Больные по рождению

— Я хочу на улицу. Её голос выдёргивает меня из мыслей. — Что? — автоматически переспрашиваю. Я перекидываю ногу на ногу, и раритетный стул скрипит так, будто вот-вот развалится. Пыльный запах настенного ковра из зала словно застрял в ноздрях. Не люблю это место. И то, что моя пара обитает именно здесь, причём без меня, неправильно. Я всё кручу в голове, как нам устроиться отдельно, попутно не похерив все планы на жизнь. — Опять замечтался о крепких ягодицах физрука? Я невольно морщусь от её подкола. — Мечтаю о том, как засну с тобой в одной постели. Ответ получился чересчур лиричным, даже Кукушкина слегка заминается и отводит глаза. Чтобы забить паузу, я тянусь к стопке тетрадей и беру верхнюю. Взгляд цепляется за фамилию на обложке, и я стараюсь перелистнуть страницу побыстрее. Фамилию, разумеется, можно сменить, но хочется какой-то торжественности, что ли. Ради такого можно дождаться свадьбы. Оценки у Кукушкиной неплохие для нашего болота СОШ №2. Я вдруг ощущаю нечто вроде гордости. Чёрт, словно папаша какой! Я небрежно кидаю тетрадь на стол. — Так что ты говорила? Я всё прекрасно понял, но ещё надеюсь, что Маша стушуется перед прямым вопросом или передумает. — Гулять, — коротко отвечает она, смотря в учебник с такой ненавистью, словно тот совершил вендетту над её семьёй. Я гляжу за окно, на опускающиеся сумерки и не сдерживаю недовольного смешка. Откидываюсь на спинку стула — тот снова противно скрипит — и отрезаю: — Нет. Кажется, исчерпывающе. — Я хочу выйти! — звонко вскрикивает Маша. Её внезапная ярость стегает меня по щеке, словно розгой. Сегодня Кукушкина слишком быстро сорвалась, и это меня чуть настораживает. Я планировал, как всегда, сначала полчаса играть в её любимую почемучку. Затем ещё полчаса торговаться, пока на стекле не проступят наши отражения, и тогда с досадой сказать: “Видишь, малыш, уже поздно, давай в другой раз”. — Когда ты так полюбила прогулки? — Когда ты запер меня здесь с грёбанным дедом и его телеком! — Он опять что-то сказал? — Если это будет как в прошлый раз, клянусь, я переломаю все его дряхлые кости и увезу её наконец из этого совкового филиала ада, как и предупреждал старого урода. — Нет. Я внимательно слежу за её лицом и вслушиваюсь в запах, чтобы успеть распознать ложь. Кукушкина закрывает тетрадку и откладывает ручку. — Ты закончила? Она не отвечает, встаёт и пересаживается на кровать, прислоняясь спиной к стене и подтягивая ноги. Достаёт телефон, и из слабых динамиков начинают доноситься чужие голоса. Она быстро перелистывает короткие видео, не досматривая их даже до середины. Видимо, суточный лимит разговоров исчерпан. И она явно раздражена. Я запрокидываю голову и без интереса разглядываю потолок, на котором местами осыпалась побелка. Ненавижу, когда всё заканчивается так. Хотя я ничего плохого не сделал, что-то в животе принимается неприятно ворочаться, требуя загладить вину. Но с тех пор, как познакомился с гоном, я знаю только один способ. А сейчас это точно не вариант. — Что ты так прицепилась к этой улице? Молчание. Вдруг меня охватывает желание, как прежде, подойти к ней и вырвать телефон из рук, заставить ответить мне. И я даже выпрямляюсь на стуле, готовый встать, но через миг тело бессильно обмякает. Я не могу… Браслет показывает только три часа дня, но из-за декабря всего через полчаса будет уже темно. — Давай завтра, окей? Сейчас уже поздно. — Мысленно скрещиваю пальцы, чтобы Маша поверила и успокоилась на сегодня. Всё моё существо сопротивляется тому, чтобы выпустить её наружу. Я тру лицо, пытаясь избавиться от навязчивого страха. Воображение рисует любопытные взгляды альф и даже бет, то, как до их носов долетает аромат моей омеги и на секунды остаётся в чужих лёгких. Но главная причина всё равно в другом. И она живёт в соседнем дворе. Кукушкина встаёт и направляется к двери — я машинально ловлю её за руку. Не выношу, когда она ускользает в тишине. — Куда ты? — В ванную. — Сходи попозже. — От предчувствия скорого расставания сердце словно стискивает плоскогубцами. Она сверлит жгучим взглядом сжатые на её руке пальцы. Глаза Кукушкиной незаметно краснеют. — Дай мне побыть одной. В своём доме, — она говорит низко и еле слышно, будто через мгновение расплачется. — Ладно, одевайся, — слова вылетают прежде, чем я успеваю их обдумать. — Я не хочу. Она выдёргивает руку из ослабшей хватки и распахивает дверь комнаты. Тогда ноги сами выталкивают меня, заставляя вскочить и перекрыть Кукушкиной дорогу. Знаю, что в ванной она проведет не один час, выплакивая слёзы в потоки душа, до тех пор, пока я не скроюсь из квартиры. Разве мне не плевать, чего ей хочется? И раз омеге так нужно пореветь, кто я такой, чтобы мешать? Эти мысли из прошлой жизни возникают автоматически. Но сейчас они… отвратительны? Меня вновь что-то корёжит изнутри, в виски бьёт вспышка боли. Чудесный запах истинной чуть исказился из-за гнева и печали. Я должен всё исправить. — Нет. Одевайся. Она не двигается с места, и тогда мне приходится подвести её к шкафу. — В чём ты ходишь? — Я перебираю вещи, раскиданные в беспорядке по полкам. — Я не хочу, — повторяет она, но уже менее уверенно. — На. — Пихаю ей какие-то тёплые штаны и свитер. — Одевайся, иначе я сам тебя одену. Она недолго мнёт кулёк одежды, а потом начинает медленно расстегивать молнию толстовки. Неужели это та легендарная подчиняющая воля альфы? Я складываю руки на груди и наблюдаю за неохотными движениями Кукушкиной. Никакая это не воля — настырность обыкновенная. Края толстовки расступаются, оголяя хрупкие ключицы. Я закусываю щёку изнутри оттого, с каким отчаянием мне вдруг захотелось наклониться и обхватить их губами. Сжимаю кулаки, вслушиваясь в свой пульс. Думал, после метки станет проще, но всё вышло наоборот. Я превратился в гранату с выдернутой чекой, готовую взорваться в любую секунду от первого порыва ветра. Инстинкт шепчет, что я должен упасть на колени, задрать её майку и стянуть ненужные лосины. Найти уже правильное место для своего рта, которым сказал ей столько мерзкого. Кажется, Маша только сейчас вспоминает, что рядом я. Заметив мой взгляд — он точно красноречив — она прикрывается и просит меня выйти. Её пробуждение и меня выводит из кумара желаний. До боли обидно, что мне запрещено увидеть истинную хотя бы в нижнем белье. Наверное, оно и к лучшему, раз один вид обнаженных ключиц вызывает во мне столько эмоций, без гона и течки. Очевидно воздержание не идёт мне на пользу. — Я жду тебя на улице, — выдавливаю я и скорее выметаюсь из комнаты, пока Кукушкина не опустила глаза к тому, что пониже лица. На свежем воздухе думается свободнее. Но без аромата пары голова пустеет, становится безжизненной и угрюмой, как гнездо улетевших на зимовку птиц. Я осматриваюсь по сторонам, стараясь подметить любые потенциальные угрозы. Дорога к дому ведёт в тупик. Возле помойки ошивается подозрительный тип, но быстро скрывается. Чёрт, я зря оставил Кукушкину одну. Там столько квартир, что в какой-то точно есть свободный альфа. Я уже собираюсь вернуться, но слышу, как в подъезде шуршат тихие шаги, а потом выходит Маша. Вид её поношенной зимней куртки заставляет меня самого поежиться от холода. А значит, надо снова найти деньги и купить ей новую. А пока — не соваться на эту сраную улицу и сидеть в тепле. В глаза бросается уголок приоткрытой кожи на её шее, и я тянусь поправить шарф. Она отстраняется от моих рук, дёрнув плечом. — Где варежки? — спрашиваю я. — Так нормально. Как же мне всё это не нравится. Закономерно стало темно. Я беру её ладонь в свою, пропуская мимо ушей ворчание. Это ради безопасности. Снег приятно хрустит под ногами, мы сворачиваем на главную улицу. Перед Новым годом все витрины украсили огнями, а деревья вдоль дороги нарядили голубой гирляндой. Наверное, лишать Кукушкину праздничного настроения было немного несправедливо, особенно после такой долгой и мрачной осени. Маша ведёт меня во двор и садится на заледеневшие качели. Прячет кулаки в рукавах и хватается локтями за поручни, смотрит на меня выжидательно. Я лениво толкаю качели. — Сколько энтузиазма! Я толкаю сильнее. — Чтобы ты знал, Кочетков, нормальные пары так и развлекаются. — Нормальные пары неплохо проводят время и дома. — Ты снова строишь из себя обиженку? Стискиваю зубы. Я всего лишь хочу, чтобы эта дуреха была в безопасности. Чего в этом ужасного? — Так тебе не хватало школьной романтики? — спрашиваю. — Это так плохо? Желать заботы, а не унижений? — Я мало о тебе забочусь? — Качели резко скрипнули от моего толчка, и Кукушкину мотнуло в сторону. — Забей, — бессильно выдыхает она. Маша спрыгивает с качелей на ходу, но я успеваю её поймать и прижимаю к себе. Она ведёт носом, будто принюхивается к моей куртке, но быстро выпутывается из объятий и, пряча ладони в карманах, отступает на шаг. — Пора, — сообщаю я. Она даже не спорит, хотя мы только вышли. Мы возвращаемся на улицу. — Хочу ёлки посмотреть. На площади, — говорит Маша. — И всё. Язык, поистине враг мой, не поворачивается отказать. Я соглашаюсь, и мы идём к площади, но уже через полминуты я жалею: из магазина подарков со смехом вываливаются одноклассники. Ника Гойденко, бывшая подружка Маши, и Егор Столяров, главный утешитель женских разбитых сердец, о котором бродят слухи, что он той самой ориентации. Я хочу пройти мимо, но Кукушкина встаёт как вкопанная и дожидается, пока те не спустятся с крыльца. Гойденко и Столяров замирают, с лиц сползают улыбки. — Привет, — произносит Кукушкина непривычно тонким голосом. Ситуация настолько нелепая, что я не сразу понимаю, что Маша снова отпустила меня и спрятала руку в карман. Я возвращаю её ладонь. В распахнутых Никиных глазах отражается блеск голубой гирлянды, а на щеке лежит блик жёлтого света из витрины. Мне никак не удаётся прочесть её эмоции на грани удивления и ужаса. Я уже собираюсь увести Машу, но вдруг Гойденко всхлипывает: — Маша! — и, послав мне короткий предупреждающий взгляд, бросается к омеге и прижимает её к себе. Кукушкина неуверенно обнимает в ответ. Теперь, когда Маша моя, ревность к кругу её близких поутихла. Это радует. — Почему не пишешь? — Ника утирает перчаткой веки. — Да я… Я напишу. Я-то знаю, что не пишет она потому, что не хочет, чтобы я подглядывал в чат. Или потому что думала, что её позабыли. — Ты вышла замуж? Никин вопрос вводит меня в ступор. Ну разумеется, нет. Кукушкина ведь даже не совершеннолетняя, куда ей замуж? Беты вечно пихают свои нормы в любую щель, не понимая, как всё устроено. Метка значит больше, чем какой-то брак, даже название которого намекает на его ущербность. Хотя, может, он и не так плох. Для бет, но не для альфы и омеги. Метка не отливает золотом кольца на пальце, она сокровенна и спрятана под одеждой, как самое неприкосновенное. Не удивительно, что омегам даже не меняют фамилии после укуса. Связи не нужны цацки, не нужна общая фамилия, не нужна фотосессия в одинаковых белых джинсах и футболках, чтобы сунуть каждому под нос: теперь мы офигеть какая парочка. И всё для того, чтобы разбежаться через год-другой. Видать, развлечение у бет такое. Я не святоша, чтобы их осуждать, скорее это просто смешно. Но связь — другая. Она просто есть внутри нас. Каждое мгновение. — Нет, не вышла, — отвечает Маша, ничуть не смутившись. Вероятно, это только я отвык от общения с бетами. — Я бы тебя пригласила, ты чего? — А м-можно? Я еле подавляю раздражённый вздох от очередного наивного вопроса. И, пока девочки болтают, наблюдаю за Столяровым, что тактично остался на расстоянии нескольких шагов. Он, конечно, пытается делать вид, что его совсем не волнует угроза со стороны альфы, когда рядом истинная пара, а я, так и быть, сделаю вид, что верю, будто бы Столярову совсем не интересны девушки и он просто отличный друг. Машины щёки разрумянились на морозе, и она стала выглядеть менее болезненной. Такой она была много месяцев назад. Вот бы прикоснуться, ощутить кожа к коже ту прежнюю силу, которой дышало тело омеги и которая так скоро иссякла. — Ник, опаздываем уже, — окликает Егор. Лицо Маши вмиг тускнеет, отчего-то заставляя и меня затосковать. Она уже замерзла и начала подрагивать, но я всё равно решаю не встревать. — Блин, а он не подождёт? — обращается Гойденко к Столярову. — Нет, не подождёт. Ника хмурится. — Мы к Димке Беспалову на день рождения, — объясняет она. — Он коттедж снял, а друг Егора подвезет. — Ого, — без энтузиазма подхватывает Маша. — Тогда бегите. — Напиши мне обязательно! — Гойденко снова обнимает Машу, но на этот раз очень быстро — Столяров уже вцепился в Никин рукав. Они идут прочь, Ника то и дело оборачивается. Мы всё смотрим им вслед, пока я внезапно не вспоминаю, что Кукушкина, должно быть, совсем околела. — К ёлкам в другой раз. — Я беру её руки и дышу на них паром, прячу целиком в своих ладонях. Её пальцы стали ледышками. И почему я не настоял на варежках? Лицо Кукушкиной кажется понурым, несмотря на встречу со старой подружкой. — Тоже на вечеринку хочешь? — предполагаю я полушутя-полусерьёзно. Она мотает головой, потом пожимает плечами. Я отпускаю её руки. От такой двоякой реакции внутри скребётся обида. — Что мне там делать? Они напьются через час, и будет даже не с кем поговорить. — Потанцевать? — зачем-то предлагаю я, как будто уговаривая. — Я не умею. — Это не важно, главное, чтобы нравилось. Хочешь, съездим туда? — я вновь очень поздно прикусываю язык. Маша поднимает на меня изумленный взгляд, явно не веря в то, что я мог такое сказать. Да и кто бы поверил? Выводить её в свет страшно, но во мне появился зачаток и другого чувства, пока не изученного. Хочу, чтобы все знали, что Маша отныне и навсегда моя пара. Проорать бы это над городом, стоя на крыше многоэтажного дома и держа её ладонь в своей. Чтобы она смеялась во весь голос над тем, какой я дурак. Кажется, это было в каком-то бетском фильме. Не такие уж они и идиоты всё-таки. — Ты опять планируешь какую-то гадость? — спрашивает Кукушкина. — Если да, я откажусь. Я хватаю её за руку и направляюсь с Машей во дворы. Школьной романтики, значит, не хватало? Я печатаю на ходу сообщение Женьку, а потом Володе. Здесь, у нашей школы, все, кроме меня, так и живут в соседних домах. — Что случилось? — беспокоится Маша. Я веду нас между заборами двух детских садов. Тут темно, но зато это кратчайший путь. Уже скоро мы оказываемся перед сталинкой с двумя подъездами. Мы поднимаемся на второй этаж, и я звоню в квартиру. — Ты издеваешься?! — открывает дверь Володя. — Я ливнул из-за тебя! — И тут же отвлекается: — Привет, Маша. Я пропихиваю его внутрь, заводя за собой Кукушкину. — Ты реально променял кучу пьяных беток на катку?! — недоумеваю я. То, что он был в курсе, я не сомневаюсь. У него на вписки нюх, как у гончей. Только сейчас я замечаю вытянувшееся лицо его альфа-бати, который от моей реплики даже жевать перестал. Он с усилием проглатывает кусок. Я стряхиваю кеды и прохожу к нему на кухню, чтобы поздороваться. — Здрасьте, — протягиваю руку. — Приветствую, Андрей, — пожимает он её. Маша всё мнётся в прихожей, пока Володя с интересом рассматривает омегу, словно редкий скинчик. — Чё стоишь? — выкрикиваю в коридор. — У тя пять минут! — Блин, ты о чём думал вообще? — ломается Володя, но всё же скрывается в комнате, чтобы переодеться. Я прохожу в зал. Квартира хоть и старая, а уютная. Мать Володи, высокая худощавая бета, делает с его семилетней сеструхой уроки. Алиска поворачивается на звук шагов и тут же вскакивает. Подбегает ко мне и принимается радостно прыгать, почти как щенок. Но слишком близко всё равно не подходит — знает, что схватить могу. Наталья Даниловна раздражённо цокает. — Здрасьте, — говорю я. — Здра-а-асьте, — она осуждающе растягивает слог. Сразу хочется начать оправдываться. Это у неё учительское. Алиска тянет мою кофту и тут же отдергивает руку, хохоча. Испытывает терпение, козявка. Здесь надо выждать момент. Я притворяюсь, что не замечаю её, пока рассказываю Наталье Даниловне, куда мы “намылились на ночь глядя”, и уверяю её, что, кончено же, прослежу за “этим оболтусом”. Алиска снова хватает мою одежду. Тут я делаю выпад и ловлю её за плечо, прижимаю к животу и тру неистово её шоколадную макушку. Волоски встают дыбом. Алиска весело взвизгивает и выпутывается. — Хочешь, кое-что покажу, а? — склоняюсь к ней. — Что? — с неприкрытым любопытством спрашивает Алиска. Я шепчу ей на ушко ответ, и карие глаза вспыхивают безудержным интересом. В прихожей Маша так и стоит у двери, сцепив пальцы и водя рассеянным взглядом по стенам. — Ах!.. — вскрикивает Алиска, прикрывая ладонью рот. Маша замечает её и неуверенно делает шаг назад. Девочка подходит ближе и старается принюхаться. — Странная, — делится со мной Алиска. — У меня в классе не такая. — Твоя мелкая ещё, — объясняю я. — Ты правда омега? — спрашивает Алиска, как будто не доверяя моим словам. Маша коротко и серьёзно кивает, ни на секунду не позволяя улыбке проступить на губах. — Как тебя зовут? — Маша, — бурчит Кукушкина. — Вова рассказывал о тебе! — вспоминает Алиска. Маша насупливается, начиная напоминать ощетинившегося ежика. — Ладно, беги к маме. — Я подталкиваю Алиску в комнату. — Не хочу-у-у, — канючит та. — Давай, давай! — мне приходится легонько шлепнуть её по спине. — Иначе расскажу маме, что ты воруешь конфеты, — шепчу я. — Ничего я не ворую! — Воруешь, Володя всё видел, — вру я. — Он не ви-и-идел! Он точно не видел! — возмущается она. Это был выстрел в воздух, но я угадал. Я победно улыбаюсь, а Алиска наконец понимает, что выдала сама себя. Она корчит сердитую рожицу и, важно задрав подбородок и обхватив себя руками, топает в зал. Маша продолжает крутить пальцы в замке, напряжённая до последней мышцы, словно разговаривала с майором полиции, а не обычным ребёнком. Я долго смотрю на неё, а она — в сторону. Неужели?.. — Моя омега не любит детей? — спрашиваю тихо. Она резко поднимает на меня взгляд, по которому сразу ясно: оправдываться не будет. — Как это вообще? — я растерянно взъерошиваю волосы. — Омеги разные, — цедит Кукушкина. — Как и все люди. Удивительно, что эта простая идея до сих пор не посетила твою головушку. — И как… Володя, переодевшийся и надушенный, выходит в прихожую. Я решаю умолкнуть. С этим мы что-нибудь обязательно придумаем… Обязательно!.. А сейчас надо расслабиться. Во дворе уже ждёт Женёк на десятке брата. Я открываю Кукушкиной дверь и залезаю следом за ней на заднее сидение. — Куда ехать-то? — интересуется Женя. Володя объясняет ему и попутно включает “i like the way you kiss me”, на которой у того обсессия всю последнюю неделю. Бас и неплохие высокие частоты разливаются по салону. На звук у Кирюхи, Жениного брата, деньги всегда находятся, даром что токарем пашет. Володя оживляется, начинает подпевать, вроде даже разбирая, что там за слова. Он из тех людей, что и в гаме стройтехники легко найдут мелодию. Скоро бзик на эту песню пройдёт и появится новый. Я пристегиваю Машу и обвиваю её рукой. — Ты хорошо подумал? — спрашивает Женёк, как всегда беспокоясь больше нужного. Но за то он мне и нравится: глас рассудка в беспорядке. Слегка подбешивающий глас, но необходимый. Я киваю, и мы трогаемся с места.