Больные по рождению

Володя забирается в салон и хлопает дверью. — Проблем не было? — спрашивает Кочетков, плотно прижимая меня к себе. От жара альфы я начала немного потеть. Чёрный пакет с алкоголем уютно устроился на сидении рядом с ногой Андрея. Володя немного поворачивает зеркало заднего вида, чтобы посмотреть на меня. — Всё путём, да, солнышко? — подмигивает он, отвечая вместо Кочеткова мне. Я только сползаю ниже, утопая в своей куртке и объятиях Андрея. Фомин за рулем устало вздыхает и поправляет зеркало. Мы отъезжаем от магазина и направляемся за город. За окном — кромешная тьма. Фары освещают частые стволы в лесу. Кажется, что из-за них вдруг выползет какая-нибудь хтонь и… Нас чуть заносит — я вцепляюсь в обивку, а сердце совершает кульбит. Ненавижу машины. — Поаккуратнее! — Кочетков бьёт по креслу водителя. — И помедленней давай. Женя извиняется и сбавляет скорость. Мы останавливаемся перед забором трёхэтажного коттеджа, из которого доносится негромкая музыка. Из-за калитки вываливаются два парня, и Кочетков успевает поймать дверь. — У нас даже подарка нет, — тихо говорю я. — Главный их подарочек — это мы, — напевает Володя. Вот бы мне кусочек его самооценки. Внутри грохот музыки обрушивается на уши с садистской беспощадностью. Верхняя губа Кочеткова ползёт вверх, обнажая клыки и обозначая, что альфе такая атмосфера полностью враждебна. Он помогает мне раздеться и тянет в комнату. А здесь только громче. Передо мной мельтешат старые-новые лица, и от любопытных взглядов одноклассников хочется отгородиться. Слишком уж это неожиданно. — Маша! С ума сойти! Обалдеть! — Ника, щёки которой чуть порозовели, а голос стал задорнее, вырастает прямо передо мной. В руках — две закрытые бутылки пива. Я и забыла, какая она под тем бесформенным пуховиком по колено и без торчащей пипеткой вверх шапки. Словно английская принцесса, высокая и статная, — полная моя противоположность. В твидовом сарафане в гусиную лапку и алых колготках, которые надеваются только под Новый год и, как она любила говорить, дарят праздничное настроение, с игривой улыбкой на губах, Ника сияет ярче любой гирлянды. Я порывисто тяну руку к её дышащему жизнью телу, но тут же опускаю, так и не коснувшись. Она бросает быстрый взгляд на мой конвой и, чуть приблизившись, таинственно говорит: — Я буду наверху, — а после теряется в лесу чужих туловищ, ускользает так же неожиданно, как и появилась. Фомин и Гущин обмениваются взглядами, словно шпионы. Искоса посматривают и на Андрея. И я быстро понимаю: здесь мне свобода не светит. — Ника-Ника, — бормочет под нос Володя, вновь складывая какую-то мелодию. — Что Ника? — спрашиваю я. Он растерянно сводит брови, будто бы удивился, что его услышали. — Не трогай её, — только и успеваю сказать, прежде чем Кочетков уводит меня дальше, оставляя Володю. Стоит Андрею приблизиться к дивану — длинному, угловому — как беты, которые секунду назад громко хохотали, вдруг замолкают. Расступаются перед Кочетковым, словно воды перед Моисеем, а некоторые мальчики и вовсе беспокойно вскакивают, как если бы засобирались по срочным делам. Кочетков бухается в самый угол и, словно ему оказалось мало имперских замашек, притягивает меня на своё колено спиной к себе. Фомин невозмутимо размещается чуть поодаль. И мы все втроём недолго наблюдаем за парнями в центре комнаты, что неумело дёргают конечностями, изображая мастеров танцпола. Меня вдруг отвлекает ладонь Кочеткова. Она аккуратно заправляет мои волосы за ухо с одной стороны, открывая для Андрея моё лицо. Я невольно кошусь на него через плечо, сижу немного сутуло, как на высокой табуретке. Его взгляд такой цепкий, словно я снова с голым низом ищу в его доме своё бельё. Взгляд, от которого щёки наливаются теплом, а живот начинает потягивать. Я тут же отворачиваюсь. Мальчики, как прежде, извиваются угрями. Фомин, поставив локти на колени, без интереса наблюдает за их стараниями. Однако мир словно бы уменьшился, сжался в стеклянный шар, оставив за стенками грохочущую музыку, нелепо танцующих мальчиков. Это глупо, но кажется, будто Андрей наполнил воздух внутри моего шара своим ароматом, нагретым в глубине горячего тела альфы. Я тру шею там, где начинаются волосы. Руки Андрея медленно, осторожными змеями оплетают мою талию. Он притягивает меня ближе — попа скользит по его колену, пока я не упираюсь ягодицей в кое-что твердое. Богиня, не здесь! Только не при всех. Большая ладонь с талии движется вверх по животу, накрывает грудь, на которой затвердела не способная врать горошина соска. Кочетков носом дотрагивается до моей шеи, тянет запах. Я знаю. Ты чуешь. Мои пальцы стискивают джинсовую ткань на соседнем колене Кочеткова. Запястье случайно задевает его член, и моя рука непроизвольно отдергивается. — Здесь слишком много людей, — шелестят губы у мочки уха. — Только скажи, я отнесу тебя наверх. — Тебе… Тебе нужно восстановиться, — повторяю я слова доктора, с трудом набирая воздуха в лёгкие. — Ты моё лекарство, — усмехается он в пушок волосков за ухом, отчего те щекотно разлетаются. — От всех болезней. Я комкаю подол свитера. Почему мне никак не удаётся собраться? Мысли кружат хоровод. Ладони Андрея надёжнее смыкаются вокруг моей талии, словно тот собирается приподнять меня. Нельзя! Даже ведь не течка! — Стой! — Я резко оборачиваюсь. К векам будто пришили гирьки, и они не дают встретиться с Кочетковым прямыми взглядами. Как же раздражает, что я вдруг разучилась смотреть ему в глаза. Но Андрей глядит мимо меня. Он придвигает меня плотнее, закрывая моим телом свой стояк. Появившийся из ниоткуда Володя держит в обеих руках по пластиковому стаканчику. Судя по насыщенному чёрному цвету — разбавленный колой крепач. — Дома наобнимаетесь, — бросает он, передавая один стаканчик Фомину. Второй стаканчик Гущин протягивает мне, и я машинально его принимаю. До меня, однако, быстро доходит, какую глупость я совершила. И насколько подло поступил Володя. Кочетков тут же забирает у меня стаканчик и вдыхает запах “коктейля”. — Да это легче кефира, — убеждает Гущин. — Я налил на самое дно. Лучше бы заткнулся сразу, чем раздражать того, кто может с легкостью испортить мне весь вечер, ночь и оставшуюся жизнь. Кочетков подносит стаканчик к губам, чтобы попробовать, но Фомин его останавливает. — Думаю, там всё в порядке, — его низкий голос попадает ровно между частотами музыки. — Решение только за тобой, но, может, позволишь ей немного отдохнуть? Мы же рядом. Всё под контролем. — Я вижу, как ты хочешь напомнить, что безопасной дозы алкоголя не существует, — подтрунивает Володя. — Не надо. Расслабься наконец сам. Если бы не грохот музыки, наверное, я бы расслышала, как у Кочеткова скрипят зубы. — Ладно, — негромко произносит он. Я теряю дар речи. Володя хищно и триумфально улыбается, а Кочетков возвращает мне стаканчик. Да ты шутишь? — Ну, пей, — мурлычет Кочетков. Он откидывается на спинку дивана, разводя колени, но не отпуская мои бёдра, и мне приходится опереться на его твёрдый пресс. Андрей с прищуром следит за мной, и я не могу прочитать, рассержен он или честно решил уступить. Я рискну. Я делаю аккуратный глоток и тут же кривлюсь. По-моему, здесь совсем немало алкоголя! Я решаю допить всё залпом, чтобы не плеваться от вкуса и не испытывать терпение Кочеткова. Фомин и Гущин с трепетом и восхищением наблюдают за тем, как я ритмично глотаю, опустошая стаканчик. Восхищаться тут нечем. Девочка, у которой дома лишь сыплющий претензиями дедуля, а на улице — промерзшая скамейка, мало где может найти прибежище. Я выживала, как могла. Принимала любое приглашение и зависала на съёмных душных алкодромах. Только потом, благодаря Кочеткову, я стала бомбой-вонючкой, к которой опасались прикасаться. — Ты говорил про танцы, — оборачиваюсь я к Андрею. — И где они? Я подумываю отпроситься к Нике. Ведь после нескольких минут наблюдения за брачными заигрываниями самцов, которые красуются, похоже, друг перед другом, мне уже трудно контролировать тот испанский стыд, что они во мне пробуждают. — На тебя быстро подействовало, — замечает Андрей. — Нет. Просто ты скучный. — М–м-м. Не прошло и пяти минут, а ты уже огрызаешься? Нам вернуться домой? В его глазах загораются искры веселья. Он блефует. Пусть он не переносит чужаков, но что-то его здесь всё равно держит. — Погоди, а ты почему пьешь? Кто нас обратно повезёт? — нападаю я на Фомина. Видимо, мне всё-таки ударило в голову, раз я с ним заговорила. Фомин растерянно выпрямляется, поправляя скатавшиеся рукава. — Я… Здесь… Нет алкоголя. Это просто кола. Я еле сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться. — Да ладно тебе, — фыркаю я. — Я никому не расскажу. Вызовем такси. Ничего страшного. Женины уши краснеют. Он бегает взглядом от своего напитка ко мне и к Кочеткову, безмолвно моля Андрея о помощи. Фомин сам виноват: в ответ на его стеснение во мне абсолютно естественно просыпается доминатрикс. — Эй! — треплю я Женю за плечо. — Пойдём потанцуем, раз ты тут один из самых трезвых! — Я н-не… — Не танцуешь? Пойдём! Ещё секунда — и он начнёт заикаться, а я уже порываюсь встать и потащить его поближе к колонкам, но тут наконец-то вмешивается Кочетков. — Перестань с ним заигрывать. Не видишь, ты его смущаешь. — Андрей расплывается в садисткой улыбке. Фомина спасает не его вожак, а двое бет, что остановились перед нами. Кочетков спускает меня с колена и усаживает между собой и Женей. Последний, только ощутив моё плечо возле своего ребра, начинает искусно пародировать греческую статую. Я рассматриваю незнакомых бет. Не красивые и не страшные, самые обыкновенные парни. Они здороваются сперва с Кочетковым, но тот игнорирует протянутую ладонь, и бета после заминки прячет её в карман. Зато Женя, явно испытав облегчение от их появления, с охотой пожимает руку каждому и перекидывается с ними парочкой фраз. По короткому разговору я понимаю, что альф они знают через спортзал. Спустя минуту подключается и Кочетков, лениво и односложно отвечая на вопросы бет. Его рука протискивается между диваном и моей спиной, обвивает талию. Кажется, пора отправляться к Нике. Одну меня не отпустят, а значит, мне нужен сопровождающий. Отсюда через арку видно часть кухни: синий безвкусный гарнитур и кусок овального стола с кальяном. Я долго гипнотизирую проём, и мои экстрасенсорные усилия вознаграждаются: там появляется Володя. Я даю ему знак подойти. Только бы он не ввязался в разговор, тогда на свободу можно не рассчитывать. Но Гущин останавливается позади бет, дожидаясь, что я сделаю дальше. Насколько Кочетков будет против? Его большой палец мерно поглаживает мой бок. Запах Андрея мягок и ненавязчив. Видимо, он и сам сейчас полностью спокоен и расслаблен. Но опыт подсказывает, что в мгновение ока всё может перемениться. — Андрей, — зову я осторожно. Он опускает на меня в меру теплый взгляд. — Я хочу к Нике. — Может, она уже спит. — С чего бы? — резко отвечаю я и, спохватившись, прикусываю язык. Глаза Кочеткова чуть холодеют, но он всё же говорит: — Хорошо, пойдём. — Нет. — Я надавливаю ему на грудь, когда тот начинает подниматься. — Мы с Володей сходим, а вы тут поболтайте. — Я выдавливаю слабую улыбку. Вот бы стрельнуть у Гущина сигарету, да и от Кочеткова пора отдохнуть. Сегодня он слишком… нестабильный. Володя уверенно кивает и протягивает мне руку. — Ты всё ещё один? — безразлично подмечает Кочетков. — Про кучу беток ты сильно преувеличил, — парирует Гущин, помогая мне встать. Тут он прав: весь первый этаж заполнен мальчиками. Вероятно, большинство девочек, как и Ника, собрались наверху. — Не выходи на улицу. И не кури, — наставляет Андрей. — И давай недолго. — Но… — я вновь обрываю себя. Сейчас точно не время возмущаться. Мы с Володей скрываемся за углом, но вместо лестницы он почему-то ведет меня в прилегающий коридор. — А?... — только и успеваю обернуться на лестницу, как Володя толкает дверь, и мы попадаем в помещение с крохотным бассейном. Блики на воде тут же притягивают взгляд, завораживая. — Ники здесь нет, — говорю я, не отрываясь. Голос откликается коротким эхом. — Да, но здесь тише. — Володя отпускает мою руку, также наблюдая за игрой света на поверхности. — Хочешь искупаться? — вдруг предлагает он. Его секундная задумчивость моментально сменилась ребяческим энтузиазмом. Меня это немного сбивает с толку. — И-искупаться?.. — переспрашиваю я. Вместо ответа он стягивает клетчатую рубашку, а затем и футболку. Я впервые вижу его хорошо сложённое тело и невольно начинаю пятиться. — Я… я… — Отступаю, пока спина не врезается в закрытую дверь. Володя остаётся на месте. — Мне нельзя, — наконец выдавливаю я. Гущин непонимающе хмурится. — Почему? — Ему не понравится. — И как он узнает?.. — Володя делает осторожный шаг ко мне. — …Если твоя одежда не намокнет. Это означает только одно. — Ты хочешь раздеть меня?! — я сама пугаюсь своего неожиданно подскочившего голоса. — Нет. Я думал, ты сама справишься. — Что?! Володя подходит ближе. — Дай угадаю, в последний раз ты плавала года два назад? Вообще-то три. — И что с того? — выплёвываю я. Он уже подобрался так близко, что мне приходится задирать голову, чтобы смотреть ему в глаза. — Ничего, — улыбается он. Его руки оказываются на моем уродском старом свитере, который всучил мне Кочетков. Я вжимаюсь в дверь плотнее, но не свожу с Володи упрямого взгляда. Он поднимает мою кофту лишь немного и касается ладонью обнажённой поясницы. Моё дыхание сбивается. Он наклоняется ко мне, нежно дотрагиваясь губами до шеи. Они именно такие, как я запомнила. Мягкие и чуткие. — Я не буду смотреть, — тихо произносит он возле моего уха. — Обещаю. Он защелкивает замок позади меня и отходит к соседней стене. Лицом к ней расстёгивает молнию на джинсах. Я тут же отворачиваю голову и закрываю руками глаза. Слышу, как вещи падают на пол. Сердце звучит громче музыки. Сквозь щель между пальцами видны только ноги ниже колен: Володя стоит прямо передо мной, полностью нагой. — Ты испугалась? — мягко интересуется он. Я мотаю головой, не отнимая ладоней от лица. — Я не трону тебя. — Не тронешь голую омегу в закрытой комнате с бассейном? — не скрываю я сарказма. — Да, я могу держать себя в руках, — серьёзно отвечает он. — Значит, ты специально на меня нападал? Мой вопрос повисает в воздухе. Володя молча отступает. Раздаётся плеск. Я громко выдыхаю от неожиданности и абсурдности происходящего, с трудом пересиливая желание взглянуть. — Ты можешь посмотреть, — говорит Володя. — Ничего не видно. Я с недоверием приоткрываю глаза. Он положил локти на передний бортик. И, кроме плеч, правда ничего не видно. Я медлю. Это всё меньше похоже на детскую шалость. За дверью и коридором — ни о чём не подозревающий истинный, который уже давно поведал, какая кара ждёт моих обидчиков. И вряд ли он оставит без наказания и меня. — Хотя, наверное, лучше не стоит, — вздыхает Володя. — Что?! — Вода холодная. Не хочу, чтоб ты заболела. — Ты нормальный?! Да я уже почти договорилась с внутренним ангелом, а альфа даёт заднюю?! Мучительные мысли и расчёты — всё напрасно?! — Тебя не спросила! — Я нервно дёргаю пуговицу на джинсах. Гущин довольно склабится. — Лучше бы мы пошли покурили, — бурчу я, расстёгивая ширинку. Он укладывает голову на предплечье и отворачивается, как и обещал. Я торопливо раздеваюсь до футболки и трусов, но потом останавливаюсь. Никакого лифчика я, конечно, не надела. От холодного воздуха кожа быстро покрывается мурашками. Сидеть в мокрых трусах будет неудобно, и это тут же заметит Кочетков. — Всё в порядке? — Да, я… — Если снимешь всё, не замерзнешь. — А ты такой опытный? — начинаю раздражаться я. — Частый приемчик для девушек? — Нет, — усмехается Володя в локоть. — В бассейне ты первая. — А не в бассейне? Сколько их было? — Зачем тебе? — Мне неприятно находиться в одной воде с использованным десятки раз тампоном. — О-ох! С десятками раз ты мне льстишь, — бормочет Гущин и добавляет уже серьёзнее: — Я давно ни с кем не был. — Почему? — Кажется, будто я ступаю на тонкий лёд. — Не хотелось. Я кладу трусы и футболку на джинсы и становлюсь у края бассейна. Рябь на поверхности и преломление света делают фигуру альфы карикатурной, мало похожей на человеческую. И от этого немного легче. Я сажусь на бортик, опуская ноги в воду. Их покалывает от холода, спрыгнуть так страшно. Володя выпрямляется и поворачивается ко мне. Я задыхаюсь от возмущения и собираюсь наорать на него, но потом замечаю, что его глаза до сих пор закрыты. — Здесь глубоко, — предупреждает он и нащупывает мою руку на полу. — Не бойся. Лучше сразу окунуться. Волосы! Опять чёртовы волосы! Я вспоминаю о них в последний момент. — Подожди! — Я делаю высокий пучок, проверяю, чтобы ни одна прядка не выбилась, и только потом возвращаю руку Володе. — Даже во время гона не хотелось? — Меня всё не оставляет эта тема. Если я что и знаю об альфах, так это то, что стремление присунуть стоит в основании их пирамиды потребностей. Оттого целомудренность Гущина и выглядит странно. — Конечно, хотелось. Но, знаешь, я умею справляться и сам. — Фу! — К тому же, солнышко, не все альфы — бабники. Кое-кто из нас до сих пор не трахался. — Хватит! — Я шлёпаю ногой по воде, обдавая лицо Володи брызгами. Он закрывается рукой, а в следующее мгновение моя задница теряет опору и плюхается в воду. Чуть не нырнув с головой, я вскрикиваю и глубоко втягиваю воздух. Володя прижимает меня к себе, чтобы я не выскользнула и не захлебнулась. — Га–а-а-ад! — визжу я, вырываясь и барахтаясь. Володя закрывает мне рот ладонью. Я бью его кулаком в грудь. — Я так и знала! — ору я, избавившись от его ладони. — Я была не готова! Зачем так делать?! — Блин, тише! — сквозь смех выговаривает он. — Прости! Я не удержался! Отдышавшись, я отталкиваю его и прижимаюсь животом к краю. Только теперь я осознаю, насколько холодная вода и что очутилась голой рядом с таким же голым альфой. Соглашаться на его очередную авантюру было полным безумием. Володя встаёт рядом с моим плечом. Главное, в поле зрения не попала ни одна смущающая деталь. — Там есть фен, не переживай, — тихо сообщает Володя. Он опять так быстро поменялся в настроении, что я решаюсь взглянуть на него. Но зря. Его взгляд встречается с моим, и по коже прокатывается короткая волна мурашек. Чтобы унять смущение, я вспоминаю, что он только что сказал: — И кто же до сих пор не трахался? Володя снова расплывается в улыбке. — Вот это словечко! Ничего себе! Ещё бы не краснела, как помидор. — Перестань! — Я брызгаю в него водой. — Так я тебе и рассказал! Это личная информация! — Ну и отлично, — выдыхаю я. — Буду крепче спать. — Но ты ведь и сама, наверное, догадалась, да? — Нет! — стараюсь я его прервать. — Поэтому можем обсудить. — Я пошутила! Но он уже начинает перечислять, загибая пальцы: — Значит, из бэшников: Лёха, Пашок… Я воздеваю глаза к потолку, несчастно подвывая и молясь не запомнить ни одного имени. А я ещё не верила в то, что альфы — отъявленные сплетники! — …потом ещё новенький у них, который с татухой, — щелкает Володя пальцами. — Женёк и Илюха. — Что? — невольно вырывается у меня. — Что? — вторит Володя. — Но он давно свалил, да. Так что не считается. Я опешила совсем не из-за этого. Хотя Гущин и рассказывал, что Савельева ничего не волновало, я не думала, что это касается и отношений. — Но в целом: из девяти человек целых пять! — потрясает Володя сомкнутым кулаком. — Мне казалось, меньше, — признаюсь я. — Да-а-а, ты ведь считаешь нас кончеными извращенцами. Но на самом деле альфы — однолюбы, — с гордостью заявляет он. — Конечно, — фыркаю я. — Поэтому мой истинный переспал с половиной города. Фраза заставляет окунуться в прошлое. “Твоя ценность — ниже пояса, — звучат в голове слова Кочеткова, — и та, поди, протухла”. Плохая тема. — Смотри на это иначе, — советует Гущин. — Он стал опытнее. Я молча вожу пальцем по стыкам плиток на полу, очерчивая квадрат вновь и вновь. Вместо того, чтобы остановиться, Володя продолжает: — Да это был бы ужас! У него и сейчас проб… — Да не хочу я смотреть иначе! — срываюсь я. — Пошёл он в задницу! — противные слёзы вновь ищут дорогу на волю. — Он сразу показал, что я ничего не стою! Володя замирает на мгновение, но потом придвигается ближе и касается моего плеча своим. — Не плачь из-за него. — Я хочу плакать! Я заслужила немного поплакать! Зачем я вообще рассказываю всё это? Другу моего истинного, альфе, который даже не попытается понять. Для которого присваивать и метить — норма и закон жизни. — Забей. — Я промаргиваюсь и стараюсь проглотить комок в горле. — Послушай. — Володя поворачивается ко мне вполоборота, кончиками пальцев осторожно дотрагиваясь до верха моей спины. — Я не могу тебя переубеждать, но мне хочется, чтобы ты наконец исцелилась. Я качаю головой. У меня уже нет сил спорить, выслушивая очередные оправдания поступкам Кочеткова. Пусть это просто поскорее закончится. — Я не прошу перестать его ненавидеть или простить. Наоборот. Никогда не жалей его, — вдруг говорит Володя. — Альфа пустит себе пулю в лоб, если это порадует его омегу. Теперь ему некуда деться. Его слова обескураживают. — Он же твой друг, — шепчу я в растерянности. — Ему это пойдёт только на пользу. Его долг — показать тебе, что, кроме страха и боли, есть радость, — медленно произносит Володя, проходясь кончиками пальцев вдоль позвоночника до поясницы. По его следам пробегают тёплые мурашки. Гущин в мгновение ока оказывается сзади, опирается на край, окружая меня руками. — Преданность, — добавляет он, и его горячий рот обхватывает моё оледеневшее плечо. — Простое удовольствие, которое альфа должен дарить омеге, — раздаётся хриплый шёпот у самого уха, и меня всю словно сковывает льдом. Я вдыхаю через раз, не решаясь его прервать. Мой разум, затянутый белёсой пеленой, не может породить ни одной здравой мысли. По животу приятно и требовательно расползается пульсация. — Ты всё-таки замёрзла. Маленькая омега, которую нужно непрестанно согревать. Выходит, я был прав? — Я не замерзла, — облизываю я потрескавшиеся губы. — Тогда почему ты дрожишь? Он прижимается ко мне всем телом, опускает руку в воду и сжимает мою талию. — Ты обещал. — Я с трудом узнаю свой осипший голос. — Я обещал не смотреть. И я не буду. Хотя я бы отдал всё, чтобы взглянуть. — Его нос медленно скользит вдоль моей шеи и плеч. — Твой запах как наркотик. Прости, что заманил тебя сюда. Володя дотрагивается до моей груди, аккуратно задевая затвердевший сосок. — Зачем? — произношу я одними губами, когда он целует мою шею под кромкой волос. — Зачем? — с болезненным смешком переспрашивает он. — А зачем ты ешь и пьешь? Потому что это нужно. Иначе умрёшь. — Ты бредишь. — Я откидываю голову назад и закрываю глаза, позволяя его рту коснуться линии челюсти. — Так не бывает. — Не бывает? — Пальцы Володи сжимаются на бортике, и он подаётся ко мне бёдрами, позволяя ощутить, как крепко у него стоит. Мои коленки подкашиваются, и я будто вот-вот рухну. Володя обхватывает мою шею под подбородок, притягивая мою голову. — Может, оттрахать тебя, чтобы и ты поняла? Помнишь, что значит это слово, солнышко? Ты его так стесняешься, но оттого не меньше хочешь. Не бойся, я не буду торопиться. — Он спускается рукой к моему лобку и невесомо дотрагивается до чувствительных губ. — Сначала я покажу тебе, как альфа радует свою омегу, раз твой истинный в этом облажался. А когда ты разогреешься и растянешься, чтобы принять меня, я войду. Даже несмотря на воду, его пальцы легко скользят вдоль лепестков кожи. Меня поражает приятными спазмами, кажется, всё закончится совсем скоро. Почему это так меня возбудило? Я выгибаю спину — альфа нетерпеливо рычит и прикусывает мочку уха. — Господи, ты очаровательна, — шепчет он с жаром, продолжая трогать меня внизу, а я часто и неровно дышу. — Хочу быть в тебе. Хочу наполнить узлом. Всю тебя хочу. Впервые так кого-то хочу. Он гладит клитор и мои губы, ускоряясь с каждым мгновением и прижимая мою поясницу к напряженному члену. В сознании гуляет шторм. Я всё ещё цепляюсь за реальность, но моя связь с ней так ослабла, что ещё одна фраза Володи порвёт её окончательно. Я чувствую его фалангу внутри и выдыхаю его имя. Пожалуйста, глубже. Чаще. Я толкаюсь навстречу, тяну его к себе за шею. Он стонет как от боли. Ствол члена вдавливается в мою спину, твёрдый, как кость. Острое желание кромсает моё тело. Я ведь просто могу отпустить поводья, отдаться влечению. Чего мне стоит? Но почему я… боюсь? — Нет! — Я резко поворачиваюсь к Володе, отпустив бортик, и неожиданно погружаюсь в воду до самого подбородка. Испугавшись, оступаюсь, и вода попадает в нос. Я закашливаюсь, судорожно пытаясь ухватиться за плечи Володи. Он подтягивает меня к себе, и я обхватываю его талию ногами. — Нам… нельзя. — От недавнего помутнения не осталось и следа. Я вытираю мокрый, сопливый нос. Должно быть, выгляжу ужасно. — Всё слишком быстро. Меня пугает это. Меня пугают мои ощущения, — признаюсь я, отводя глаза. Он молчит несколько секунд, а потом произносит: — Значит, не время. Его голова падает на моё плечо, а ладонь сжимается на ягодице. В последний раз. — Прости. Я был слишком настойчив. Забыл, что ты ещё ничего не знаешь. — Он проводит большим пальцем по моему подбородку. Собирается сказать что-то ещё, но вдруг раздаётся настойчивый стук в дверь. Сердце падает в пятки. Не может быть! Мы здесь совсем недолго, Андрею рано беспокоиться! Я в панике стараюсь придумать, как оправдать всё, что он здесь увидит, но тут до нас доносятся задиристые, захмелевшие голоса: — Эй! Кто там? Харе шпёхаться. Валите в спальню. Вы тут не одни! — Открой, сука! — Ломай её на хер! Компания разражается мерзким хохотом, не переставая дёргать за ручку. Мышцы Володи под моими пальцами каменеют, на тёплые ореховые глаза набегает тень, убивая в них любой намёк на дружелюбие. Гущин помогает мне ухватиться за бортик, а сам опирается на руки и выталкивается себя из бассейна. Я отворачиваюсь так резко, что шею пронзает боль. — Отплыви в тот угол, — велит Володя, надевая джинсы на мокрое тело. Он открывает дверь, и смех мгновенно обрывается. Володя выходит наружу, захлопывая за собой дверь. Что-то тяжелое бухается на пол. Слышатся приглушенные голоса и стон. Затем шаги. Володя возвращается. Он старается выглядеть расслабленным, но прежде лёгкая улыбка получается натужной. Костяшки на его правой руке едва заметно покраснели. — Пойдём к Нике. Но сначала посушим твои волосы, да? Я киваю, без альфы я особенно остро ощутила холод и уже продрогла до костей. Закрыв ладонью глаза, он вытягивает меня за руку, потому что мои ноги уже плохо слушаются, чтобы пользоваться лестницей. Я обнимаю себя, и Володя накидывает на меня свою рубашку. Обтирает, чтобы я немного согрелась. — Ты точно заболеешь, — бормочет он. — Вот же я дурак. — Н-н-ничего, — стучу я зубами. — Всё равно я дома как на больничном. Я с трудом одеваюсь, и Гущин ведёт меня в соседнюю комнату — раздевалку. На счастье, пустую. Мне не нужно ничего делать: Володя сидит на скамейке рядом со мной, сам разбирается с феном и сушит мои прядки. Он так и не надел футболку, и я стараюсь на него не глядеть. — Будет пахнуть, — тихо замечаю я. — Какой-нибудь хлоркой. — Я подношу волосы к носу, чтобы понюхать. — Ничего. Здесь все пахнут странно, поверь. — Ладно. — Я кладу ладони на сомкнутые колени. — Мы могли бы покурить, — приходит в голову гениальная идея, — чтобы перебить запах. — Нет, солнышко, мы не будем курить. — Почему? — Пора это прекращать. — Как это?.. — Твой истинный против. Он же сказал тебе. И он прав. Я никогда этого не пойму. Почему Володя до сих пор его слушает? — В последний раз? — Нет. — Пожалуйста? Володя проводит пальцами по моим волосам, как расчёской, проверяя, достаточно ли они сухие, и я жмурюсь от удовольствия. — Ты так злишься, потому что подкат не удался, — ворчу я. Гущин так стремительно приближает своё лицо к моему, что я чудом не ударяюсь затылком о стену, когда дергаюсь назад. Володя клацает зубами у самого носа и смеётся. — За это тебя стоит съесть, омега. Тем более, ты такая вкусная, — мечтательно вздыхает он. — А если серьёзно, я могу пережить отказ. — Вроде Гущин выглядит как обычно, но мне всё равно отчего-то не по себе. Он наконец надевает на подсохшее тело футболку. — Но курить мы всё равно не пойдём. — Ещё скажи, что я будущая мать, — хмыкаю я. — Я уже сказал почему. — Если Кочетков с крыши прыгнет, тоже прыгнешь? — Смешно, тетя Маша, — без толики веселья парирует он. — Но это для твоего же блага. Я бы и сам бросил, если бы мог. А для тебя я хочу лучшего. — Вам, причинятелям добра, положен отдельный котёл в аду, — бурчу я. Мы сразу идём на третий, мансардный этаж, где, по словам Гущина, стоит бильярдный стол и шкаф с потрепанными настолками, а значит, Ника, скорее всего, именно там. На диване и креслах сидит компания девочек и пара мальчиков. Возле их ног — бутылки пива и крепкого алкоголя, которые только чудом никто не пнул. Я улавливаю кое-что из разговора. Кажется, последнюю биологию вёл практикант. Увы, не слишком симпатичный. Мы с Володей подходим как раз в тот момент, когда девочки переключаются на обсуждение (скорее осуждение) неухоженной щетины практиканта. — Баки у него, как у собаки! — заявляет Наташа. — Заценили? — Это вообще отврат, — подтверждает Катя, сморщив лицо. Мне уже не терпится подскочить к Нике и обсыпать её вопросами. Пусть она расскажет мне всё-о-о, я буду внимать каждой мелочи так, будто это озарение, снизошедшее на неё в горах Тибета. Достало быть одной, оторванным от дерева и растоптанным листиком. Хочется быть частью большего. Но я осматриваю собравшихся и не нахожу Ники. — Саш, Гойденко не видела? — опередив меня, спрашивает Гущин у одной из девочек. Та не сразу переводит на него рассеянный взгляд и ещё пару секунд переваривает вопрос, и наконец отвечает: — Она ушла. — Куда? — Вниз. — Логично, — заключает Гущин и тянет меня обратно к лестнице. Когда я уже спускаюсь на ступеньку, Саша оборачивается к нам, налегая животом на спинку дивана, и кричит: — Она с этим, со Столяровым ушла! Меня посещает дурное предчувствие, но я быстро от него отмахиваюсь. Со Столяровым общаются многие. Мальчики над ним посмеиваются, потому что тот предпочитает женскую компанию. Меня же он просто раздражает. Столяров скользкой миногой пробирается в любой разговор, присасывается круглым ртом к самой доверчивой и сосёт, сосёт. Ника привыкла видеть в людях только добро, вот он к ней и приклеился. Должно быть, они вернулись на первый этаж, где кухня и музыка. Но Володя останавливается на втором, со спальнями. Он без стука открывает ближайшую дверь: на кровати валяется тело незнакомого парня и пахнет рвотой. Володя быстро захлопывает дверь и переходит к следующей. — Может, проверим кухню? — предлагаю я. Вполне возможно, Ника спустилась, пока мы были в бассейне. К тому же встретиться с очередным вонючим сюрпризом совсем не хочется. Новая комната оказывается пустой. И даже вполне уютной. Володя распахивает третью дверь, и я застываю на месте от представшей картины. Парень нависает над лицом девушки, что распласталась на кровати. Он пугается грохота и вздрагивает, быстро от неё отстраняясь. — Ты чё тут забыл? — кидает Володя, делая шаг к Столярову. — Я просто помогал! — вскакивает Егор. — Да? А чё она без сознания? — Напилась просто, — растерянно оправдывается Столяров. — Когда уходили, была в сознании, — Володя сокращает дистанцию, заставляя Егора отступить и наткнуться спиной на комод. Я подбегаю к Нике и кладу ладонь на её щёку. Подруга чуть приоткрывает глаза, но не может сфокусироваться на мне. — Лежи, — шепчу я. Ненавижу чувствовать себя такой беспомощной, как сейчас. Сзади раздаётся глухой стук и испуганный вскрик Столярова. Я тут же поворачиваюсь. — Володя! Тот прижимает бету щекой к комоду и склоняется к его лицу. — Подумай ещё, — угрожающе говорит Гущин. — Я ничего… — лепечет Егор, но не успевает закончить, как Володя поднимает его голову за волосы и обрушивает носом на деревянную поверхность. Меня сковывает ужас. Я должна что-то сказать, чтобы его остановить, но у меня не выходит. Володя снова приподнимает голову Столярова, заглядывает в его полузакрытые пустые глаза, и меня начинает колотить дрожь. К подбородку беты устремляется ручеек крови. Я медленно встаю. Мысли метаются по черепной коробке. Позвать на помощь? Заслонить собой Егора? Оставить всё, как есть? Володя переводит на меня взгляд. Мимолётный, но в нём читаются предупреждение и злость. Он зол на меня́? Володя снова толкает Егора лбом в столешницу комода. С такой силой, что бета отскакивает от неё и падает, собирая носом все комодные ручки, в ноги к альфе. Володя, не дожидаясь, пока Столяров придёт в себя, пинает того в живот. — Володя, — сипло выдавливаю я, — хватит. Но он словно издевается надо мной. Садится на корточки перед скорчившимся бетой и, взяв того за щёки, поворачивает ко мне покрасневшим от ударов лицом. — Смотри, за тебя заступается омега, — с недоброй усмешкой выговаривает Гущин, а потом выплёвывает: — За тебя, конченую мразь! — И врезает Егору по скуле. — Это слишком! Он же даже не защищается! Мои слова приносят обратный эффект. Володя вновь заносит кулак, но я успеваю поймать его руку. Он отталкивает меня к кровати. Поднимается с корточек медленно, с таким видом, будто набросится теперь на меня. — Не лезь, — рычит он. — Ты сегодня достаточно сделала. — Так всё из-за этого? Он чуть склоняет голову набок словно в непонимании. И его глаза кажутся остекленелыми бусинами, как у хищников. — Ты обиделся? — Бери подругу и вали, — лишь отвечает он. Но я не двигаюсь. — Обещаю, ему будет хуже, если ты останешься. Уйди. Я бросаю взгляд на Столярова, что свернулся на полу, словно побитый бездомный пёс. Затем поднимаю Нику, обхватываю её за талию и веду к двери. Володя следит за нами, и, как только мы выходим, позади защелкивается замок. Главное, не дать панике захлестнуть разум. Я делаю пару шагов с Никой, но чувствую, что больше не могу. Слишком тяжело. Я опускаю Нику на пол, аккуратно прислоняю её к стене, а сама сбегаю по лестнице на первый этаж. Руки трясутся, голова гудит, будто бы под водой. Я иду к дивану, где мы сидели с Кочетковым, но там только пьяные парни. Где же он? Я лихорадочно верчу головой. Кто-то ловит меня за руку, и я, встрепенувшись, пытаюсь вырваться. — Что случилось? — говорит Андрей голосом почти спокойным и ровным. Это он. — В-володя! — заикаюсь я. — Что? — Взгляд Кочеткова пронизывает меня насквозь, и, кажется, сканирует любую эмоцию. — О-он бьёт! — Кого? — Егора! Кочетков заметно расслабляется и выпускает меня. — Помоги! — Зачем? — не понимает он. — Он его прикончит! Андрей лишь равнодушно фыркает. — Не прикончит. Я сбивчиво рассказываю ему про Нику, замалчивая всё, что было между мной и Володей. И тогда мы с Андреем и Женей поднимаемся наверх. Ника так и сидит, уронив голову на грудь, но, главное, дышит. Женя подхватывает её на руки и относит в свободную спальню. — Напилась? — обращается к нему Андрей, издалека оценивая состояние Ники. — Вроде в норме, — пожимает плечами Фомин. — Домой отправим. — Нет! — возражаю я. Никин пьющий отец отвешивал ей оплеуху по поводу и поменьше, чем предновогодний загул. — Нельзя домой в таком виде. — Тогда пускай здесь спит. Женёк проследит. Я пытаюсь прикинуть, насколько Фомин заслуживает доверия. То, что у него якобы не было ни одной девушки, не самый надёжный аргумент. К тому же есть вариант получше: — Девочки проследят. Мы передаём им весть, и тогда Саша, зевая на ходу, спускается в комнату к Нике, чтобы поспать, и запирается изнутри. Теперь последняя проблема. В комнате, где оставался Гущин, никого нет. Брызги крови на полу и комоде мажут язык горечью. Андрей направляется по коридору — я спешу за ним — и толкает дверь в уборную. Фигура Гущина во мраке напоминает жнеца. Он стоит перед ванной, в которой развалился Столяров, как будто бездыханный. Слышится стук струи о тело. Последние капли пива скатываются по лицу Егора, размазывая кровь, и тот с хрипом откашливается (всё-таки дышит) от того, что попало в рот и нос. Гущин сминает банку и бросает бете в живот. От всей сцены с запахом крови и хмеля тянет согнуться пополам и блевать. Андрей молча подходит ближе. Гущин, не оборачиваясь, передаёт ему что-то маленькое и коротко кидает: — Его. Андрей недолго изучает предмет и убирает в карман. — Не знаю, может, заставить его пить из унитаза? — бесцветно изрекает Володя. — Эй! — Кочетков склоняется над Егором и шлёпает того по щекам. — Живой? Столяров нечленораздельно мычит, тщетно пытаясь увернуться. Его руки чем-то связаны за спиной. — Очнись давай, — раздражённо приказывает Андрей. — А то как-то совсем неинтересно. К тому же я хочу, чтоб ты меня услышал и точно понял, догоняешь? Егор разлепляет глаза и, узнав вожака, начинает брыкаться, как рыба, выброшенная из воды, зовёт на помощь. — Не ори, блин, и так башка болит, — шипит Кочетков. Он выставляет руку вбок, и в неё вкладывают грязную тряпку с раковины. Андрей заталкивает её Столярову в рот. — Тише, тише, — Андрей приглаживает волосы Егора, но, вляпавшись в пиво, с отвращением вытирает руку о его джинсы. Взгляд Столярова выражает такую степень ужаса, что я сама начинаю покрываться холодной испариной. Это относит меня в прошлое, когда я была свидетельницей многих диких игр Кочеткова. И напоминает: может, меня саму давно не трогали, но суть альфы остаётся неизменна: это всё тот же напряженный комок нервов, что ищет временного расслабления через насилие и секс. Кочетков достаёт из кармана ту вещицу, которую передал Гущин, — крохотный пузырёк с жидкостью. — Сколько капель этой штуки надо на твою тушу, мм? — Андрей задумчиво вглядывается в тёмное стекло пузырька. Мычание Столярова становится более жалобным. Что это? До меня всё никак не дойдёт, да я и не хочу, чтобы доходило. Хочу остаться в неведении, зажмурить глаза, закрыть уши. Меня будто обмакнули в навоз, и теперь я воняю, обмазанная общим мерзким секретом. — Но я не такой добрый, как мой друг, — почти любовно шепчет Кочетков. — Я хочу, чтобы ты был в сознании и чувствовал всё. Егор продолжает завывать сквозь кляп, надеясь, что кто-то придёт и освободит его. В коттедже, вибрирующем басом, за пару километров от города надежда эта тщетна. — О, мы разве не в твоем вкусе? Я наслышан о твоих предпочтениях. Ты же не врал? — с наигранной заботой произносит Андрей. — Уже поздно отнекиваться. Так что, может, тебе даже понравится. Аппетит ведь приходит во время еды. Кочетков выпрямляется, возвышаясь над скрюченным телом Столярова. Изо рта Егора сквозь тряпку вырываются уже хриплые от натуги вскрики. Гущин вытаскивает того за шкирку из ванны и толкает на кафельный пол. Как бы не поскользнуться на чужой крови. Её тут будет немало. В полумраке я различаю на руках Столярова алый цвет. То, чем перевязаны его запястья, — колготки. Никины алые колготки, которые дарят ей праздник посреди всего дерьма и которых в спальне на ней не было, а я, бестолковая, не заметила. Егор упирает в меня глаза в последней попытке вымолить свободу. Для него я тоже наивная, глупая омега, у которой обязанность прощать и прогибаться выбита в генетическом коде. Я должна быть добрее, мудрее, прозорливее, послушнее. Я всем должна. Даже этой твари, возомнившей, что имеет право растоптать Никину жизнь. Его кожа блестит от пота и пива. Ширинка намокла, будто он обмочился. Столяров дышит тяжело и сипло. Я не хочу прощать. — Сгори в аду, мразь, — бросаю и выхожу вон, оставляя его визжать за закрытой дверью.