Больные по рождению

Только что отъехавший автобус забрал девушку, и мы с Машей остались одни на остановке. Фонарь над нами то гаснет, то загорается вновь. Маша заговаривает первой: — Так просто получилось. Я не думала, что… В общем, не переживай. Со мной все нормально. Если вдруг ты об этом думал… Ладно, не бери в голову, — вконец запутывается она, не прекращая нервно растирать костяшки пальцев. — Ты омега, — напоминаю ей. И себе. — И что это вообще значит? — Что по-другому не могло быть. Маша сводит брови. Видимо, мои слова прозвучали слишком мудрено, и теперь она решает, комплимент это или оскорбление. Но это просто факт. Перед остановкой тормозит седан. Заметив, как напряглась Маша, беру ее ладонь в свою. Но на этот раз сжимаю мягко. Я открываю Маше дверь и залезаю вслед за ней на заднее сиденье. Машину Стаса я еще не видел, но не сильно удивлен, что она у него имеется. — Есть что-то, чего у тебя нет? — спрашиваю, не поздоровавшись. — Совести, — ухмыляется Стас и давит на газ. Субботним вечером город кажется вымершим. — Как здоровье? — интересуется Стас, проезжая мост. С набережной доносится негромкая попсовая мелодия, давно набившая оскомину. Но сейчас я бы предпочел голосу Стаса и скрип ногтя по стеклу. — Это она? — не получив ответа, продолжает он. — Ну конечно она. — Кто это? — шепчет Маша, почти касаясь губами моего плеча и прижимаясь ко мне все ближе. Мы доезжаем быстро. Стас с переднего сидения протягивает мне ключи. Я уже берусь за них, но Стас не отпускает. — Прощения просить не буду, — говорит он. — Думаю, квиты. Теперь каждый сам за себя. Я забираю ключи и, не сказав ни слова, выхожу из машины. И вот мы с Машей поднимаемся на крохотном скрипучем лифте. Она не задает вопросов, хотя уверен, что их у нее океан и маленькое озеро. Когда открываю входную дверь, Маша с опаской ступает на незнакомую территорию. Я отыскиваю выключатель в тусклом свете подъездной лампочки. — Как думаешь, с Володей все в порядке? — почему-то вспоминает его Маша. — Да, — бросаю раздраженно. Видимо, она вправду не понимает, что тот легко отделался. Напал первым — ему было плевать, что бой не равный. Он хотел крови. Ребра все так же ноют после удара. Вряд ли он заранее знал мои слабые места, но сумел попасть куда нужно. Маша шагает мне наперерез, когда я хочу пройти в комнату, единственную в этой маленькой квартире. — Перестань, — говорит строго. — Что? — Ты как оголенный нерв. Неизвестно, час у нас или несколько минут. Я не хочу потратить их на обиды. Она смотрит на меня ясным взором снизу вверх, ухватившись за мой джемпер. Почти как тогда, в ноябре, на фоне подъездного окна из стеклянных кубиков. Разве она изменилась с тех пор? Ласково убираю прядку ей за ухо, пусть даже так обнажается метка на шее. — Все нормально, — заверяю я. Она перекладывает руки мне на грудь, и, видимо, я опять сморщиваюсь в курагу, потому что Маша говорит: — Нужно посмотреть. — Не надо. Пройдет. — А если что-то серьезное? Она тащит меня в комнату, как будто это не я ее сюда привел. Усаживает меня на скрипучую койку рядом с собой. — Ложись, — велит она. — Я не болен, — возражаю я. — Какие же вы упрямые, — ворчит она и приподнимает край моей кофты. Когда подушечки ее холодных пальцев мягко касаются живота, веки смыкаются сами собой. — Неудобно. Надо снять. — Она тут же стягивает джемпер, оставляя меня совсем без верха, и чуть наклоняется, чтобы рассмотреть получше.  Меня умиляет то, как она сосредоточена и серьезна из-за такого пустяка. Тянусь рукой к ее лицу, но она дергает головой, явно недовольная тем, что я мешаю ей врачевать. — Покраснело, — она слегка надавливает над животом, а я стараюсь не издать стона из-за боли. — Ерунда. Я убираю ее руку от места удара, пока она вдруг не надумала везти меня в неотложку. Ее запястье так и лежит в моей руке, пока она задумчиво жует губы, уставившись в одну точку. Уже скоро ее мысли возвращаются в эту комнату, и она будто только сейчас замечает, как мы близко. Маша высвобождает кисть и поспешно встает. Ее внимание, как когда-то и мое, привлекает вид из окна. Бескрайняя даль заповедного леса. Сейчас непроглядно черная. — За что этот парень, Стас, должен был просить прощения? — глядя в окно, спрашивает Маша. Я надеваю кофту и подхожу к ней, останавливаюсь за ее плечом. — Не хочешь говорить? — догадывается она. — Нет. Я благодарен, что она не пытается докопаться до истины. — Что теперь? — спрашивает она. Мне не хочется говорить “не знаю”, потому что это может ее напугать. Но я не знаю — так и есть. Я всегда считал себя рассудительным, не подверженным страстям человеческим. В тайне смотрел свысока на альф, как Андрей или Володя, готовых сгореть в одночасье за одну только идею. Оказалось, я плохо себя знал. — Где Кочетков? — В участке. В полиции. — Что? — Маша поворачивается ко мне. — Я тут ни при чем, к сожалению. — Класс! Я стану истинной зека! — всплескивает она руками. — Думаю, все обойдется, — улыбаюсь я на ее фатализм. Даже если у Кочеткова начнутся серьезные проблемы, Маша не останется одна. Женя и Володя обязательно за ней присмотрят. Хотя, как “присмотрит” Володя, я уже знаю. — Ты правда не хотел возвращаться к Кочеткову в стаю? — Она вновь глядит в окно, а не на меня. — Нет, не хотел, — заверяю я, понимая, как это важно для нее. Она тоже знает, что стая — это единственный способ видеть ее изо дня в день. Но только если того захочет Андрей и только на его условиях — а значит это совсем не выход. — Сегодня он сделал то, что давно себе не позволял, — произносит Маша. — Иногда он странный. Кочетков, не похожий на Кочеткова. — Думаю, он просто понял, что невозможно быть истинным девушки, которая тебя ненавидит, — говорю я, хотя об Андрее сейчас хочется думать меньше всего. — …И остальные, — продолжает Маша, как будто сама с собой. — Их я тоже не узнаю́… Почему? Я снова собираюсь сказать то же, что и на остановке: “Ты омега”, — потому что это, как сорок два, ответ на все вопросы. Но, боюсь, это ее разозлит. — Зачем тогда вы так себя вели? — Ты и сама знаешь. Потому что в глубине себя никто не считал, что это неправильно, — признаюсь я. — Мне больно это слышать. Маша обнимает себя за плечи, и я замечаю, что она подрагивает. Мысленно отругав себя за невнимательность и то, что вытащил ее на улицу в этой тонкой куртке и без шапки, я предлагаю: — Сходи в ванную. Ты совсем замерзла. — Я не говорю, что горячая вода также смоет запах истинного, что успел к ней прилипнуть за те минуты, пока Андрей ее лапал. Когда начинает шуметь вода, я открываю дверцы шкафа-стенки. Время близится к десяти. Рано или поздно Маша захочет спать, поэтому стоит хотя бы поменять постельное белье. Должно же оно здесь быть? В нижнем ящике я наконец нахожу белье, но не только его. Наверху стопки лежит большая, на двести штук, коробка презервативов. Мне приходится ее переставить. От осознания, что я привел Машу в траходром чужой стаи, становится тошно. Застилаю постель. Пододеяльник светло-розовый в мелкий цветочек, застиранный и невинный. Сажусь проверить ленту новостей. Смотрю не один городской паблик и ищу заголовки вроде ПОХИЩЕНА ОМЕГА, но интернет молчит — хотя бы сейчас. В комнату входит Маша. Ее волосы замотаны в полотенце, а щеки еще красноватые от пара. — Я видела тут фен, — подходит она к стенке. Черт. Она роняет взгляд на коробку, которую я не успел убрать в ящик. — Кто-то готовился к апокалипсису, — равнодушно замечает Маша. Я подхожу к ней и сую кондомы туда, где нашел. — Ты очень милый, когда смущаешься. — Она достает с полки старенький фен. Я пытаюсь вспомнить, всегда ли ее голос был таким ровным, когда речь заходила о взрослых вещах. Она отшучивалась в ответ на сальности Андрея — приходилось. Но теперь это звучит иначе. По-настоящему.