Эльвира- повелительница тьмы- 2

— Ай, вода горячая, что ли. — Конечно. Я помыться хотела. — Ааа. — Хотела плеснуть горячей, но бачок опрокинулся, и вот, — я развела руками — Давай, грей опять. Где все? Давай соберем воду. Я принесла с балкона синий эмалированный таз, лентяйку и старые папины трико. Эльвира плюхнула на мокрый пол трико, собрала воду и выжала в таз. Подняла голову на меня. — Маруся, иди бачок поставь на газ. Я кивнула, но осталась — она опять собрала воду и отжала тряпку. — Маша, ну. Иди ставь бачок. Вернешься — мне поможешь,- поторопила она меня. Я послушно набрала воды и поставила бачок на газ. Вышла на балкон, взяла видавшее виды старое полотенце и тоже принялась собирать воду. Мои хоромы мы закончили вдвоем за несколько минут. Эльвира скомандовала: — Набери пока ванну холодной воды, а потом принесем горячую. Я тебе помогу. Мы подхватили бачок с двух сторон и вылили половину в ванну. — Ну, залезай. Я стояла не двигаясь. — Маша, раздевайся и залезай. Давай же. Я нехотя начала раздеваться. Эльвира все смотрела на меня, потом до нее дошло, и она, хмыкнув, вышла из ванной комнаты. Я быстро разделась и заскочила в ванную, опасаясь, что она может зайти. Горячая вода так успокаивающе действовала на меня, что я, потерев мочалкой руки и ноги, решила полежать. После тяжелого дня, драки и Эльвиры меня тянуло в сон. Я и задремала, очнувшись только тогда, когда услышала Эльвирин голос, который тихо звал. — Маруся, просыпайся, засоня. Мне не хотелось вылезать из теплой воды, но Эльвира мягко убедила меня. По ее просьбе я встала во весь рост, и она окатила меня остатками горячей воды из бачка. — Эльвира, — сказала я ей. — В шифоньере в маленькой комнате в первой створке есть махровая простыня. Розовая. Принеси мне, пожалуйста. Простыней можно было пользоваться только в особых случаях. Как раз такой случай наступил: меня побили, непонятно как завтра выходить на работу, выходить ли вообще, взять больничный, рассказать Михе. Я завернулась в простыню и босиком пошлепала в большую комнату. Мне хотелось лечь. И чаю хотелось тоже. Эльвира, поддерживая меня за плечо, шла со мной. Я легла на разобранную софу прямо в простыне. Так уютно и хорошо мне было в ней, усталость постепенно накатывала на меня. Я устроилась поудобней на подушке, почти позабыв про Эльвиру. Вспомнив кое-что, я повернулась и непослушными губами выговорила: — Я тебе не тряпка. А она, коснувшись моих волос, проговорила: — Знаю. Спокойной ночи, Маруся. После этих ее слов я отрубилась. Пробуждение было тяжелым — захлебываясь, звонил телефон. Сначала я лежала, слушая звонки. Они прекращались и возобновлялись снова. Я встала и тихонько охнула от боли в груди. Стянув простынь, я увидела в центре груди круглое пятно, наливающееся багровым цветом. Телефон, ненадолго смолкнув, затрезвонил опять. Накинув на себя простынь, я блуждала по квартире в поисках трубки. Обнаружив ее, я ответила. Звонила Любовь Владимировна: — Мария Александровна, вы где? — Я дома, я болею, Любовь Владимировна. — А как же работа? — Я не знаю. Позвоните Михал Янычу. Я плохо себя чувствую. Любовь Владимировна отключилась, я потащила трубку на базу и под базой увидела клочок бумаги. «Маша. Я заеду вечером. Не ходи на работу, отдохни дома. Эльвира» Я пожала плечами и охнула — простое движение отозвалось болью в груди. И вдруг я вспомнила, что должна бояться. Бояться не получалось. Получалось только думать об Эльвире. Она заедет! День прошел в пустых хлопотах — я шаталась по квартире от окна к окну. Не было терпения ждать — что значит, она заедет? Вечером? В пять? В семь? В восемь? Я позвонила Митрофановой. Удивилась, что та дома. — Митрофанова, ты что, дома? — Ага, — сказала довольная Митрофанова. — А ты зачем звонишь и удивляешься? — Я ни за чем. Я так просто. — А раз так просто, то слушай. Я беременна, — радостно заявила Митрофанова. — А… — я была в шоке. — А как это? Митрофанова заржала в трубку. — Ты правда не знаешь, как это делается? Приходи к нам сегодня. Серега позвал друганов, чтобы отпраздновать. — Я… Я не могу. — Почему, Белоногова? — строго спросила Митрофанова. — Как ты представляешь, я буду тут с одними мужиками. — Катька, я не могу. Я себя плохо чувствую. У меня в груди болит. Митрофанова выругалась: — Черт побери. Ладно. Сиди, лечись. Хочешь, Серега тебе мед привезет? У нас башкирский есть. — Да есть у меня и мед, и малиновое варенье. — Выздоравливай, Белоногова. - Пока, Катька. Я выключила телефон. Включила пылесос. Прибралась. Сменила постельное бельё на софе, на всякий случай. Пошла в ванную, помылась от талии и ниже. Побрила ноги и пизду. Взяла маленькое зеркальце — порассматривала себя. Странно, несмотря на тот трах зимой, я чувствовала какую-то скованность перед Эльвирой. Я знала ее нутро, знала, как она кончает, но не знала ее душу. В таких мыслях и уборке прошло полдня. Не выдержав, я позвонила Симоне. — Алло, — услышала я хрустальный голос. — Симона. Я начала встречаться с одной женщиной… — робко начала я. — Кто это? — строго спросила она. — Эльвира зовут. Я хотела спросить… — Масюлик, я недалеко тут… Хочешь, зайду? Я быстро соображала: — Зайди, так будет лучше, но ненадолго — мне надо на работу. Симона сказала «чао» и отключилась. Симона познакомилась со мной на дискотеке в КОСКе. Она была пьяна, красива, отбивалась от какого-то приставучего мудака, когда я подошла к ней с громким воплем: — А, вот ты где, сволочь! Отец тебя ждет! От мудака и след простыл, а Симона, напившись до положения риз, пьяно рыдала. Я не знала, что с ней делать. К счастью, родаки были на даче, и я приволокла ее к себе домой. В машине у бомбилы она ругалась, понося какую-то Наташку, которая испортила ей жизнь и вышла замуж. Я слушала, сначала не понимала, а потом на меня разом нагрянуло понимание, и я чуть не отдала богу душу от волнения. Симона уснула в большой комнате на тахте. Назавтра она проснулась, мучилась похмельем, бледнела, зеленела, я подносила ей чай и соленые грибочки — отпускать мне ее не хотелось — хотелось порасспросить обо всем. Когда ей стало лучше, она благодарила, взмахивала ресницами и нежно прижималась ко мне, пробуждая во мне все то, что я носила в себе много лет. А потом. А потом… Лучше не вспоминать. Но все, что было — то быльем поросло. Зато сейчас мы дружили. Симоны долго не было. Пришла она где-то к четырем. — Привет, Масюлик, — нежно сказала она. — Что такое? Я налила ей чаю — большую кружку, две ложки сахара. Отрезала от батона кусок потолще и шмякнула на него кусок колбасы. — Как всегда, выше всяких похвал, Масюлик. Симона умела растопить и самое жесткое сердце — два-три взмаха длинных ресниц и незатейливый комплимент. — Симона. — М? — не прекращая уминать бутер, спросила она. — Я с женщиной одной познакомилась. — Кто такая, — равнодушно спросила она, жуя. — Эльвира зовут, — сказала я. — Не знаю ни одной Эльвиры. Я порадовалась. — У меня с ней по пьяни был контакт… Несколько месяцев назад, — осторожно сказала я. — А сейчас вроде как она приехать хочет. — Ну и в чем дело, Масюлик? — Думаешь, это серьезно? Симона посмотрела на меня, отпила чай из кружки: — Вкусно. И добавила: — А хрен его знает. Может, ей и впрямь интересно. Поговори. Не суетись. — Да я и не суетюсь, … чусь. Симона захохотала: — Машка. Тэйк ит изи. Всего-то по пьянке. Может она колечко забыла или там еще что, не паникуй. Я почувствовала, как во мне поднялась удушливая волна обиды: — Можно подумать, что в меня нельзя влюбиться, что мною нельзя заинтересоваться… Симона быстро дала задний ход: — Конечно, можно. Просто я не думаю, что взрослая женщина… Масюлик, ты че? Симона подошла ближе, внимательно заглянула ко мне в лицо: — Дурочка, конечно, можно в тебя влюбиться. Я ж это сразу и сделала, когда проспалась. Ты забыла? Слезы текли по моему лицу. — Масюлик, не плачь. Я почувствовала Симонины губы на своей щеке, она прижалась ко мне всем телом — это мгновенно отрезвило меня. — Симона, — строго сказала я ей и отодвинула ее от себя. — Я просто хотела пожалеть, — вскинулась Симона. — Я знаю, — мягко ответила я ей, отнимая ее ладони от своей талии. — И спасибо тебе за это. Что-то я расклеилась. Ты пойми, я не жалуюсь, просто хотелось бы понять. — Если она хочет приехать, это одно из двух: или извинится, или… ты ее интересуешь, — вынесла вердикт Симона. — Вот. Это правильно, — похвалила я Симону. — Ты ж понимаешь все, только … — я собралась с силами, мне не хотелось обижать Симону. — Не надо так обнимать. — Я любя. — Знаю. Спаси… Звонок в дверь прервал меня на полуслове. Я, оставив Симону, рванула к двери и отперла ее. Эльвира стояла там. В модных джинсиках и в тонкой белой футболочке. Я радостно уставилась на нее, не говоря ни слова. — Здравствуйте, — прощебетал мне в ухо Симонин голосок, и я почувствовала ее ладошку на своей талии. Очнувшись, я опять отняла Симонину руку. — Мне надо уходить, — Симона нежно посмотрела мне в глаза. — Позвонишь мне? — Да, да, — нетерпеливо сказала я. — Позвоню. — До свидания, — вежливо сказала Симона Эльвире и грациозно начала спускаться по лестнице. — Это что за воздушное создание? — вполголоса спросила Эльвира, глядя Симоне вслед. — Да так, никто, — нагло глядя на нее, вернее на ее грудь, обтянутую белым трикотажем, ответила я. — Ты как себя чувствуешь? — Спасибо, хорошо. — Так и будем стоять? «О, блин, какая же я дура. Просто ебанутая на всю голову. Тормоз. Идиотка». — Проходи… те… Я посторонилась, впуская Эльвиру. Она сняла в коридоре туфли, прошла в комнату и уселась в кресло. Я опять, как тогда зимой, стояла рядом и не понимала, что делать. Эльвира посмотрела на меня, подняв голову. — Ты как вообще? — Нормально. Лучше тебе? — Да. Сегодня я не пошла на работу. Она перевела взгляд на мои руки — в кожу въелась чернота — я не всегда надевала печатки, только зимой да в дождь. Она приблизила мои ладони к своим глазам: — Тяжело работаешь. — Нормально, как все. — Чаю нальешь? — Да. Я прошла на кухню — она пошла за мной. Я зажгла конфорку, поставила чайник. Из хлебницы вытащила плетенку и насыпала туда печенье курабье. И вдруг вспомнив кое-что, спросила ее: — Выпить хочешь? — Чего вдруг? — А что? Может, опять тебе поебаться захотелось. А по трезвяку стремно с бабой, да? Я тебе не барахло, поняла? Так что не корчь из себя тут добрую фею, я тебе не сиротка Марыся. - Грубо сказала я. — Да что с тобой? Чувствуя, что вот-вот расплачусь, я зло дернула плечом: — Ничего. Чай она пришла попить!.. — Маша… — растерянно сказала Эльвира. — Ты не барахло, я правда беспокоилась. Вчера тебя били. Что они хотели? — Ничего. Не ваше дело, Эльвира Михайловна. — Да что ж это такое, — она встряхнула меня за плечи. — Ты успокоишься?.. — Ай, больно, — тут же проорала я, хватаясь за грудь и отпуская. — Уййя. Холодный пот выступил на висках. — Что, Маруся? — испуганно спросила Эльвира и, оттянув вырез рубашки, бесцеремонно заглянула мне за пазуху. — Господи! Машка, может тебе к врачу? — Она увидела огромную багровеющую гематому. — Не надо к врачу. Это синяк, просто очень большой. — Это тот мужик в пидорке? — Ты видела? — Да, только сначала не поняла, что это ты. Потом уже… Я ей и рассказала потихоньку все. Мы на пару пили чай с курабье, и мне казалось, что ничего лучше этого быть не может. Чувствуя растворяющиеся крошки сладкого печенья на языке, теплый вечер, крики метавшихся стрижей и светло-серые глаза, почти прозрачные глаза передо мной — я старалась запомнить каждую частичку этого момента, постоянно откладывая мысль о том, что скоро она уже должна уйти. Я соловела от усталости, продолжая таращить глаза — сказалось нервное напряжение последних недель. Я культурно извинилась перед Эльвирой — но она не ушла. Она сказала просто: — Я останусь. — Но я не смогу … — Мне это не надо, — с нажимом сказала Эльвира. — Ложись. Я скользнула в свою ночнушку, выдала и ей. Она надела — лучше б я на это не глядела — ткань натянулась на ее груди, как на пяльцах — я завороженно глядела на натянувшийся ситец под ее благосклонным взглядом. Не сдержавшись, я положила голову на ее грудь — Эльвира довольно охнула. Эта ее грудь… Исполнение мечты… счастье… — Маруся, — тихо сказала Эльвира — я чувствовала вибрации ее голоса через ее шикарные сиськи, — поздно уже. Ложись. Я со стоном оторвалась от ее груди, легла на разобранную софу, а она — мой низ живота ныл все больше — следом за мной. Она прижималась ко мне сзади, обнимала за талию, а я то проваливалась в сладкую дрему, то выныривала из нее. Чувствуя спиной ее титьки — такие развратные, налитые, умиротворяющие — я таяла, исходя томительным наслаждением. Она не спала, а я летала то ли во сне, то ли наяву — она нащупала чувствительное местечко у меня на боку, тепло ее дыхания мягко ложилось на мою шею, пальцами другой руки она залезла ко мне между ног. Я чувствовала ее пальцы в своем влагалище, пускала на них соки, насев как можно плотнее. Она прошептала: «Не двигайся», — и я послушно не двигалась, но душа и плоть изнемогали от ее близости. Меня никогда в жизни так не обнимали — сверху донизу — и, разморенная, плывущая в бесконечном облаке удовольствия от ее рук, я погрузилась в сон.