Больные по рождению

Сквозь веки пробивается неяркий свет. Что-то трогает мой лоб. — Крошка, ты немного горячая, — слышится шёпот. — Как себя чувствуешь? — Нормально, — бормочу я. Открывать глаза не хочется. Тихо скрипит дверь, и я вновь погружаюсь в темноту. — Сейчас поедем домой. Я мотаю головой. Ведь это значит, что придётся вставать. — Маленькая спорщица. И почему ты никогда не слушаешься? Шершавые губы касаются подбородка. Щекотно. Я прячу лицо в подушке, переворачиваясь на живот и сгибая одну ногу в колене: ужасно удобно. — Ты была сегодня хорошей девочкой. — Мм? — соплю я. Чужие руки пробираются под кофту. Мнут спину, пощипывают лопатки, и я вытягиваюсь по струнке от наслаждения. — Я тоже не хочу домой. Мой дом — там, где ты. Я усмехаюсь: Кочетков может выдать такое только во сне. Свитер и футболка приподнимаются ещё больше. Андрей оставляет поцелуй на пояснице, будто ветер проносит молодые лепестки по коже. Сновидение так реально. — Течка минимум через две недели. — Я оправляю задравшуюся одежду. — Ты всегда безумно сексуальна, — шепчет он. — Хочу, чтобы ты почаще кончала. Позволь ещё раз услышать твои стоны. Его пальцы пробираются под мой живот, без затруднений расстегивают пуговицу и ширинку. Губы возвращаются на спину, нежно целуют, а рука медленно движется по задней стороне бедра, стискивает ягодицу, порождая тёплую волну удовольствия. — Ты что задумал? — ворчу я. — Спи. Я всё сделаю. Мои джинсы и колготки сползают. Никто ведь не зайдет, пока я сплю, визуализируя постыдные фантазии? Вялые вагончики воспоминаний, покачиваясь, друг за другом проплывают в голове. День рождения, облитый пивом Столяров, Ника в отключке и караул в виде Фомина, от которого я смогла отвязаться, только когда пожаловалась, что хочу спать. Только бы не застонать в реальности. Горячий рот проходится по моим голым ногам, сантиметр за сантиметром покусывая плоть. Но на середине бедра останавливается. Альфа втягивает воздух и затем снова припадает губами к коже. Влажный тёплый язык ласкает совсем близко к трусам. Я урчу, подаваясь к нему бедрами, приподнимая зад. — Нет! — Андрей молниеносно отодвигается, пригвождая моё тело к постели. От звона чужого голоса мои глаза распахиваются. Больше я не сплю. Сквозь приоткрытую дверь пробивается свет из коридора. Я медленно поворачиваю голову: Кочетков, прикрыв рукой глаза, сидит возле меня. Вот же отстой. Он проводит ладонью по лицу и встаёт с кровати. — Ты даже не можешь отлизать как нормальный альфа, — новый голос вспарывает плотную тишину. Протяжно скрипит дверь, впуская в комнату вытянутую человеческую тень. Я отползаю к изголовью, прижимая коленки к груди. — Ты за этим пришёл? Меня унизить? — Ссутулившись, Андрей упирает руки в бока. Его голова падает на грудь. — И ведь знал, что для таких, как мы, преданность — пустой звук. Сам виноват. Володя делает к нам шаг, и дверь за его спиной захлопывается. — Думал, я не почую другого альфу на теле истинной? — всё так же невыразительно продолжает Андрей. — Сквозь спирт, хлорку и кучу другой херни? Ведь она это всё, что я могу слышать! — вдруг срывается он на крик. — Всё! Неужели ты так думал?! — Не думал, — смиренно произносит Володя. — Ты! — Андрей подлетает к Гущину. Хватает его за футболку и вдавливает кулаком в дверь. — После Илюхи! После всего! Почему?! — шипение, словно у дикого ужа, срывается с его губ. Лицо Володи застыло безликой маской. — Ответь! — Андрей ударяет по двери возле его головы. Володя скидывает руку друга. — Отвечу, когда сам скажешь, почему пометил её. Ну, давай, разложи мне, раз такой умный. О чём ты тогда думал? — Гущин направляет на Андрея немигающий взгляд. — Ответ в том, что ты не думал, да? Просто делал, потому что знал, что так надо. Потому что внутри тянуло и жгло. Разве я не прав? — Я её чертов истинный! — рычит Кочетков. — Мне плевать. — Я убью тебя. — Ладонь Андрея с растопыренными пальцами, словно паук, вцепляется в лицо Володи и врезает его затылок в дверь с глухим стуком. Володя отталкивает Андрея и, вынудив попятиться, заваливает его на кровать у самых моих ног. Я до боли вжимаюсь позвоночником в деревянное изголовье. — Не надо, — шелестит мой блёклый голос. Володя седлает Андрея и бьёт по лицу с остервенелым рёвом. — Пожалуйста… Хватит… Только не снова. В темноте мерещатся чёрные пятна крови на покрывале и одежде. Зимой долгие ночи. Но моя длится вечность. Может, я всё ещё сплю? Кочетков выворачивается и оказывается сверху. — Я убью тебя, сука! — Удар тяжёлым молотом обрушивается на Володю, рассекает губу. На ней тут же, как роса, выступают бусинки крови. — Стой! — Я бросаюсь наперерез вновь занесённому кулаку. Повисаю на крепкой руке, клоня её вниз, будто яблоневую ветку. Зажмуриваюсь, готовясь, что меня вот-вот отшвырнут, а затылок налетит на острый край изголовья и рассыплется искрами боли. Но Андрей медлит, застыв изваянием, а всего через миг его руки повисают безвольными плетьми. Я падаю на подушку, увлекая за собой Кочеткова, прижимаю его голову к своей груди. Его пальцы судорожно сжимаются на моём свитере, нос зарывается в одежду, кутаясь в запахах. — Не хочу. Не хочу, — повторяю я, — чтобы вы друг друга убили. Я устала. Почему вы такие дураки? Почему? Он находит мои губы и жадно припадает к ним, за шею притягивая меня ещё ближе. Я благодарна, что он меня услышал. Хотя бы на день, на ночь смерч насилия остановит свою разрушительную поступь. Руки Кочеткова оказываются под моим свитером, с силой гладят и сжимают всё, что находят. По венам Андрея — я чувствую — скользит лава, обрушивается потоком вниз — к эпицентру эмоций любого альфы. Скрипит кровать, и я отрываюсь от Кочеткова. Фигура его друга принимает сидячее положение. Володя запускает пальцы в волнистые локоны, с минуту буравит взглядом пустую стену. Андрей кусает мою губу, требуя вернуться, обратить на него внимание, но я не повинуюсь. Гущин встаёт и направляется к двери. — Останься, — выпаливаю я. — Нет! — протестует Кочетков. — Хочу, чтобы ты остался, — повторяю я. Володя замирает, положив ладонь на дверную ручку. — …Или уходи навсегда. Я не смогу так. Он медленно разворачивается и подходит к кровати, возвышаясь надо мной и Андреем. — Ты не знаешь, о чём просишь, омега. — Андрей садится, откидываясь на спинку постели. — Зато ты много знаешь, — ядовито откликаюсь я, взбираясь на подушки. — Со сколькими ты переспал после того, как назвал меня истинной? Он молчит, но через пару секунд сдавленно отвечает: — Я не считал. — Ему стыдно или мне только кажется? — Прости. — Мне не нужны твои извинения! — Только бы снова не начать реветь. — Он не сможет попросить у тебя прощения как следует, — жестоко усмехается Володя. — Ведь твой запах заставляет его терять контроль, превращает в плотоядного зверя или что похуже. Гон, алкоголь, вещества, даже сигареты — всё грозит свести его с ума. Ты должен был рассказать своей истинной, — с издевкой произносит Гущин, — желательно перед тем, как метить. — Володя! — Я опасаюсь, что Андрей вновь набросится на него и всё начнётся с начала. — Ты бракованный альфа, — продолжает Володя. — Но именно тебе досталась она. Андрей на него не смотрит. Мышцы на его точеной шее напряглись толстыми канатами. На краю поля зрения силуэт Володи перемещается. Мгновение — и он оказывается рядом на кровати. Взяв мой подбородок и направив лицо к себе, впивается в меня поцелуем. Впервые таким грубым и настойчивым. Я чувствую кровь на его губах от удара Кочеткова. Володя с такой ревностью толкает в меня язык и прижимается ко мне ртом, что я поражаюсь, как только ему не больно. Я закрываю глаза, пытаясь узнать в этом парне того Володю, который возил меня на спине и утешал, когда всё казалось потерянным. Но такой Володя спрятался за гонором альфы. Аккуратные касания к боковой стороне шеи возвращают меня в настоящее. Андрей целует ее, обвивая рукой мою талию. От него исходит похожий на урчание глубокий приятный звук, от которого мне отчего-то становится спокойнее, а голову заполняет необъяснимая лёгкость. Володя отрывается от меня и недолго наблюдает за тем, как Андрей ласкает мою кожу. Потом вдруг толкает Кочеткова в грудь, чтобы тот упал на лопатки, и наваливается на меня, зажимая между ног. Рыщет губами по моему лицу, спускается к железе, и ведёт носом, втягивая насыщенный омежий запах. Гущин комкает в кулаках покрывало и быстро отстраняется, выпрямляя руки, чтобы взглянуть на меня сверху, касается ладонью моей щеки, и я подаюсь к ней в ответ. Его грудь тяжело вздымается и опадает, будто не вмещая поток ощущений. По сравнению с альфами я безэмоциональная кукла. — Ты восьмое чудо света, — произносит он чуть охрипшим голосом, а затем переводит взгляд на Андрея: — Ты на самом деле никогда не умел делиться. Просто пытался доказать, что ты особенный. Не такой, как все. И никогда по-настоящему не хотел, чтобы её трахал кто-то, кроме тебя. Зачем врал? — Вы были нужны мне, — негромко отвечает Андрей, перекатываясь на бок, ближе ко мне, и кладёт ладонь на мой живот. — Как будто я не знаю, что без Илюхи и без вас я обычный альфа с больной башкой. Просто теперь приоритеты поменялись. Гущин глухо хмыкает. — Стоило всего лишь поцеловать твою истинную, чтобы ты наконец начал говорить правду. Не просто так она зовётся истинной, да? Володя привстаёт на коленях и стаскивает футболку, обнажая торс. При виде моего тела, прикрытого лишь кофтой и трусами, между ног альфы меня словно бросает в бурлящий котёл. А затем тут же швыряет голышом в колючий сугроб, когда я вспоминаю, как в течку Андрей неустанно трогал меня и насаживал на себя, пока я не потеряла счёт времени. Что же я наделала? — Не бойся. — Андрей проводит большим пальцем по моей щеке, побуждая взглянуть на него. — Я рядом и прикончу его в любой момент, когда пожелаешь. Это заставляет меня слабо улыбнуться. В конце концов я всегда могу притвориться, что всё было длинным, странным сном, в котором участвовала моя сумасшедшая версия, но не я. Ведь моя жизнь и так давно стала походить на постановку безумного драматурга. Как убить то, что уже мертво? Володя склоняется над моим животом, чуть задирая одежду. Я опьяненно слежу за ним, приподняв голову, пока по телу проходятся гребни дрожи. Язык, нежный и осторожный, очерчивает контур пупка, и я, встрепенувшись, падаю на подушку. Андрей тихо усмехается, прикасаясь носом к моему виску. — Ты такая милая, когда не строишь из себя злобного ёжика, — шепчут его губы рядом с моим ухом. Андрей стягивает мои свитер и футболку, оставляя меня наедине с прохладным воздухом и внимательными глазами Володи. — Я их так и представлял, — неслышно произносит Гущин. — Идеально. — Он кладёт ладонь на мою грудь, аккуратно сминая её длинными пальцами. — Знаю, — подтверждает истинный. А я знаю, что никакая она не идеальная, и меня за неё дразнили: в шестом классе за то, что большая, а в девятом — за то, что маленькая. Я не успеваю углубиться в дурные воспоминания: влажный язык обводит ареолу, заставляя меня вытянуться, скрещивая коленки. Он играет с соском, нежно касаясь его и тут же оставляя в покое. Беззвучный стон зарождается в моём горле. Я хватаю мягкие каштановые пряди. Чёрт, я же их просто вырву. Перемещаю руку на подушку, вцепляясь в наволочку над головой. — Вали давай, здесь я и сам справлюсь. — Андрей толкает Володю в плечо и сам накрывает ртом грудь. — Я же говорил — вкусная. — Володя вытирает тыльной стороной ладони губы, отчего в голову проникает навязчивая мысль притянуть его к себе и поцеловать. Не останавливайся, прошу. Не отрывая от меня взгляда, он ведёт рукой по моим бёдрам, сгибает обе ноги и разводит коленки, почти прижимая их к кровати, и я начинаю пылать от смущения. Нас разделяет лишь тонкая материя моих трусов и меньше метра воздуха. — Ты простишь своего нерадивого истинного, если я́ попрошу за него прощения? — Как? — выдыхаю я. — Господи, ты даже не знаешь как. Или играешь? — Я… я… — Сердце бьётся слишком быстро, чтобы я могла найтись с ответом. Язык Андрея аккуратно исследует мою грудь, задевая бусины сосков и заставляя мышцы живота сокращаться от желания. Володя наклоняется и целует мою коленку. Он поднимается губами всё выше по ноге, пока не достигает той точки, где остановился Андрей в моём “сне”. Только теперь я точно уверена, что не сплю. Но он движется всё дальше, пока вдруг кончик его носа не утыкается в самое сокровенное. — Ах! — Вздрагиваю, а рука взмывает, чтобы оттолкнуть Володю, но Андрей моментально ловит запястье: сначала одно, а затем и другое. Опять?! Но, может, я хотела потрогать?! Андрей отстраняется, потемневшим взглядом окидывая моё тело. — И что же ты планировала? — ведёт он бровью. — Совершить зверское нападение? — Пусти, — прошу я, сводя лопатки и выгибаясь дугой. — Ты же будешь драться. — Не буду, — хнычу я. — Проверим? Его пальцы спускаются на мои трусы, и я непроизвольно дергаюсь, хотя безумно желаю расстаться с чёртовой тканью и приложится промежностью к его руке. — У-у-у, воинственная омега, — смеется он. — Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь, ёжик. — Он бережно кладёт ладонь на мои волосы у лба, а другой рукой нащупывает выемку между моими губами, что своими соками пропитали уже всю ткань белья. — Например, как заставить тебя стонать. Он надавливает ровно так, чтобы я не могла сдержать рваного выдоха, как будто и правда знает все мои тайные кнопки удовольствия. Он продолжает, мягко поглаживая и наблюдая за моей реакцией. Я не выдерживаю его сосредоточенного взгляда и отворачиваюсь. Мне больше не хочется его ударить. Даже когда резинка трусов ползёт вниз, я не протестую. Трепет во всём теле разрастается с неумолимой скоростью. Володя припадает грудью к кровати, и его прекрасное лицо оказывается точно между моих ног. Он смотрит туда с таким голодом и одновременно волнением, что мои ступни начинает покалывать от предвкушения. Он подхватывает меня под бёдра, притягивает к себе, к своему рту. Время словно загущается, с трудом проталкивая секунды. Островатые зубы касаются лобка. Язык мягко толкается вдоль кожи, самым кончиком проникая в меня. Спаси, богиня. Скользит по губам плавным, уверенным ходом, невесомо дотрагивается до клитора, вызывая в мускулах вселенскую слабость. — Иди ко мне, — шепчет истинный, заметив, как лихорадочно мечутся по покрывалу мои пальцы. Я впиваюсь в его рот с неожиданной для себя самой горячностью. Пихаю язык ему в глотку, как он делал со мной когда-то, исследую его клыки, десны. Андрей отвечает мне с не меньшей страстью, обхватив ладонями голову. — Сними, — прошу я, оторвавшись от него на секунду и дёрнув на нём лонгслив. Я должна увидеть его, хочу его стройное тело, которое он сделал таким красивым, для меня, только для меня. Андрей без колебаний стягивает свой верх и позволяет дотронутся до его совершенного торса, пробежаться пальцами по ложбинке, пролегающей вдоль живота. Володя делает движение языком, и я охаю, роняя руку. Андрей вновь склоняется ко мне и накидывается на мои щёки и губы с голодом скитающегося по зимнему лесу волка. Я вонзаюсь ногтями в его плечи, пока мой разум неминуемо запотевает в комнате, которая слишком мала для двух источающих жар альф. Выпущенные клыки вдруг больно задевают кожу, и Андрей резко отстраняется. В глазах — болезненная тяга. — Нет, нет. Рано, малышка. — Он старается восстановить дыхание. — Это слишком хорошо. Мне сложно. Потерпи. Он пару раз нежно гладит меня по волосам, а потом перекладывает руку на свои свободные джинсы, под которыми явно проступают очертания напрягшегося члена. Андрей растирает его под жёсткой тканью. Невыплеснутое желание исказило его лицо мукой. Почему я не могу оторвать взгляда? Мою кожу словно жжёт от стыда и одновременно похоти. От осознания, что я хочу потрогать это и ощутить в себе. Я, обнажённая и распростёртая на постели перед ним и его другом, не испытываю ни малейшего угрызения совести. Пусть Кочетков мучил меня столько времени и отобрал жизнь, но любой скажет, что я должна быть благодарной, покорной и преданной вместо того, чтобы изливаться желчью на любое его слово. Я и сама когда-то в это верила, верила в чистую любовь между альфой и омегой, ждала её с подростковой мечтательностью, пока однажды мои фантазии не рассыпались красочным бисером по замызганным плиткам школьного туалета. Теперь всё, во что мне осталось верить, — физическое влечение. Но мне будто всё ещё стыдно — за то, что мне не стыдно. — Не смотри так, — предупреждает Андрей. — Почему? — беззвучно спрашиваю я. — Потому что сначала ты должна кончить. Единственное, где я не могу с ним поспорить. Я послушно перевожу взгляд на макушку другого альфы между моих бёдер. Соски так набухли, что самое осторожное касание к ним стрелой пронзает нервы. Внизу безмерно сладко от ласк Володи, и что-то во мне будто пенится, жаждет выплеснуться наружу хотя бы жалобным вскриком, но удаётся только бесшумно глотать воздух, приподнимаясь грудью над постелью. Я пялюсь в синеющий в ночи потолок. Мне мало и много одновременно. Володин рот становится всё ненасытнее, вбирает мою плоть с истовой жадностью, подбородком задевая и другое моё отверстие. — Чёрт, как это… — бормочу в горячке. Тело извивается в поиске нужного угла. Только не сейчас, ещё чуть-чуть, ещё пару секунд не упускать это отупляющее наслаждение. Но оно вдруг доходит до пика. Чёрная, как двор за окном, занавесь застилает моё сознание, не давая пробиться ни одной вразумительной мысли. Колени непроизвольно смыкаются, грозя расплющить голову Володи, но он лишь с усилием отводит моё бедро в сторону, пока Андрей помогает со вторым. До ушей доносится мой собственный тонкий стон и громкое прерывистое дыхание. — Не-е-ет! Пусти-и-и! — жалобно взвываю я, но никто и не думает слушать. Меня отпускают, только когда я перестаю сжиматься в клубок и все мои мышцы обмякают. Живот продолжает подрагивать, а я больше не могу выдавить ни звука. Я медленно моргаю, стараясь прогнать мошки перед глазами. Володя берет с кровати свою футболку и вытирает ею нижнюю часть лица, поблескивающую в свете луны. — Вот умничка. — Губы истинного касаются моего взмокшего лба. — Хватит хвалить меня, — тихо мямлю я. Андрею приходится наклониться ближе, чтобы расслышать. — Хватит хвалить меня, я всего лишь кончила. — Дурочка, — ласково отвечает он. Догадывается ли он, что похвала мне, как любому живому существу, приятна? Что на самом деле она напоминает мне о моей бесценности и важности, и оттого больнее возвращаться в привычный мир, к холодным интонациям истинного, который отдаёт приказы поесть и сделать уроки, проверяет мои сообщения и запрещает даже выйти на улицу или выкурить сигарету. К безразличному лицу, что может показать мне лишь оскал и недовольно сведенные брови. Прыгать от одного к другому — пытка. — Чуть не придушила, малявка, — бросает Володя Андрею, начиная расстёгивать джинсы. — Так и не скажешь, что сильная такая. Андрей по-доброму усмехается. — Моя омега себя в обиду не даст. — Эй, солнышко… — Лицо Володи оказывается прямо над моим. Набухшие горошины сосков едва касаются его обнажённого торса. — Больше не солнышко, теперь ёжик, — вставляет Андрей. — …Всё хорошо? — Володя окидывает меня слегка обеспокоенным взглядом. Я киваю. — Просто она трусишка, — объясняет Кочетков. Слышится шорох пластиковой обёртки. — Омеге можно быть трусишкой, — защищает Володя. Невыносимо, я сейчас вырублюсь. Мышцы будто залили титаном и сделали неподъемными. Володя слезает с меня, а я собираю все силы и переваливаюсь на бок. Немного прохладно, но я полежу так только пять минут. Мою щиколотку выталкивают выше, и моё колено прижимается к животу. Чужое тело нависает надо мной, обдавая теплом озябшую кожу. — И соня, — добавляет Андрей, и его голос почему-то звучит отдалённо. — Просто неплохо кончила, — предполагает Володя. Неплохо не то слово. Чьи-то пальцы поворачивают мой подбородок. — Открой глаза. Пожалуйста. Я хотел бы смотреть в них. Зачем? Я приоткрываю глаза только из любопытства, но в этот момент что-то твёрдое надавливает и погружается в меня. Я стискиваю зубы, не давая выйти скомканному стону. Володя толкается глубже. Я порываюсь повернуться, чтобы отыскать взглядом истинного, но Володя тут же пресекает мою попытку: обхватывает ладонью мой затылок и не даёт голове пошевелиться. Он приникает ко мне, нежный поцелуй зависает на моих губах. Володя зажмуривается, роняя голову на моё плечо. Тяжелое дыхание щекочет ключицу. — Не нужно было. Это плохая идея, — тихо говорю я. — Ты этого не хочешь? — шепчет Володя. Чёрт. Я, лежа на боку, всё-таки выкручиваю шею и нахожу Андрея. Он прислонился к спинке кровати, помрачнел, как грозовое небо, но всё ещё сохранял спокойствие. Смачиваю пересохшие губы. Не успеваю ответить, как Володя двигается во мне, принося секундное удовольствие. Я вонзаю ногти в его предплечье. — Скажи сейчас, потому что скоро я уже не смогу остановиться. — Он совершает лёгкий толчок, и мои ногти глубже врезаются в его кожу. Вновь это мерзкое, скребущее ощущение в гортани. Почему теперь, когда мне хорошо, я должна отказаться? Почему должна выбирать, искать мнимой безопасности, думая сразу о тысяче вещей одновременно? Володя медленно и тягуче скользит во мне вперед и назад, словно тянет время, позволяя мне определиться. — Не волнуйся за него. Я и не волнуюсь за него. Я волнуюсь за тебя, идиот. И немного за себя. — ...Он знает, что задолжал. И обязан отблагодарить меня за то, что я сделал тебе приятно. — Дикость, — слетает с моих губ полустон. — Да, — соглашается Володя, обдавая горячим дыханием мою щёку. — Не бери в голову. Ты вряд ли поймёшь. Его движения постепенно ускоряются. Отказ от выбора тоже выбор. Володя прижимает меня животом к постели, вынуждая вытянуть ноги, и мне удаётся взглянуть на Андрея, хотя лучше бы я этого не делала. Ударить меня он не сможет (отчего-то кажется, что теперь Володя не позволит), но иначе показать свою власть ему будет несложно. Я словно вижу, как под его черепом вращаются шестерни, приводя в движение машину изобретательных садистских идей. Я утыкаюсь лицом в наволочку, чтобы не мучиться страхом будущего. Концентрируюсь на ощущениях. На том, как Володя проникает в меня уже так быстро, что мне приходится выставить руки к изголовью кровати. По всему телу рассыпается град наслаждения. Он приподнимает мои бёдра, входя глубже. Подушка ловит и приглушает мои стоны, и оттого я не сдерживаюсь. — Прости, я скоро. Я же не один, — извиняется Володя, вонзаясь в меня членом. Именно. Не один. Я не вижу истинного, но чувствую его кожей, словно он испускает вредное излучение, которым обжигает спину. — Малая, — резко окликает Андрей. От старого обращения по позвоночнику пробегает изморозь. Володя замедляется, но не отпускает меня. Я с сомнением поворачиваюсь и поднимаю на Кочеткова взгляд. Его голубые глаза почернели: зрачок расплылся по радужке. И, уверена, дело не только в темноте. — Переверни её. Володя помогает мне лечь на спину, и ему приходится покинуть моё тело. Кочетков властно сжимает мою грудь, ведёт указательным пальцем вдоль моего живота, пока не достигает клитора. Я содрогаюсь: всё ещё очень чувствительный. Володя разводит мои коленки и вновь погружается, начиная опять с медленного темпа. Что тебе надо? Что тебе надо? Ладонь Андрея останавливается на моей талии, он задумчиво скользит по мне взглядом вверх и вниз, как будто размышляет, с какой специей меня вкуснее пожарить. — Ну, омега, ты довольна? Всё, как ты хотела? — Если б ты ещё не пялился на меня, как Пеннивайз на детишек, — цежу я, и тело изгибает от нового толчка Володи. Кочетков улыбается уголком губ. — Помнишь, я сказал, что твоему ротику найдётся применение получше сквернословия? Он улавливает в моём лице испуг, и его недобрая ухмылка перерастает в оскал. — Решил понастальгировать? — говорю я, пытаясь казаться дерзкой. Он расстёгивает ширинку, и моему взору предстаёт обтянутый тканью белья стоящий колом член. В горле пересыхает, когда я понимаю, что Кочетков вряд ли шутит. — Андрюх, полегче, — заступается Володя. — Зачем пугаешь? Сама, когда захочет, в рот возьмёт. — Кончай уже. Она моя, — пронзая меня взглядом, отвечает Андрей. Володя сдувает прядь со лба и наклоняется к моему лицу, опираясь на локти, покрывает лёгкими поцелуями щёки. Он утыкается носом в шею, делает размашистый толчок внутри, выбивая из меня тихий стон. Крепко хватает выступающую косточку таза и дёргает меня на себя, позволяя как следует ощутить его в себе. — Всё будет хорошо, — коротко шепчет он на ухо, а потом чуть выходит, чтобы резко вернуться. Начинает разгоняться, удерживая меня на месте. Губы жжёт от желания кричать его имя, но я лишь невнятно проговариваю слога: Во-ло-дя. Он слышит меня, и только жёстче вколачивается между моих ног. По его спине проходит крупная судорога, и движения становятся более вязкими и заторможенными, пока наконец не прекращаются, хотя член нисколько не обмяк, а, кажется, даже чуть увеличился. — Прекрасно. — Кочетков отпихивает изможденного Гущина и наклоняется ко мне. Андрей проникает большим пальцем в мой рот, оттягивая щёку, но я отплевываюсь и мотаю головой, чтобы он отстал. Он похабно ухмыляется: — Вспомнила о гордости? — Я о ней никогда не забываю. — Я толкаю его, намереваясь встать, но он быстро садится на меня, обхватывая коленями, и надавливает на плечи. — Далеко собралась? И как только я могла хотеть его? Такого мелочного, злопамятного. — Тебя не спросила, — шиплю я, но вырваться не пытаюсь — бессмысленно. Он с легкостью переворачивает меня на живот и, припав к уху, мурлычет: — Ты теперь меня обо всём спрашиваешь, родная. Забыла? — Ты мерзкая тварь, — выплёвываю я. — Только и умеешь, что выставлять колючки. Ёжик, — со смаком произносит он и медленно проводит языком по хрящику уха, и я, вздрогнув от мурашек, вытираю мокрое ухо о наволочку. — Гнида, падаль. — Всё твоё оружие — обзывательства, которые ты крутишь по кругу. Которые ничего не изменят, — говорит он вкрадчиво и немного зловеще. — Ты была моей и будешь только моей. Каждую течку, каждый гон. Помнишь, как хорошо нам было вместе? Жалеешь теперь, что так долго бегала от меня, ну? Ведь мы бы могли начать раньше, как я и предлагал. Ты споришь, но твоё тело говорит за тебя. Ты ждала меня. М-м-м, в ту ночь ты была такой ласковой, такой… Я со всей силы врезаю острым локтем ему в рёбра — он втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Всё-таки бывает уроду больно. Не проронив ни слова, он отдаляется, но я не решаюсь пошевелиться. В аромат Кочеткова черточками вкрапляется горечь, делая похожим на его старый, резковатый и не слишком приятный запах. Андрей встаёт с кровати, и его штаны спадают на пол. Я округляю спину, подтягивая колени к животу, чтобы защититься. Но Кочетков дёргает мои лодыжки назад, выпрямляя ноги, и вновь придавливает меня собой. Он выпускает клыки и обхватывает ртом моё тощее плечо. Я сжимаю кулаки под подушкой, готовясь вновь испытать ту острую, жгучую боль пронзенной плоти. Всё-таки секс без метки — что пиво без сигаретки. — Я никогда не прощу тебя. Никогда, — шепчу я в наволочку. — Никогда. Никогда. Клыки давят сильнее и, возможно, даже пускают каплю крови. — Запомню. Никогда больше не поверю и не подпущу к себе. Пусть привязывает к батарее, пусть морит голодом, но я даже имени его не произнесу. В моём мире он перестанет существовать. — Тебя для меня нет. Тебя нет, — твержу я, крепко зажмурившись. — Тебя нет. Кожа под его зубами болезненно ноет. Но он не торопится её прокусывать. И оттого только страшнее. Давай же. Его дыхание возле моего уха тяжёлое и частое. Чего медлишь, тварь? Он быстро проходится языком по моей коже, не убирая клыков. Прижимается к ней губами и с силой втягивает, наверняка оставляя багровый засос. И хватка его челюстей постепенно ослабевает. Почему? Он отпускает моё плечо, перемещается к основанию шеи, где зарубцевалась годовой давности метка. Он проводит по ней языком опять и опять, словно запоздало зализывая мою рану. Обхватывает её ртом, только чтобы поставить новый грубый засос. Его нос движется дальше, к моему затылку, зарывается в волосы. Кочетков напоминает собаку, что отыскала интересный след. Он убирает от моего лица пряди и целует, или, скорее, прикусывает, скулу. — Верни его, — требует он жарким шёпотом. — Что? — переспрашиваю я, подумав, что не расслышала. — Свой запах. — Ты больной? — Пожалуйста. Он спускается губами к моей спине, продолжает покусывать и нетерпеливо всасывать кожу. От лопаток к кончикам пальцев разливается приятное волнение, которое меня бесит, но я слишком обессилена, чтобы подавить его. Рука Кочеткова тут же оказывается между моих ног и начинает осторожно меня поглаживать. Там ещё влажно после его друга. И касания будто надеются вернуть мой запал. Я встречаюсь глазами с Володей, и тогда он наклоняется ко мне, не боясь разозлить Кочеткова, чтобы поцеловать, и ложится рядом. Он удерживает мой взгляд, пока Андрей продолжает играть со мной пальцами. Володины плечи напряжены, и тот словно готов снова наброситься на меня и подмять под себя. И я вдруг отчётливо понимаю, насколько же они с Андреем похожи. Оба не любят спрашивать разрешения. Оба не держат язык за зубами. И оба жестоки. Если противоположности притягиваются, то эти двое должны быть на разных полюсах Земли. Андрею нужен Илья, хладнокровный и рассудительный, который остужал бы пыл Кочеткова, но не Гущин, нет. И никак не я. Снаружи это незаметно, но внутри стаи я ясно вижу: она хрупка, как первый лёд. Мой взгляд от Володиного лица невольно скользит ниже, туда, где он взял в кулак свой набухший орган. Я судорожно выдыхаю. Никогда не видела его вживую. В течку Андрей не дал мне себя рассмотреть. Разве это не великовато для омеги? Володя улыбается уголком губ, заметив мой интерес, и ведёт по нему ладонью. Я тут же прячу лицо в подушку. Трусишка, всплывают в голове слова Кочеткова. И он прав. Скоро под пальцами Андрея становится так мокро, что те начинают хлюпать. — Вот так. Умничка, — приговаривает он. Кочетков быстро вмещает себя между моих ног, и я подаюсь навстречу, жалобно хныкнув. Хочется, чтобы он продолжил. — Прости. Я сейчас. — Он шелестит упаковкой презерватива. Приставляет ко мне член и наконец резко входит, заставляя простонать. Как же от него приятно. Я пытаюсь устроиться поудобнее, невольно елозя по его паху. Кочетков, глухо прорычав, хватает меня за бёдра и задирает мой зад. Он начинает вбиваться в меня, сразу набрав большую скорость. Не даёт отклониться ни на миллиметр, а его твердый член раз за разом вонзается в меня так, что коленки не перестают трястись мелкой дрожью. Кажется, что мои силы (но не его) на исходе, и я вот-вот свалюсь, распластаюсь по кровати, настолько мощно и ярко он ощущается внутри. Мне приходится упасть грудью на постель. Я нахожу ладонь Андрея на своём бедре и сжимаю её, желая не то отодрать от себя, не то переломать фаланги. Но он растолковывает мой жест по-своему и начинает только сильнее вколачиваться в меня. Мысль о том, что это едва ли возможно, тонет в его частых толчках. Недвусмысленные хлопки перебивают уже притихшую музыку. Я зажевываю губы, боясь застонать и сделать сцену и того грязнее. Неожиданно Андрей замедляется, перемещает одну руку на мою поясницу и растирает кожу, словно давая мне передохнуть. Я тихо мычу, позволяя ему узнать, что я довольна, что мне и правда нравится, как он меня трахает. И Кочетков, да и Гущин, попали в точку. Но лучше бы им об этом не вспоминать, как и мне — чтобы сохранить гордость. И когда я уже почти расстроилась, Андрей берёт меня за талию и насаживает на ствол до самого основания. Я охаю, а он делает ещё несколько таких же сильных и размеренных толчков. Снизу поднимается пульсация, я зажмуриваюсь и сжимаю покрывало. Мне хорошо, мне очень хорошо. Оргазм разливается по мышцам, пока истинный всё ещё трахает меня в плавном темпе. Кажется, я стону, ноги подкашиваются, но Андрей не даёт свалиться. Он наклоняется, чтобы поцеловать меня в висок. Снова шепчет, какая я умница, что не поленилась кончить. Мне уже всё равно. Мне вообще всё равно на всё, что бы ни происходило. Андрей ещё недолго двигается во мне, но уже скоро стонет сам. Вцепившись в мою талию, он заваливается со мной набок, но продолжает покачивать бёдрами. Внутри он всё такой же твёрдый и большой из-за налившегося кровью узла, но в этот раз я не заперла его в себе. Может, из-за того, что не было контакта с его… эм… жидкостью? Я никогда не спрошу его об этом, хотя уверена, что знает он много. И знает, как и хвастался, моё омежье тело лучше меня, вонючий гаденыш. Должен же он хоть где-то быть умнее меня? Андрей покрывает поцелуями мою шею и со слегка разочарованным вздохом наконец выскальзывает. Затем снимает презерватив, вкладывает его в разорванную упаковку и кидает в ящик прикроватной тумбочки. Володя притягивает меня из объятий Кочеткова и нежно чмокает в щёку, потом помогает выдернуть из-под нас одеяло и укрыться. Съемный коттедж не самое чистое место, но я решаю довериться острому обонянию альф, которых очевидно ничего не смутило. Не хочется думать о том, что будет завтра. Сейчас мне просто хорошо и тепло. Зато хочется проспать неделю. Тяжёлая рука истинного расслабленно обвила мою талию. Я бы скинула её, но, кажется, веки опускаются быстрее, чем я успеваю что-либо сделать. Я хочу пи́сать. Эта мысль незаметно и неминуемо выводит меня из сна. — Посмотри на себя, — еле слышно говорит Гущин. Сердце ёкает, но, кажется, он обращается вовсе не ко мне. Макушку согревает теплое дыхание Андрея. Я не решаюсь открыть глаза. — В твоей голове только война, убийства, — продолжает Володя. — Ты был другим. Часами мог рассказывать… — Я был ребёнком, — обрывает Андрей. — И что ещё должно быть в моей голове, когда ты ухлестываешь за моей законной парой? Это ненормально. — Ненормально думать, что, раз поставил метку, можешь решать, что чувствовать всем вокруг, — громким шёпотом возражает Володя, а потом спрашивает уже спокойнее: — Почему ты меня отпустил? Андрей долго молчит, но в конце концов всё же отвечает: — Просто не мог продолжать, когда она попросила. Тупизм, но… Короче, не мог. Отстань. Его руки плющом обвивают мою талию, он придвигается ближе, окатывая жаром голую спину, и в поясницу упирается его закаменевший член. Когда успел? Рот Кочеткова обхватывает кожу на шее. — Дай ей поспать, — устало просит Володя. — Ты никогда не видел меры. Вот уж где не изменился: всё такой же эгоист. Сквозь щелочку между веками видно, как Володя отворачивается, укрывая плечи одеялом. Андрей тяжело дышит над моей меткой, а потом его рука сползает с моего бока, и он переваливается на спину. Как бы мне не хотелось вновь уснуть, я не могу. Я сажусь, чтобы вылезти из кровати. — Ты куда? — Андрей тут же садится сам и перехватывает меня рукой. — В туалет. — Сейчас… — Он начинает подниматься. — Я сама могу сходить! — Лучше на первом. От воспоминаний о Столярове и Нике к корню языка вновь подкатывает желчь. Возможно, он всё ещё там, распластанный на кафеле и избитый. Там ему самое место. Андрей уже застегивает джинсы. Мне не остаётся ничего другого, кроме как согласиться пойти вместе. Кочетков стягивает с Володи покрывало, оставляя того под одеялом, и накидывает мне на плечи: — Так ничего не видно. В уснувшем доме мы аккуратно спускаемся по лестнице. Я впереди, а Кочетков — за мной, так же тихо. В других обстоятельствах он бы точно не задумался о шуме, но не сейчас, когда я совсем голая. Первый этаж провонял кислым перегаром. Я зажимаю нос. По длинному дивану в зале раскидали свои тела мальчики. Я останавливаюсь и присматриваюсь к ним, клоня голову набок. То, как обнимаются эти двое… Кочетков пихает меня в плечо. — Да иду я, иду! Я, не включая света, захожу в уборную, и Кочетков придерживает за мной дверь. — Ты и сюда со мной собрался?! — А ты мантию свою не намочишь? — Сам же мне её дал, — ворчу я, но разрешаю ему пройти следом. — Отвернись. Он поворачивается спиной и выставляет руку. Я вешаю на нее “мантию”, а затем величественно опускаюсь на трон. Наконец-то. — Этого не повторится, — вдруг заявляет Андрей. — Надеюсь. Мне больше нравится пи́сать в одиночестве. — Ты поняла, — хмыкает он. — Как же ты меня вывела. Ты могла пострадать, не понимаешь, что ли? — Снова я виновата. Как неожиданно. — Я отрываю кусок бумаги. — Что же это за невидимая сила, от которой я страдаю? Какой-то метафизический эфир с кулаками? Я встаю и смываю. Андрей садится на край ванны и подзывает меня. Он ставит меня между своих коленей и отдаёт мне покрывало. Я немедленно закутываюсь в него, плотно и надёжно. Ради тепла. И чтобы Андрей перестал смотреть с таким голодом. — Вам лучше не общаться. — Он пробирается руками к голой коже, обхватывает меня тёплыми ладонями, почти смыкая пальцы на пояснице. — Хорошо, — пожимаю я плечами. — Не забудь ему передать. От моего ответа большие пальцы Андрея неприятно вдавливаются в живот. Он прекрасно знает, куда пошлёт его Володя. — Ему нужно уйти, — говорит Кочетков. В желудке словно вылупляется пчёлка и начинает копошиться там маленькими лапками, вызывая тошноту. — Уйти? — Ему надо проветрить голову. Он немного… — Проветрить голову? — вновь переспрашиваю я, стараясь переварить. — Надолго? По затянувшемуся молчанию я всё понимаю. — Ты оставишь в стае одного Фомина? — Я отталкиваю плечи Андрея, чтобы заглянуть ему в глаза. Его лицо кажется необычно безжизненным. — Ты моя стая. Сердце сдавливает, как в первый раз, будто я не привыкла к этим бездумным признаниям. Задолбало кочетковское лицемерие! — Не глупи, — цежу я, чувствуя, как поднимается злость. — Ты думаешь, что они тебе больше не нужны, но это не так! Володя — твой друг. Альфы ведь не доверяют никому, кроме стаи. Что это будет за мир, где все враги? — Это неважно. Главное, ты будешь со мной. — Опять я? — срывается с губ смешок. — Ты совсем поехал со своей ревностью. А что дальше? Курьерам запретишь возить мне еду? Врачам ко мне прикасаться? Купишь тряпки, чтобы я обмоталась ими с ног до головы и уж точно никто ничего не увидел? — Нет. — Андрей пытается притянуть меня в объятья, но я не даюсь. — Не прогоняй его, — прошу вдруг я. — Почему?.. — Кочетков скользит взглядом по моему лицу, ищет ответ. Может, боится, что я влюбилась. Это не так. Я и сама толком не могу разобраться, почему не хочу отпускать Володю. Конечно, то что Кочетков потеряет товарища, меня мало волнует. К тусклым дням в четырёх стенах, когда меня, словно зечку, навещает Андрей, я уже почти привыкла. Но от образа той жизни, где он мой муж, а я его служанка сначала на кухне, а потом и в постели, меня бросает в озноб. — Он даёт мне надежду, — говорю я, опустив взор к ключицам Андрея. — На что? — Что всё ещё будет хорошо. — В глазах появляется неприятная резь, и я напрягаюсь, стараясь не расплакаться. — Что всё наладится. Лицо Андрея расплывается от проступивших слёз. Он неожиданно притягивает меня к себе и сгребает в охапку. Его тепло обволакивает, успокаивает, и слезинки наконец скатываются по щекам, смачивают голое плечо Кочеткова. А он замер, словно не представляя, что со мной такой делать. Вот и держит, накрепко прижав к себе. — Ладно. — Он отстраняется, поспешно и неловко вытирает мои щёки. — Я понял, — кивает он своим словам. — Я понял. Идём. Мы возвращаемся в комнату. Я быстро ныряю под одеяло. Володя отвернулся к стене и спит. Андрей снимает джинсы и укладывается за моей спиной, вплотную ко мне. Я всё шмыгаю носом, не могу уснуть. Под одеялом мою ладонь находит другая рука. Я не подаю виду, но сжимаю Володины пальцы. — Выспалась, соня? Магия ночи, как всегда, рассеивается, стоит наступить утру. Кочетков заправляет мне за ухо прядь. Я морщусь от яркого света и отворачиваюсь к стене, утягивая за собой одеяло. Кроме нас, в спальне никого нет. Андрей, не дождавшись ответа, встаёт. — Спускайся к остальным. Он уходит, оставив меня одну. Я обнимаю соседнюю подушку, и в нос тут же проникает запах второго альфы. Я моментально распахиваю глаза. Переваливаюсь на спину и гляжу в потолок. Между ног чуть саднит и неприятно влажно. Не люблю спать без белья. От мысли, что придётся встретиться со стаей, скручивает живот. Или это от голода? Я неохотно продолжаю вспоминать всё, что вчера случилось. И, когда дохожу до Ники, по мне словно ток пробегает. Я тут же скидываю одеяло и начинаю одеваться. Кто-то сложил мои вещи на тумбочке, за что я, конечно, благодарна, но прежде всего мне до ужаса неловко. Я выхожу из комнаты и стучусь в Никину дверь, но оттуда доносится лишь сонное бормотание. Ничего, может, попозже. Я проскакиваю мимо зеркала в коридоре, боясь взглянуть на отражение. Вряд ли я сейчас похожа на принцессу. Я спускаюсь по лестнице, на ходу распутывая свалявшиеся прядки. Навстречу поднимаются двое одноклассников, и я прижимаюсь к стенке, чтобы их пропустить. Сомневаюсь, что они что-то слышали ночью, в таком-то состоянии. Но один из бет бросает на меня странный взгляд. Я убираю волосы за ухо, пожалев, что пренебрегла зеркалом. Если подумать, в их внимании нет ничего удивительного. Моё появление среди старого коллектива почти как воскрешение феникса из пепла, разве что менее эпичное. На первом этаже Женя, подперев плечом косяк на входе в кухню, тихо переговаривается с кем-то внутри. Значит, и второй миньон нашёлся. Не успеваю я приблизиться, как Фомин оборачивается. Щетина на его щеках и подбородке за ночь стала только заметнее. В памяти всплывает весь тот бред, что я ему наговорила, и мне сразу становится жарко под свитером. Я умудряюсь не вписаться с первого раза в поворот и задеваю плечом косяк. Да что со мной не так? Точно голодная, раз уже мозг работает кое-как. Володя моет посуду. — Доброе утро, — кидает он мне. Я неуверенно сажусь за стол, с которого исчезли все вчерашние артефакты вроде кальяна, а также упаковок сока, пивных бутылок и прочего мусора. — Вода почти вскипела. — Володя вытирает руки о джинсы и достает из верхнего шкафчика стопку бэпэшек. — Так, тут есть говяжий, куриный дошик. И… с морепродуктами? Извращенцы. — Это не наше, — напоминаю я. Володя кривит лицо в смешную гримасу. — Говяжий, — сдаюсь я. Кочетков меня убьёт, если узнает, что́ я ела. С другой стороны, быть голодной тоже нельзя. — На, — Гущин кладёт передо мной упаковку соленых крекеров, — поешь пока. Желание откормить омегу — это, что ли, тоже своего рода инстинкт? Володя принимается нарезать вареную колбасу. Фомин спустя минуту затишья бросает взгляд за спину и приглушённым голосом говорит: — Ты наконец ответишь? — Ты маловат, чтобы тебе рассказывать. — Володя закидывает в рот кусочек колбасы. — Я старше тебя на четыре месяца. — Только физически. Твой моральный возраст — лет тринадцать. Помнишь, как ты неделю школу прогуливал, когда Настюха тебя красивым назвала? — Я болел, — цедит Фомин. — Сколько раз повторять? — Конечно, — смеётся Володя. — Взял и заболел такой. Ха-ха. Бык, блин, натуральный. Ты никогда не болел, сколько я тя знаю! — А тут заболел. — Фомин стискивает косяк пальцами, подаваясь корпусом к оппоненту. — Не меняй тему. Впервые вижу Женю таким рассерженным. Закипает вода в кастрюле, и Володя заливает мою лапшу кипятком. Нужно подождать. — Отведи её в душ, — вдруг говорит Фомин, и я давлюсь крекером. Так?.. Да, было до смешного глупо верить, что он ничего не знает. Например, почему мы внезапно решили остаться на ночь, хотя не планировали? И в конце концов почему спали в комнате с единственной кроватью? Но как же уютно было прятаться в этой иллюзии. — Зачем? — Володя кладёт нож и поворачивается лицом к Фомину, прислоняясь к кухонной тумбе. — Чтобы на вас не косились. Даже у бет обоняния хватит, чтобы учуять возбудившуюся омегу и ваши с Андреем шлейфы. Внутри моей головы становится как в духовке. Лучше бы я осталась в кровати. Я приподнимаю плечо, чтобы понюхать свитер. Я так долго была в дымке этих запахов, что перестала их замечать. Наверное, мне и правда стоит посетить душ. Сам-то Володя успел туда заглянуть: я учуяла от него слабый аромат местного мангового мыла. — Я не буду смывать с неё запах лишь потому, что ты́ боишься, что подумают другие. Иди расскажи Андрюхе. Вместе поугараем. Гущин отворачивается, чтобы дорезать колбасу. — И чего ты так докопался? — бубнит он под нос. — Обидно, что не позвали? Я начинаю усиленно дуть на дошик. — Я просто предупредил, — сдержанно отвечает Фомин. — Раз ты сам не видишь, куда катишься. — И куда? — усмехается Володя, раскладывая колбасу по кускам хлеба. — К одиночеству. Изгнанию. — Я же говорил, что тебе тринадцать. Ты не понимаешь элементарного. — А ты дурак, — подводит итог Фомин. По-детски просто, но искренне и лаконично. Когда появляется Кочетков, я даже не сильно расстраиваюсь. Хотя бы Фомин с Гущиным не рискнут при нём выяснять отношения. На рукаве белого лонгслива Андрея — одинокая капелька крови. Он подходит ко мне, пахнет тем же манго. Заглядывает в мою тарелку, и я опускаю вилку, готовясь попрощаться с едой. Но он лишь безысходно вздыхает и отходит, чтобы взять бутерброд. Тишина становится такой густой, что, кажется, отпусти я кружку возле рта, та повиснет в воздухе. Я отказываюсь от бутербродов, потому что ничего уже не лезет. Короткие макарошки плавают в золотистом бульоне. Время от времени в проёме появляется кто-нибудь из бет, но, завидев нашу компанию, притворяется, будто не больно-то хотел заходить. — Собирайся, — кидает Андрей. У меня и не было вещей. Вот как всё закончится? Моя голова пухнет от обилия событий, но я боюсь, что всё только впереди. Пуля была выпущена, но так и застыла в полете. Кому пробьет грудь? В прихожей Андрей подаёт мне куртку. Я с тоской посматриваю на лестницу. Уйти, не попрощавшись? Я начинаю застегиваться, но на половине пути бегунка вскидываю голову, мой рот приоткрывается ради одной маленькой просьбы, но слова никак не рождаются. Андрей вопросительно глядит на меня, приподняв брови. А не пошёл бы ты на хрен, чёртов начальник? Резко дёргаю бегунок вверх, и тот больно прикусывает подбородок. С лестницы слышатся тяжёлые шаги, и мы, синхронно повернувшись на звук, видим заспанную Нику. Она потирает опухшие глаза, почерневшие от несмытой туши, медленно бухает ноги на ступени. Но даже так она несёт воспоминание. Она символ моей жизни, не замутненной грязной рукой альфы. В ушах — наш смех над очередной серией поганого шоу о молодых бетах, что якобы познали женское счастье в браке с инфантилом. На пальцах — её слёзы от несправедливой критики отца, которому она решилась показать свой рисунок. Она мой ангел. Моя лучшая сторона. Не сдержавшись, я бросаюсь к ней и крепко сжимаю в объятьях. Она обхватывает меня в ответ, и её мягкая щека прижимается к моей макушке. Тепло альфы никогда не сравнится с жаром сердца, которое любит не за гайку, идеально подходящую болту, а просто так. Ника ведет носом по моим волосам, но ничего не говорит. Вряд ли она вообще хоть что-то различила, кроме запахов альф. — Ник, — обращается к ней Андрей не менее строго, чем ко мне, — тебе есть, с кем добраться? — Такси. — Она выпускает меня из объятий, но не убирает ладоней с моих плеч. Я помню, как Кочетков к ней ревнует, и оттого не могу перестать бросать на него косые взгляды. Я всегда считала, что ему просто не нравится, что есть кто-то, кто не раздумывая поможет мне, загородит от его пощечины. Но не всё в наших силах. — Мы подвезем тебя. — Кочетков накидывает куртку, уже толкая дверь на улицу. — Да не, — Ника натянуто улыбается. Наверняка ей не позабылось, как рьяно Гущин стремился залезть под её форменную юбку. — Поехали, — уговариваю я. — Я буду переживать. — Ты? — смеётся Ника. — Это я за тебя всё время переживаю! — Одевайся. Пожалуйста. И она соглашается. Влезает рядом со мной на хрустящее кресло “десятки”. У нас с Никой не принято часто касаться друг друга, но сейчас я незаметно цепляюсь пальцем, словно крючком, за её пуховик. Она дышит на стекло и растирает кулаком иней. Второе моё плечо упирается в Андрея, что отвернулся к окну. Впервые за полтора года моё существование не кажется мне наказанием.