Эльвира- повелительница тьмы- 2

Утром меня разбудили ее сборы. Что-то громко звякнуло на кухне, я открыла глаза и некоторое время созерцала люстру. Потом до меня дошло, что Эльвира у меня дома. Я встала в дверях кухни и созерцала Эльвиру, которая пила кофе и курила в открытое окно. Улыбаясь, она смотрела на меня. Потом затушила сигарету в пепельнице и постучала по своему колену: — Маруся, иди сюда. Я подошла к ней. Она еще раз похлопала по джинсовому колену. — Садись. Я села. Она уткнулась лицом мне в шею, а потом мы поцеловались. Я ощущала вкус кофе Фолджерс (лучшее разбудит вас) и сигарет. У меня перехватило дыхание. Мне хотелось еще, и мы продолжили целоваться. Я трогала ее за пышные шелковистые волосы, за нежную шею, вдыхая ее аромат. Я погладила ее затылок, там, где заканчивались рыжеватые завитки и начиналась тонкая чувствительная кожа – Эльвира простонала мне в губы. Мои руки съехали на ее грудь, поглаживая – а ее руки просто держали меня за талию, и тепло ее ладоней разливалось по моему телу.   — Маруся, — оторвалась она от моих губ и поцеловала плечо. — Маруся, — повторила она, взглянула на часы, шлепнула меня по попе, — мне пора. Она шлепнула меня еще раз:  — Спасибо за кофе. Я вечером заеду. Я согласно кивнула — я буду ждать. Мы еще раз поцеловались, и Эльвира ушла. Я долго лежала на софе в большой комнате и предавалась мечтам. Вспоминая ее утренние поцелуи и какой нежной она была ночью, я трогала свои губы, нюхала свои ладони, пахнущие ею, и причитала про себя, не веря своему счастью. Я переоделась, почистила зубы, поставила на газ ковшик с водой – надо было помыться. Засунула в стиральную машину несколько вещей, разобрала и заправила софу, помыла посуду и позвонила на работу. — Любовь Владимировна, я болею. Я приду только в понедельник. Передайте Михал Янычу. — Хорошо, Мария Александровна. — Я слышала явное недовольство в ее голосе, но мне было наплевать — ведь Эльвира сказала вечером заедет. Предстояло решить, что делать — Митрофанову мне не хотелось больше вмешивать. Родители и бабушка были заняты пахотой на даче, я удачно избегала работы на участке, и на удивление меня никто не дергал: ведь я наконец начала зарабатывать приличные деньги и даже купила себе беспроводный, стоящий совсем уж неприличных денег телефон. Этот телефон являлся в нашем небольшом семействе символом моей расточительности, а мне он казался символом роскоши — в Санта-Барбаре, например, в ресторанах членам семейства Кэпвелл вышколенные официанты всегда учтиво подносили трубку — я завидовала этому комфорту, мало того, что телефон, но еще и болтай из любой точки помещения. В понедельник надо бы выйти на работу, но я откровенно боялась. Боялась Шапочки — он ненормальный. Надо позвонить Михону и сказать, мол, возвращай меня на приемку, а с этими уродами делай что хочешь. Да, пожалуй, так и надо сделать — я опять с удовольствием растянулась на софе и стала думать об Эльвире. Надо порасспросить ее, что имел в виду ее брат, когда рычал на нее «опять за свое». Кто бы мог подумать? Эльвира Михайловна, кто бы мог подумать???  Позвонил телефон: — Алло. — Масюлик, привет, — сказала Симона. — Привет. — Как все прошло? Это ведь она была, Эльвира? — Да. — Симпотная телка, старая только. Ты с ней где вообще познакомилась? Мне не хотелось говорить Симоне правду. — С Катькой на тусу ходили, там все упились, и она была, тоже не очень трезвая. Как-то вот разговорились. — Хорошо разговорились, — хихикнула Симона. Я промолчала. — Так чем вчера занимались? Вы потрахались? — деловито спросила Симона. Я напряглась: — Почему ты спрашиваешь? — Порадоваться за тебя хотела. Ты ведь одна, три года. А ведь могла бы со мной быть. — Я уже была… С тобой. А счас у тебя муж. — Да, муж. Зато я не одна! — с вызовом сказала Симона. — Я знаю, Симона, он тебя любит. — Да, любит… И тут она горячо зашептала в трубку: — А мне бы хотелось с тобой еще раз побыть. Вот еще последний разочек. — Симона, прикалываешься, да? Я не собираюсь… — забеспокоилась я. — Ладно, не сердись. Я пошутила, — заговорила медовым голоском Симона. — Я счастья тебе желаю со ста… с этой девой. — А за это спасибо. И брось свои дурацкие шутки. Я отключила Симону. Лежа на софе, я начала думать об Эльвире. Интересно, с кем она живет, с братом и еще с мамой, что ли? Надо было рационально использовать свой больничный. Может, приготовить еды какой-нибудь, ведь Эльвира сказала, что заедет. Я улыбалась этой мысли: заедет. Интересно, останется ночевать? Или нет? Мне бы хотелось знать наверняка, но сегодня утром я даже и не подумала спросить ее об этом – было так сладко сидеть на ее коленях и целовать ее, чувствуя ее грудь. При воспоминаниях об ее титьках потеплело между ног — она вообще могла просто ничего не делать, даже не раздеваться — а я могла бы даже не трогать себя. И даже не смотреть, а лишь вспоминать: как туго на них натянулся ситец и как они прислонялись к моей спине. Застонав от прилива возбуждения, я все же нашла в себе силы достать дрожжи из морозилки и, налив теплой воды с сахаром, мукой и дрожжами в большую кружку, поставила бродить получившуюся жижу. Еды дома особо не было и, как в недавние голодные времена, обойдемся пирогом с картошкой и луком. Я уже замесила  и поставила тесто, когда опять забренчал мой дверной звонок. Я открыла дверь и увидела Володьку, быстро взглянула на часы. — Привет, Володь. — Привет. Маша, Янычар сказал, что ты болеешь. — Да. Болею. — А что с тобой? — Ничего. Кашель, в груди болит. Володька все стоял у двери, а я не приглашала войти. Мы помолчали. — Я, знаешь, что пришел? Я соскучился. Я молча смотрела на него, тоскуя. Я же думала, что это Эльвира. — А с работы отпустили? — Я Шапочке сказал, что тебя проведать хочу — он и отпустил. Янычар… — Погоди, а Шапочка?.. — А Шапочка счас вместо тебя. Андреич и на приеме, и помогает, а Шапочка выручку собирает. — Мне бы хотелось вернуться на прием, кассиром слишком много ответственности, — пробормотала я. — Вот и Шапочка так говорит. Что тебе лучше на приеме. Я кивнула: — Спасибо, что зашел. Я пойду лягу, слабость какая-то! Еле на ногах стою! — и невежливо захлопнула перед ним дверь. Постояла немного около двери, послушала — он начал спускаться по лестнице. Мне не хотелось видеть его. И надо что-то решать с этим Шапочкой. Я раскатала тесто, выложила его на противень, заполнила его картошкой, сливочным маслом и луком. Сверху положила еще один сочень, защипнула края. Скрутила жгут из газеты и зажгла духовку. Отрегулировала силу пламени. Сунула в духовку пирог. Заварила себе чая и, поглядывая в окно, уселась ждать Эльвиру. Увидев ее вишневую девятку, я радостно побежала к двери. По дороге посмотрелась в зеркало: белая длинная рубашка и вьетнамки. Прямые светлые волосы. Я попыталась придать своему лицу более одухотворенное выражение, по-пугачевски прижав ладони к вискам, но получилась какая-то фигня. Тогда я попыталась взбить прямые пакли — взлетев на секунду, они опять уныло повисли по бокам. Я услышала, как она поднимается по лестнице и открыла дверь. Она тащила сумку наполненную чем-то. Я рванула к ней навстречу и тут же метнулась обратно – сквозняком могло захлопнуть дверь, и потом ищи-свищи ветра в поле. В коридоре она бухнула на пол сумку и сказала: — Оттащи это на кухню. Я там еды купила. Совсем впроголодь живешь. А где твои  родители, кстати? — Счас на даче. А так у бабушки. Редко сюда приезжают. Им там до работы близко. Они хотели бы, чтоб и я переехала, но мне тут до рынка… Всего ничего. Эльвира прошла в ванную. Через секунду она выглянула из-за двери и отдала приказ: — Еще не отнесла? Отнеси на кухню. Вытащи, я не могу чаем и курабье питаться. Мне хоть какое-то мясо нужно. Я выложила на стол четыре банки тушенки "Великая стена", макароны, помидоры, огурцы, три бутылки Пепси-колы и странные волосатые коричневые плоды и тупо замерла. Значит, она останется!.. И еще приедет? Все мои метания с работой, Шапочка и прочее ушли на другой план. Она зашла в кухню, темно рыжие волосы были слегка влажными. — А чем так вкусно пахнет? Пирог. Надо вытащить пирог! — Эльвира, убери все со стола, — попросила я и развила бурную деятельность: выключила газ, бухнула на стол большую доску, на нее положила противень с пирогом, быстро провела по нему куском масла, накрыла пергаментом и полотенцем. — Давай, давай, я умираю с голоду. Так вкусно пахнет. Я с утра только кофе… Пришлось достать из буфета тарелку, отхватить ножом от пирога большой кусок и шмякнуть его на тарелку. — Молоко хочешь? — Да, — не отрывая взгляд от пирога и слегка трогая пальцем зажаристую корочку, ответила Эльвира. Я достала картонный пакет, срезала верхушку, налила ей в кружку, и она, с удовольствием откусывая от горячего пирога, запивала ледяным молоком. — Господи, Маруся. Это так вкусно. Где ты так научилась? — Папа… — очень выдержанно ответила я — капли молока попали на ее шелковую блузку и расплывались себе там — у меня вдруг пересохло в горле, и я быстро плеснула в граненый стакан холодного молока — по роскошным титькам. Блузка была, я внимательно рассмотрела, глубокого бордового цвета, а глаза она подвела черным, и от этого они выделялись и сияли в частоколе темных ресниц, на ногах черные лодочки, и опять, серая юбка... Я не рассмотрела ее, когда она вошла. — Маруся, ты так и не сказала, — она сняла верхний слой и вцепилась крепкими зубами в картошку, — где научилась такие пироги стряпать? — Папа научил, еще в детстве. А потом, когда деньги кончились, так просто шаньги жарила… со сметаной вкусно и сытно. — Ох, ты какая. — Она сидела у стола, прислонившись виском к стене. — Маруся, там в коридоре сумка моя. Принеси, сил нет. — Она скинула лодочки и скрестила ноги в лодыжках. Я принесла. Она вынула белую пачку, спички и с наслаждением закурила. Стряхивая пепел в пепельницу, она спросила: — Говорила с Янычаром своим? — Нет. — А что делать думаешь? — Я не смогу с Шапочкой. Попрошусь у Янычара опять в приемщицы. И Володька говорит, что так лучше. — Кто это? — Ухажер… Неудачливый, — засмеялась я. Но Янычу позвоню завтра. Договорюсь. — Мне надо помыться. Я тут костюм себе домашний привезла. Ты не против, если я останусь? Сердце бухнуло раз, другой, третий, с силой разгоняя кровь — я попыталась индифферентно произнести: — Тогда бачок кипятиться поставь — горячей воды все еще нет. Пока Эльвира плескалась, я быстро помыла посуду. Сложила в буфет тушенку. Переоделась в ночнушку и улеглась ждать… Г о с п о д и ! Она вышла из ванной, придерживая полотенце на груди, и в это время зазвонил телефон. Я ответила и наплевала себе в бороду — Симона. — Алле, Масюлик, — певуче проговорила она в мое ухо.  Я смотрела на Эльвиру, на ее вопросительный взгляд, рубя себя по шее ребром ладони. — Симона, — сказала я, — я счас не могу говорить … — Пришла, значит. — Да. — Ну ладно, не залюбись там. Завтра позвоню, — сказала Симона и положила трубку. — Ага, — сказала я в молчащую трубку и встала с софы навстречу Эльвире. Эльвира притянула меня к себе, полотенце упало на палас, а я, захлебнувшись возбуждением, со стоном восторга воткнулась лицом в ее прохладные титьки.  

***

  Утром Эльвира сказала, что не сможет заехать вечером и что у нее дела. Я расстроилась, но согласно кивнула. Она записала мой номер телефона в потрепанную записную книжку. Записала просто – я подглядела – Маша Белоногова и номер телефона.