному. Я резко поворачиваюсь и отправляю снежок Гущину в грудь. Он не успевает увернуться, и на однотонном худи остаётся мокрое пятно. Я внутренне ликую. Всегда приятно обыграть одну из альфагадин. — Ты же тоже нежный под своей жёсткой шкуркой, — передразниваю я его, чтобы он не думал, что я обо всём забыла. — Моя шкурка хотя бы змеиная, а вот твоя — подсосная. Я не дожидаюсь, пока он сообразит с ответом, и направляюсь вглубь рощи по узкой дороге. Останавливаюсь примерно в центре, возле скамейки. — Считаешь меня подсосом, да? — Ага. Он так долго молчит, что я решаю обернуться. — Ты мне нравишься, — вдруг признаётся он. — Конечно, я же омега, — равнодушно соглашаюсь я. — Так уж повелось, что альфам нравятся омеги. Ни моя личность, ни даже внешность их не волнуют. Предмет интереса — исключительно мой запах и статус, который получает альфа, у которого появилась истинная. — Я думал обо всём… Вроде поступил плохо… Но всё не мог понять, почему я не раскаиваюсь? А теперь до меня дошло. Я и не жалею. Если бы оказался в прошлом, я бы попытался снова. Отметить тебя. Сделать своей законной парой. Я невольно делаю шаг назад. — Стой. Не бойся. Сейчас это не сработает, так? Я неуверенно киваю. — То, что ты говоришь, — предательство, — предупреждаю я. — Я же всё могу ему рассказать. — Уже давно рассказала бы, если бы хотела. Но тебе страшно в конечном итоге остаться с ним один на один. Без меня и без Женька. Всё равно сейчас уже нет смысла тебя метить. — Он подходит и берёт прядку моих волос, задумчиво разглядывая. Клыки в приоткрытом рту медленно и словно механически удлиняются, и я подбираюсь, готовясь броситься бежать. — Но почему-то так хочется. Полный бред. Он отпускает прядь и достаёт из кармана пачку Camel. Я решаю ненадолго забыть наши ссоры, потому что слюна уже наполняет рот. Володя вкладывает мне в ладонь сигарету. — Подсос, — усмехается он в нос, делая затяжку. Близко наклоняется к моему лицу, чтобы ветер не смог затушить огонь, и прикуривает мне. — Я и не хочу уходить. Не хочу терять никого из вас. Я никогда не обижу тебя, обещаю. А то, что мне то и дело хочется тебя укусить, — это как… помутнение, это временное. — Он выдувает струйку дыма, засматриваясь на забор вдалеке. — Типа гона. Просто неясное желание, идущее из самой сердцевины, и всё. Разве оно не естественно? — Н-не знаю, — неуверенно отвечаю я. — Хорошо, что Илюха тебя не забрал. С нами тебе лучше. Все, кроме меня, знают, как мне лучше. — Он только с виду тихоня, — говорит Володя. — На самом деле такой же альфа. — Какой? Я опускаю глаза к носкам ботинок и убираю руку в карман, чтобы не выдать, как у меня задрожали пальцы от одного только упоминания Ильи. Он спрятан глубоко внутри. Пробурился, зараза, в мою грудную клетку и при звуке своего имени скребёт ножом гортань. Я не хочу его там. — Такой, что способен на всё. Ты думаешь, он был шестёркой, да? Ещё одним “подсосом” Андрея? Не. Он опять замолкает, и мне приходится спросить самой: — А кем он был? — Другом, — спустя время отвечает Володя. — Альфы умеют дружить? Он покачивает головой, размышляя. — В стае — вроде того. С остальными — никогда. Потому она и нужна, стая эта, а не только чтобы бет прессовать. — Тогда Кочетков и ваш друг. — Мы другое. Поэтому… будь уверена, для Андрея ты самое важное. Он отказался от него ради тебя. — Никто его об этом не просил. Как и метить меня. — Это глупо обсуждать. Альфы метят омег — так уж повелось, — повторяет он мою фразу. Я раздражённо хмыкаю. — Он всегда поставит тебя вперёд, — продолжает Гущин, — и передо мной, и перед Женьком. Перед родителями, если понадобится. На его месте я поступил бы именно так. Я хочу узнать последнее. — Почему Илья сказал, что собрал стаю? Он соврал? — Сказал, потому что так и есть. Просто ему это всё было неинтересно. Тёрки, влияние, девчонки. Он всего лишь хотел, чтобы от него отстали. Мы все только начинали взрослеть и ничего не понимали. Надо было показать, что ты чего-то стоишь, иначе тебя бы подмяли. У альф типа свои загоны, — усмехается он. — Андрюха, помню, тогда был немного потерян. С его характером он всё время нарывался на проблемы. Илюха воспользовался ситуацией. Для альфы он всегда был очень спокоен, даже слишком. Но, когда вокруг хаос, это, знаешь, подкупает. Главное — он донёс до нас, что необязательно грызться. Можно объединиться. Пока другие альфы собирали вокруг себя бет, готовых лизать им жопы, мы нашли компромисс. Как сильнейшие. Больше нас никто не трогал, даже старшие. Но популярность Илюху никогда не волновала. Всех устроило, чтобы Андрюха был на виду. — Почему не ты или Фомин? — Я? Это грязная работа. Даже в тринадцать я это понимал. Тем более с Андрюхой. Свои косяки он должен был научиться разгребать сам. А без него ушёл бы и Илья. Женёк же слишком пацифичный для успешной стаи, это всех бесило. Оставался Андрей. Выбрасываю окурок в урну. Знание о том, кем был Илья для стаи, не приносит облегчения или радости. Главное — он не врал, не люблю лжецов. В глубине я надеялась, что Володя откроет мне страшную тайну, обличит Савельева, чтобы красивый образ Ильи покрылся трещинами и со временем рассыпался, сделав меня свободной. Но ничего. — Что ещё ты слышала? Знаешь… Не думай, что всё, что тогда сказал Андрей, — правда, ладно? Про дырку там и… всякое такое. — Ничего, я привыкла, — мрачно отвечаю я. Привыкла, что я инструмент в спорах, как сегодня. Что никого не волнуют мои чувства. То ли от переизбытка эмоций за утро, то ли от усталости и недосыпа, то ли от того, что просто накопилось, я не выдерживаю и всхлипываю. Отворачиваюсь, чтобы утереть лицо. — Маша, — расстроенно зовёт Володя. — Не плачь. Он притягивает меня и заворачивает в свою куртку, прижимая к мягкому худи с горьковатым ароматом. Может и правда скоро его гон? Запах стал капельку приятней. — Ну ты чего? — Гущин поглаживает меня по спине. — Хочешь, я тебя покатаю? — Что? Пятки неожиданно отрываются от земли. Меня поднимают вверх, пока я не встречаюсь лицом к лицу с альфой. — Держись, — предупреждает он, а в следующую секунду резко поворачивается, и мои ноги взлетают. Я обхватываю его шею и зажмуриваюсь. Он кружит меня, и всё сливается в серо-белые полосы. Приятно не ощущать веса, плыть сквозь пространство, как в космосе. Я молчу, но вот Володя зачем-то негромко смеётся — ощущаю, как вибрирует его горло. Потом он ставит меня на заснеженную скамейку. — Ну и зачем? — скептично интересуюсь я. — Зато теперь ты улыбаешься. Я мотаю головой и изо всех сил пытаюсь выгнуть уголки губ в обратную сторону, чтобы не показать, что Володе правда удалось сделать меня чуточку менее несчастной. Но ничего не выходит. Он поворачивается ко мне спиной и командует: — Залезай! — На тебя? Я… я испачкаю тебя, — придумываю я отговорку. Но явно не слишком удачную, ведь он фыркает с таким видом, будто это самая неважная вещь, которую только можно было упомянуть. Володя помогает мне забраться на себя. Берёт меня под коленки, а я обхватываю его шею, стараясь не задушить. Хотя почему бы не попробовать, раз есть возможность? Ох, отсюда всё выглядит иначе. С такой высоты я ощущаю себя настоящей великаншой, шагающей по своим владениям. Гущин сворачивает с дороги и направляется в глубь рощи. — Как в “Сумерках”, — выдыхаю я. Меня посещает дежавю, и я хватаюсь за альфу крепче, чтобы прогнать это чувство. — Готова? — К че… — не успеваю я договорить, как Володя срывается с места и бежит вперёд. Я визжу, забыв, что в таком месте лучше не шуметь. Моя попа подскакивает, и я только сильнее сжимаю не то плечи, не то шею Гущина, пока он несётся мимо стволов. На уроках физкультуры для альф не просто так отдельные нормативы. Даже со мной за спиной он мчится как конь, умудряясь лавировать между деревьев. Заливаюсь смехом. Когда я так резвилась в последний раз? Словно что-то из прошлой жизни. До Кочеткова и даже до аварии. Вся роща уже в наших следах. Я прижимаюсь обветренным носом к горячей шее Володи, чтобы согреть лицо. Но тут вдруг всё резко обрывается, и мы кубарем летим на землю. Я проезжаюсь плечом по снегу, еле успев укрыть руками голову. — Маша! Господи, ты жива?! Я с кряхтением переваливаюсь на спину. — Да. — Я корягу не заметил. Прости. — Ты придавил меня. — Ой. — Он приподнимается и убирает из-под себя мою ногу. Благодаря палой листве и слою снега, хотя пока и небольшому, падение оказалось лёгким. Володя тоже перекатывается на спину, рядом со мной. Кажется, я запыхалась даже сильнее, чем он. Сквозь голые ветви виднеется голубое небо. — Довольно красиво, — замечаю я. На самом деле после месяца заточения — очень красиво. На краю зрения Гущин согласно кивает, будто не решаясь нарушить тишину, потому что его тоже завораживает картина. Хочется прикрыть веки и уснуть под шёпот ветра. — Маша? Ты чего, спишь? — мягко смеётся Володя, опираясь на локоть и смотря на меня сверху. На секунду я и правда провалилась в сон. — Я не выспалась, — оправдываюсь я, с трудом ворочая языком. Я так устала. — Я знаю. — Голос Гущина становится ниже и спокойнее. — Я всё ещё сплю? — Может быть. Лицо Володи почему-то приближается. На волнистые каштановые волосы налип снег, сделав Гущина похожим на тортик с белой глазурью. Меня это смешит, и я слабо улыбаюсь. Чужая ладонь оказывается под затылком. Такая же тёплая, как весь альфа. Движения, звуки — всё медленное и расслабленное, словно во сне. — Всё твои феромоны. — Я дотрагиваюсь до щеки Володи, проводя пальцем вниз, до шеи, что обнажилась под воротником до самых ключиц и стала вдруг такой притягательной. — Ты же просила их не использовать. Я изумлённо поднимаю брови, и в этот момент его рот накрывает мой. Я ошеломлённо распахиваю глаза, резко втягивая воздух. Но Володя так осторожно и чувственно обхватывает мои губы, что рука сама зарывается в его влажные от снега пряди. Запах альфы размягчается, точно у моего истинного. В этом поцелуе нет грубости, нет неуместной властности, он приятен сам по себе. Как массаж или тёплая ванна. Я позволяю Гущину ласкать мои губы, без вторжения языка и других пошлых действий, пока ладонь альфы покоится под моей головой. Он отрывается от меня, и моя рука выскальзывает из его волос. Нос и щёки Володи мило раскраснелись, а взгляд чуть заволокло пеленой. Он прислоняется лбом к моему, выравнивая дыхание, а потом чуть отодвигается. — Уже поздно, — говорит он слегка резковато. — Сейчас утро. — Я об этом. — Он садится, коротко и с неприязнью дотрагиваясь до того места, где находится одна из моих меток. Что за глупости? Теперь он вспомнил, что я помечена? Когда грозился меня трахнуть в следующий гон, даже не думал о таком. Я настойчиво пытаюсь притянуть его обратно. Может, мне хочется сделать больно Кочеткову, а может, просто забыться и вернуться на мгновения назад, когда Володя так нежно меня целовал. Но он не поддаётся и отстраняется, становясь совсем уж мрачным, что на него вообще не похоже. — Я не понимаю, — мотаю я головой. Он встаёт и подаёт мне руку, помогая подняться. Потом отряхивает от снега мою куртку и джинсы. — Если ты когда-нибудь подумаешь, — говорит он, — что есть альфы, которым нравится смотреть, как их омегу лапает другой, знай, что ты ошибаешься. Горло неприятно першит от обиды. Ощущение, будто меня только что оскорбили. Да и пожалуйста! Не могу больше терпеть этот цирк с мальчишескими разборками. Я разворачиваюсь на пятках и шагаю в сторону далёкого забора. Пошёл бы этот Гущин куда подальше! — Чёрт, Маша! Хватит убегать! — Он грубо хватает меня за руку. Я выдёргиваю её с силой — запястье запоздало обжигает болью. — Ты сам меня поцеловал! А теперь… — в голове творится такой бардак, что я с трудом могу выразить мысль, — пытаешься вызвать во мне вину? — Я не хотел вызвать в тебе вину. — Как будто я верчу мужиками, как мне хочется?! — Да нет же! — Да ни один из вас мне не упёрся! — Послушай! — Отстань от меня. Я хочу домой. Володя тяжело вздыхает. У меня подрагивают губы, как будто я вот-вот разревусь. Достало плакать по каждой мелочи. Я стала совсем ранимой. — Я говорил о компромиссе, помнишь? — тихо произносит Гущин. — Он во всём. В ключах от квартиры, во взаимном уважении. И в тебе. Не хочу слушать о том, какую новую классную иерархию придумали альфы. Все они просто достали. — Раз тебе так мало любви, найди кого-нибудь ещё! Не сошёлся на мне свет клином! — Я… не могу, — медленно отвечает Володя. — Такое ощущение, как будто я не способен. — Откуда у альфы такая низкая самооценка? — горько усмехаюсь я. — Это не самооценка. Говорю же, ощущение. Ты сама разве не доверяешь своим инстинктам? — Да у меня их нет! — порывисто выкрикиваю я. Впервые я это ясно поняла. Осознала нашу с альфами разницу. Ту, что не только в теле, но и в голове. Ведь я до сих пор не познала свой инстинкт. Ни после того, как получила метку, ни после течки. Его просто не существует. — Ладно, я… забыл, — понуро говорит Володя. — Пойдём лучше. Мы возвращаемся в больницу, больше не обменявшись ни словом. — Чего это она мокрая вся? И ты тоже, — шепчет Фомин Гущину, как будто меня здесь вовсе и нет. — Ты опять? — с видом разочарованного родителя упрекает Женя. — Слушай, отвали, — осаживает того Володя. — Замёрзнет просто… Володя рассерженно поджимает губы. — Я не замёрзну, — уверяю я, потупив глаза к коленкам. — С ним сейчас врач беседует, — Фомин меняет тему. — Скоро можно будет его увидеть. Я́ пойду, раз вы оба… выглядите странно. — Нет. Всё равно он сразу Машу позовёт, — фыркает Гущин, — пускай она идёт. Мы поднимаемся на лифте на пятый этаж. В холле Володя падает в глубокое кожаное кресло советских времён, явно не собираясь двигаться с места ещё минут десять. Фомин указывает мне на палату и провожает взглядом, чтобы удостовериться, что я поняла правильно. Из-за приоткрытой двери доносится голос, вероятно, доктора. — Вы выбрали слишком жёсткую программу, — произносит он. — Вам нужно восстановиться, хотя бы месяц, а лучше и больше. Потом запи́шитесь на прием, вам подберут подходящие контрацептивы. Я морщусь и от упоминания контрацептивов, и от подчеркнуто учтивого тона мужчины. С альфами всегда так сюсюкают? Представляю, какой чудесной была бы моя жизнь, если бы люди просто относились ко мне с таким же уважением, какое, не задумываясь, проявляют ко всем альфам. — Позвонить вашим родителям? — Нет, я сам. — Голос Кочеткова непривычно тих, но интонация уверенного в себе индюка всё ещё узнаваема. Если бы на месте Андрея была я, меня бы даже не спросили, а позвонили сразу. Разве что не родителям, а истинному — теперь он главнее любых родственников. — Выздоравливайте, — желает доктор. Его шаги приближаются, и я чуть отступаю. Из палаты выходит немолодой мужчина, и я неловко здороваюсь, но он, не заметив меня, направляется мимо. Я заскальзываю внутрь. Когда взгляд Андрея улавливает мою фигуру, его хмурое лицо вмиг разглаживается, являя мне природную красоту, но спустя всего секунду вновь возвращается к серьёзному и задумчивому выражению, будто Кочетков вспоминает, где находится. Он лежит полусидя, накрытый простынёй до груди, с оголёнными плечами, а из вены на руке торчит катетер, подсоединённый к капельнице. Андрей ёрзает, пытаясь устроиться поудобнее. Наверняка ему неприятно казаться слабым, а мне доставляет удовольствие наблюдать его таким раздавленным. Перебираю идеи, как бы его побольнее уколоть, но, как назло, ничего толкового придумать не могу. Возможно, на сегодня Кочеткову достаточно. Я, в отличие от него, лежачих не бью. — Иди домой, — негромко говорит он. — Позови Женька и подожди снаружи с Володей. Они тебя отвезут. Я киваю, радуясь, что мне не нужно здесь задерживаться, и уже разворачиваюсь, чтобы уйти, как Кочетков окликает меня по фамилии. — Стой. Подойди. Что ещё? Я с опаской приближаюсь и останавливаюсь в полуметре от кровати. — Ты валялась в снегу. — Это даже не вопрос, а сухое утверждение. — Я не буду оправдываться, — складываю я руки на груди. Что он мне сделает, прикованный капельницей и передозом к койке? Но он тут же с ничуть не утраченной скоростью рефлексов ловит моё запястье. — Эй! — вскрикиваю я. Для полудохлого парня он сжимает совсем не слабо. — Ты была не одна? — Пусти! — Моё недовольство скорее похоже на протест обиженного ребёнка, чем на требование. Почему он спрашивает? Какого ответа ждёт? Я быстро пытаюсь найти правильный вариант. — На улице опасно, пока у тебя течка, — напоминает Кочетков, и я слегка расслабляюсь, поняв, что именно его волнует. — Не начинай, — закатываю я глаза. — Отвечай. — С Володей. — Он обидел тебя? — Что? Нет! — ошеломлённо восклицаю я. — С чего бы? — Точно? — А что? Убьёшь его, как обещал? — иронизирую я. Пальцы Андрея размыкаются и выпускают меня. Он откидывается на подушку, а я делаю шаг назад. — Я бы не сказал тебе, что я с ним сделал, — заявляет Кочетков. — Иначе ты будешь винить себя. Я чувствую потребность разрядить обстановку и… прикрыть Володю? Я даже не уверена, что последнее так уж нужно. Он и правда меня не обидел, раз Кочеткова тревожит только это. — Всё хорошо. Мы просто вышли на улицу. Я давно не гуляла. — Ладно, — сухо соглашается Андрей и разрешает мне наконец уйти. На такси меня доставляют до дома, ответив отказом на предложение выйти чуть пораньше и прогуляться, и передают из рук в руки, как ребёнка, деду. Эту прекрасную неделю я провожу в одиночестве, если не считать деда со своим громким телевизором и Кочеткова, каждый день звонящего на домашний или сотовый. В последнем случае он всегда просит пригласить деда “поздороваться”, как будто я не понимаю, что все эти уловки лишь для того, чтобы удостовериться, что я смирно сижу под замком. Диалог всегда до крайности скучный. “Как дела?” — “Нормально.” “Ты поела?” — “Ага.” Будто он ведёт пальцем по бумажке с анализом и сверяет каждый показатель на соответствие норме. Вчера для разнообразия на его вопрос о еде я ответила, что настолько одичала без внешних контактов, что голыми руками поймала в кухонной тумбе таракана и тут же его сожрала, а потом меня долго пучило, и деду пришлось открыть все окна. Так я впервые за неделю ощутила свежий уличный воздух. Кочетков молчал, выслушивая мой трогательный рассказ о трудностях бытия в неволе, достойный, без сомнения, хотя бы школьного сочинения. “Твои методы выживания всё совершеннее, — прокомментировал он. — Но, пожалуйста, питайся теми продуктами, что я тебе заказываю”. Я фыркнула, подумав, что стоило добавить больше драматизма, раз уж Кочетков не впечатлился. Андрей вымученно вздохнул и пошёл дальше по любимому списку. “Сделала домашку?” — “Десять штук.” “Во сколько спать?” — ”В час революции!” И так далее — в вопросе контроля Кочетков абсолютно неутомим. Громко и противно пищит домофон. Я поднимаю глаза от главы про деление клетки, только теперь поняв, как далеко от учёбы убежали мои мысли. — Открой! — орёт дед, намертво прилипший к политическим дебатам двух толстых полулысых дядек. — Ключи? — протягиваю ладонь. Дед раздражённо суёт пальцы в карман, не отрываясь от экрана, и передаёт мне связку. Шаркая тапками, плетусь в прихожую — дед шикает, призывая сохранять тишину. Я отпираю дверь, и в руки падает тяжеленный пакет из ближайшего сетевого магазина и тянет меня к полу. Кочетков не предупреждает, когда закажет доставку. Зачем? Я ведь всегда дома. “На чьи это деньги?!” — визжит мужик из телевизора. Обсуждают, кажется, проект новой дороги из города. Но я задаюсь тем же вопросом по отношению к Кочеткову. Тащу пакет на кухню, бухаю на табуретку и борюсь с узлом из полиэтиленовых ручек. Альфы не просят помощи. И это единственное, за что им можно выразить уважение. Если бы Кочетков принялся ныть о проблемах и требовать утешения, я бы уже давно проткнула карандашом барабанные перепонки, только чтобы не слышать. Поэтому я уверена, что деньги его собственные. Помню, летом он работал на стройке частного дома для одной шишки градообразующего предприятия. И каждый день, после физнагрузок накаченный тестостероном, как футбольный мячик, ошивался у моих окон и подъезда. В это лето я редко выходила на улицу. Что тут у нас? Замороженные котлеты, ого. Я их просила, устав от пресной курицы, но Кочетков всё твердил, что в них слишком много жира. Странно, что он решил мне уступить. Предновогодний подарок? Дальше брикет мороженого и целых три шоколадки. Неужели рассчитывает меня подкупить? Может, правда боится, что я сижу на тараканьей диете? Следом находится кое-что вообще нетипичное — маленькая мягкая игрушка в виде пятнистой коровы. Совсем, что ли, расчувствовался на больничной койке? Вдруг среди продуктов обнажается краешек белой коробочки. Я подцепляю его пальцами и вытаскиваю коробку на поверхность. Чёрт возьми, это телефон! Я чуть не вскрикиваю от удивления и зажимаю рот ладонью. Гашу в себе порыв побежать рассказать дедушке. Но моя радость длится недолго — быстро замечаю, что упаковка уже вскрыта. Кочетков наверняка успел в нём покопаться и установить какое-нибудь следящее приложение. С чего бы ещё такая щедрость? Я вытряхиваю поддон, верчу в руках чёрный камушек смартфона. Внезапно экран зажигается, раздаётся короткое бульканье уведомления — я подпрыгиваю на месте от неожиданности. Помилуй, богиня! Всё ещё пытаясь прийти в себя, открываю шторку и вижу сообщение с незнакомого номера. “Отключи звук.” Отчего-то сердце принимается биться чаще, а кожа начинает гореть от волнения. Грёбанные жирные котлеты вместо филе. Мороженое и куча шоколадок. И корова. Нет. Этого не может быть. Я пытаюсь задушить в себе любую надежду, но следующее сообщение выталкивает у меня почву из-под ног. “Я так скучал.” “Илья?”