Больные по рождению

Новый год я провела одна. Андрей на две недели вместе с родителями уехал в Москву. Вообще-то я тоже была приглашена, но эта идея не понравилась ни мне, ни ему. На то у него была тысяча причин: от шизофренического страха, что в мегаполисе меня умыкнут из-под носа, как забытый на пять минут в парке айфон, до течки, которую мне пришлось бы переждать не то в отеле, не то в доме малознакомых людей. Для меня причина не ехать была одна — хотелось побыть наедине с собой… Ладно, две причины. Я не горела желанием встречаться с его родичами. Знают ли они вообще нашу с Андреем историю? С него сталось бы приукрасить события или даже перевернуть все с ног на голову. Я, злобная абьюзерша, насмехалась над его чистыми, нежными чувствами, а потом вдруг раскаялась и возжелала его метку аки избавление от грехов, а он был уже не в праве отказать. Или что-то в таком ключе. Я представила нашу общую фотографию в поездке: мама и папа Андрея, которых я никогда не видела, под огромной наряженной в гирлянды ёлкой. Рядом я и Кочетков, приобнявший меня за талию. Не фотография, а нейросетевая картинка, где у людей чуть ли рты не лопаются от натянутых улыбок, а в глазах — лишь недоумение. Весь этот уикенд такой же: поддельный, натужный. Мы не были семьёй и не могли ей стать, потому что Андрей за шкирку вволок меня в свою жизнь. Так что в тот момент я уже приняла свою участь: две недели с Кочетковым в его освободившейся квартире. К тому же после Нового года намечалась течка. Какой альфа откажется от такого подарка судьбы? Но он вдруг решил поехать один, без меня. Я была почти счастлива. Предвкушала тихую новогоднюю ночь в компании ноутбука и сообщений Ильи. Хотя меня чуть настораживало, что недавно он пропал на целую неделю. Потом объявился, но так ничего и не объяснил. Наша переписка стала трудной. Словно кто-то третий стоял у него за плечом и отсеивал любые хоть сколько-то живые слова, оставляя для меня только сухие “как дела?” и “нормально”. В начале второго полугодия он вернулся в нашу школу. Но узнала я об этом только от Ники. Кочетков тоже молчал и, даже когда я спрашивала о новостях, ни разу не упомянул Савельева. Я открыла последнюю фотографию, которую прислал мне Илья и которую я, сама не знаю почему, сохранила на телефон. Неужели побоялась, что он удалит наш чат? Кто-то снял его спереди на одном из уроков. Облокотившись на парту, Илья изображал фейспалм. Было подписано: “Утро начинается не с кофе…” Оказывается, в школу позвали священника для воспитательной беседы. Если честно, в тот день я больше смотрела на фото, чем вникала в слова Ильи. Мне понравилось, как отрасли его темные волосы и их приласкало зимнее солнце. Последнее сообщение, где Илья был Ильей. Когда хлопает входная дверь, я не сразу спохватываюсь. Не узнать Кочеткова по шагам невозможно — он ходит быстро и с таким напором, словно сама земля, по которой он шагает, его прямой враг. Он влетает в мою комнату без стука — я едва успеваю спрятать телефон в ящик под кроватью. Кочетков застает меня в компрометирующей позе — стоящей перед койкой на коленях словно для вечернего намаза. Кочетков знает, насколько я ненавижу любых богов, поэтому в религиозное оправдание ни за что не поверит. Чувствуя, как загораются лоб и щеки, начинаю наматывать на ладонь предмет, который первым попался под руку в ящике. Старая скакалка с треснутой ручкой. — Спортом заняться решила? — вместо приветствия говорит Кочетков. На лице — недоумение. — Передумала. — Встаю и отбрасываю скакалку на покрывало, каждым движением выражая презрение к его внезапному визиту. Надеюсь, не переиграла. — Ладно. Собирайся. — Куда? — настораживаюсь я. — Сюрприз. Мне очень хочется послать его куда подальше и в субботу вечером просто попялиться в экран. Но Кочетков чем-то сильно возбужден — даже запыхался, пока взбегал ко мне на пятый этаж, а я все еще боюсь, что с помощью своего удивительного чутья он что-то заподозрит и отыщет телефон. Так что я не перечу. Мы доезжаем до его дома на такси. Вид его чистого, выложенного бежевой плиткой подъезда навевает воспоминания, пробуждать которые нет никакого желания — особенно в присутствии истинного. Как только мы оказываемся вблизи его двери, до нас начинают доноситься глубокие, ритмичные басы. Даже пол под ногами подрагивает от мощного звука. Андрей выругивается и резко проворачивает ключ в замке. — Глухой, что ль?! — орет он вглубь квартиры. — Тише сделай! Музыка чуть приглушается. Все еще недовольный, Кочетков снимает с меня куртку. В прихожей появляется Гущин. Мой взгляд, только зацепив его фигуру, тут же убегает по стене, беспокойно разыскивая, на что бы отвлечься. Мы видимся впервые после той ночи, и полтора месяца — это ничтожно мало, чтобы уложить в голове все то, что между нами случилось. Я сбрасываю сапоги и собираюсь уйти в зал, откуда доносится музыка. Володя останавливает меня, привычным движением поймав за руку над локтем. Одного этого хватает, чтобы внутри алым дымом заклубилась ярость. Может. Хватит. Меня. Хватать?!! Я уже набираю воздуха в легкие, чтобы рявкнуть на Гущина, но он вдруг говорит Кочеткову, посмотрев ему ровно в глаза: — Ты рассказал ей? — Не твое дело, — отмахивается Андрей. — Что рассказал? — спрашиваю я. Мой голос для них все равно что мяукание кошки, а кошкам, само собой, никто отвечать не спешит. — Какую бы хрень ты не задумал, я против, — приглушенно предупреждает Гущин. Поняв, что объяснениями меня не удостоят, вырываю свою руку. Как и собиралась, иду в зал, но тут же застываю на пороге. Ноги не могут сделать ни шага. И Володино беспокойство, и загадочность Кочеткова — все находит объяснение в этой комнате. В том человеке, который сейчас сидит на диване и как ни в чем ни бывало разговаривает с Фоминым. Черные глаза Ильи лишь на мгновение встречаются с моими. И вот уже вновь смотрят на Женю. Савельев откидывается на спинку дивана, разнеженный знакомой обстановкой и давними друзьями. Наверное я так и стояла бы в проходе до ночи, если бы не подошедший сзади Кочетков. Он подталкивает меня внутрь. Напротив длинного дивана, где устроились Фомин и Савельев, стоит пара бирюзовых кресел на ножках. На одно из них падает Володя, а на другое садится Андрей. Мне не остается ничего, кроме как занять место возле Жени. Я сажусь подальше ото всех, прижимаясь к подлокотнику дивана. Володя берет с журнального столика посередине бутылку пива. Кроме нее, тут много всего другого: и чипсы, и лимонад, и виски — либо спертый из родительской заначки, либо купленный за три копейки. — Тебе. — Андрей ставит передо мной бутылку светлого пива. — Оно мягкое. — Не буду, — бурчу я. Может, он и ведет себя как пай-мальчик в последнее время, но выученное с младых ногтей правило не пить в компании одних только парней не оставляет мне выбора. — Сегодня можно, — уговаривает Кочетков. — Не хочется. И чего ему так не терпится меня напоить? Сцепив пальцы в замок, сижу с ровной спиной. Меня и Савельева разделяет только Фомин, за которым Илью не видно. Оно и к лучшему, пожалуй. — Уже десять ментов народилось. Че затихли-то? — подает голос Кочетков. Я только сейчас понимаю, что после нашего прихода никто, кроме Андрея, не сказал ни слова. — Да ниче, Андрюх, — отвечает Гущин. — Ждем, когда Илюха расскажет, что ему от нас надо. — И что же ему надо? — подыгрывает Кочетков и устремляет прожигающий взгляд на Савельева. — Я уже рассказал. Когда снова, спустя несколько месяцев, я слышу вживую голос Ильи — спокойный и уверенный — сердце подпрыгивает и застревает, отстукивая неровный ритм, где-то в горле. Вонзаю ногти в короткий ворс дивана, чтобы скрыть, как на самом деле взволнована. — Не всем. — Андрей жестом манит меня к себе. В другой ситуации я бы не сдвинулась с места — что я ему, собака какая-то? Но сейчас, когда главный катализатор Кочеткова сидит всего в метре от нас, я не рискую накалять обстановку и подчиняюсь. Я делаю шаг к Андрею, и он тут же хватает меня за бедра и сажает к себе на колени. Его руки обвивают меня, пряча в тепле. Но сегодня они грубее, чем я запомнила в последний раз. В коттедже. Володя бросает на нас мимолетный взгляд, прикладываясь к бутылке. Я отталкиваю Кочеткова, устраиваюсь подальше от его торса, раз уж у меня нет выбора, где сидеть. — Думаю, омега тоже должна знать, — объявляет Кочетков. От того, что он опять назвал меня безлично “омега”, недовольно выдыхаю, и Кочетков, находясь так близко, наверняка всё слышит. Но на сам деле, черт возьми, он прав! Омега должна знать! Знать, почему ее воздушный замок втиснулся в кочетковскую гостиную и сидит теперь передо мной как будто ничего не было! Не было ни поцелуя под моросящим дождем, ни его сообщений в час ночи, ни мягкой пятнистой коровы, которая спит под моей подушкой. Как будто Илья другой или… прежний. Тот Илья, что с равнодушным лицом наблюдал, как Кочетков щипает меня за руки ради смеха. Савельев не отвечает сразу. Он долго наблюдает за тем, как его палец скользит по кромке бокала с янтарной жидкостью. Меня саму отчего-то гипнотизирует это движение, а потом я слышу его ответ: — Я хочу обратно. — Неужели друзей новых не нашел? — спрашивает Кочетков с притворным участием. — Он просто как крыса себя повел, — под руку ввинчивает Володя. — Вот и поперли его. — Надоело скитаться гордым одиноким волком? — продолжает стебаться Андрей. — Без стаи выть на луну не так весело. — Крыс нигде не любят, — гнет свою линию Гущин. — Крыс? Я думал, это тво́й путь, — роняет Илья. — Че? — в мгновение озлобляется Володя. — Быстро же ты забыл, чему обязан своими поклонницами. Не обманывайся. Может, среди бет ты и выделяешься, но среди своих — ничего особенного. — Рафаэлки в знак признательности не купить? — погодя отвечает Гущин. — Раз сам такой классный, че новую стаю не завел? — Мне нужна моя. Мне показалось, от его слов бедра Андрея подо мной напряглись. Я замечаю, что и сама затаила дыхание. Савельеву стоит аккуратнее подбирать слова. Кому как не ему знать, что Кочетков не терпит посягательств на место вожака. — Потом разберетесь, кто кому должен. Вопрос поважней есть. — По плечам пробегает дрожь, когда горячие пальцы Андрея касаются голой кожи внизу спины. Незаметно для всех он пробрался под мою кофту. — Если хочешь обратно, ты должен доказать свою преданность. Нам. И мне. Я позволяю себе взглянуть на Илью. Он слушает Андрея, чуть наклонив голову набок, словно устал ее держать. — Мы расстались на плохой ноте. Ты хотел то, что никогда не принадлежало тебе. Это грех, — подводит итог Кочетков, и брови Савельева слегка приподнимаются на последней фразе. — Ты начал верить в бога? Уверен, омега в восторге, — хмыкает Илья. — Не начал, но зато верю, что каждому воздастся по заслугам. Если пройдешь испытание, будешь прощен. Это твой последний — и единственный — шанс. Подняв на Кочеткова взгляд, я понимаю, что тот явно в своей тарелке. Будто на его глазах и по его воле исполняется потаенное желание, которое тот взрастил из боли и нужды. Даже зрачки расплылись по радужке и заблестели. Под ребрами зарождается неприятное чувство. Андрей поглаживает мое бедро большим пальцем, и я ощущаю это лёгкое движение, как если бы на мне не было ни грамма одежды. — Я… готов, — спустя вечность дает ответ Илья. Андрей расплывается в улыбке, которая в приглушенном свете торшера выглядит зловещей. И мне даже кажется, она настораживает и Володю с Женей. — Тогда смотри, — говорит Кочетков и, прижав меня к себе, вдавливается своими губами в мои.