Эльвира- повелительница тьмы- 2

— Маша, прости меня. Я не знаю, что на меня нашло. Мне показалось, что я порчу тебе жизнь. — Господи, Эльвира! Что ты говоришь! Взрослая женщина… Я не могу слышать тебя. Я закрыла уши руками и зажмурилась изо всех сил: — Отвали ты, господи! И почувствовала ее нежные губы на своих губах. Она взяла мои ладони, которые я с силой прижимала к ушам, в свои и целовала их. — Машка, ну иди ко мне… Я хрен знает, что подумала. Не знаю. Я испугалась. — Ты хотела посмеяться надо мной? Почему так? — Нет, конечно. Ты что? Я не была уверена, что мне это надо. И я боюсь разрушить твою жизнь. Может, тебе замуж надо. Детей. — Ты совсем дура? Да? Ты приезжаешь ко мне через день ребенка делать, что ли? — зло спросила я. — Да нет, конечно. Прости меня, Манюня. Она присела на краешек табуретки, умильно сложив руки — я еще ее никогда не видела такой. Лицо выражало покорность, кроткий взгляд, опущенные плечи. Я не могла на нее сердиться — вся ее поза и смешила меня, и заставляла обрушить на нее тонны нежности, что я и сделала немедленно.

***

После того случая у нас с Эльвирой все наладилось. А я боялась. Боялась сглазить. Боялась рассказать Катьке. Боялась, что она не придет с работы домой. Боялась, что она передумает. Боялась, что она все еще любит свою бывшую. Боялась, что в один прекрасный день она уйдет. Боялась говорить с ней о своем страхе, так как боялась показаться в ее глазах неуравновешенной истеричкой. Лишь перед Симоной я не скрывала своих страхов. Симона говорила, что глупо бояться заранее, но после такого выкрутаса эта ненормальная может отчебучить все, что угодно.

***

Родителям я рассказала дурацкую сказочку, что Эльвира живет у меня за деньги — типа арендует комнату. Они с удовольствием проглотили этот бред: раз уж непутевая дочь замуж не выходит, пусть хотя бы деньги зарабатывает, да и жиличка серьезная женщина. В общем, жизнь налаживалась. Эльвира понемногу раскрывалась передо мной — даже пригласила меня в ТЮЗ. Как классная, она должна была идти туда с классом, какая-то ерунда в конце учебного года. Мы смотрели Историю любви Эрика Сигала. Стоит ли говорить, что из всего спектакля я запомнила только прочувствованные вопли: «Олли! Джейн!» Как вдруг в конце последнего акта ни к селу, ни к городу включили во всю громкость песню Вояж. «Вояж!вояж!» —надрывались школьники, вскочив со своих мест – я оторопело смотрела то на них, то на спокойно улыбающуюся Эльвиру. После небольшого ожидания в гардеробе мы вышли на улицу. Ученики расходились, громко смеясь и прощаясь с Эльвирой. Пока мы смотрели спектакль, прошел дождь, и мы возвращались пешком ко мне на Первомайскую. Свежо пахло тем особым запахом после дождя, в лужах лопались пузыри, и мне хотелось бросить Эльвиру и помчатся по лужам, как в детстве. А Эльвира рассказывала про свой класс — я аккуратно наступала в лужи подошвами своих туфель, стараясь не намочить ноги. Мы шли под руку — грудь ее касалось моего локтя. Я внимательно слушала Эльвиру — потихоньку наступало окончательное и настоящее лето, без заморозков на почве. По-прежнему я, приходя с работы, готовила нехитрые ужины. Ее «Я устала и принеси мне, пожалуйста, сигареты из прихожей» приводили меня в восторг. Я знала, что после ужина и сигареты она будет брать меня и отдаваться, сколько захочет. Радость в преддверии ночи, радость от ее обожания окрыляли меня — я носилась счастливая и довольная, на поганой работе душа моя пела, и я с радостью помогала и в приемной. Жанка, Танька, Шапочка... Что же я так парилась из-за каких-то тупых идиотов. Шапочка исчез из ИП Центральный и из моей жизни — у Макса оказались влиятельные друзья. Я воспряла духом — ничто не омрачало моего настроения, кроме того досадного страха, что вдруг все закончится. Счастье перло из меня изо всех сил — я чувствовала на себе восхищенный взгляд своей любимой женщины и парила на крыльях любви. В школе начались каникулы, но она должна была еще зачем-то приходить на работу. Я дала ей ключ от своей квартиры, чтобы было удобнее. Она приняла его со странным выражением лица. — Что? Эльвирочка? — Ничего, Машка. Просто иди ко мне. Я с удовольствием прижалась к ее пышной груди — она меня доводила до чертиков. — Боже, Эльвира. Твоя грудь... — бессвязно бормотала я. — Я без ума от нее. От тебя. Ты так пахнешь. Эльвира, прижимая меня за голову, с силой вторила мне: — Машка, подумать только, Машка. Она сжала мои плечи, оторвала от своей груди и внимательно рассматривала мое лицо. В голову полезли дурацкие мысли: угри на носу, прыщик на лбу, волосы опять... — Машка, — повторила она. — Что, Эльвирочка? — ответила я, противясь желанию потрогать прыщик или хотя бы прикрыть его волосами. — Если бы Макс не решил сменить резину именно в Центральном… Я оторвалась от ее груди и с любопытством взглянула на Эльвиру: — Он тебе рассказал, что видел меня, да? Она с улыбкой кивнула. — А ты что? — Я совсем не была против ее откровенности: эта ее закрытость уже просто раздражала. — А я поехала поглядеть и увидела, что наших бьют. — Эльвирочка, — опять прижалась к ней, не находя других слов и отчаянно труся, я сказала ей это. Она уместила подбородок на мою макушку, гладила меня по волосам, прижимая к своей груди за плечи и приговаривала: — Боже, Машка… Какая же ты! — она потерлась подбородком о мои волосы. — Ну, скажи правду. Скажи, что ты потеряла голову тогда, еще в самый первый раз… — Еще бы… Я думала, какая-то мелюзга повстречалась мне по дороге, и вот эту мелюзгу я потом увидела в туалете… Пиздой наружу. Голос ее прервался, то ли от воспоминаний, то ли от того, что моя ладонь легла на ее промежность, вжимаясь в мягкую ткань трусов.

***

В свой законный выходной я пошла в Уральскую книгу. Там же и продавались серьги из уральских самоцветов. Мне хотелось купить Эльвире что-нибудь эдакое – хотя, не знаю откуда, но шикарная шуба и новая машина у нее были. А вот все остальное порядком поношенное. Перед этим мы с Митрофановой договорились прогуляться по Вайнера – обилие киосков, торгующих всяким барахлом, привлекало наше внимание. Мы с ней, как маленькие девочки, тащились от блестящих заколок, пестрых махрушек, ярких сережек. Раньше ни она, ни я не могли позволить себе такие штуки, но сейчас мы кайфовали во всю. Из киосков на все лады звучала музыка того времени — стонотства Тани Булановой, Кар Мен, Наутилус Помпилиус и прочая прочая дребедень. В одном из киосков меня привлек криво пришпиленный рекламный плакатик – на нем была изображена девушка в кружевном белье и подпись «Chantelle». Случайно я знала, что означает это слово. Я просунула голову в киоск — толстая продавщица начала раскладывать передо мной шелковые кружевные трусы и лифчики невиданной красоты. Я вытащила голову, коротко крикнула «Катька» и просунула ее обратно. Тыкнув пальцем в понравившиеся экземпляры, я купила две пары трусов — себе и Эльвире. С лифчиком обстояло сложнее. Себе я решила не покупать такую красоту, а вот Эльвире было бы самое то. Катька терпиливо ждала, пока я не упихну в сумку красоту. Она сначала тоже хотела купить, но передумала. Странный дядька подошел к нам с вопросом: «Девчонки, не хотите подзаработать?» – мы хором послали его. Я Катьке показала то место, где зимой пыталась торговать зажигалками. Катька сначала смеялась, а потом вдруг выдала: — Маш, а как ты думаешь? Я боюсь рожать. Я умру от боли. И Серега еще. Там же будет все разорвано. Я попыталась успокоить ее: – Ну, женщины живут же как-то с этим. Может, тебе рожавших поспрашивать? Я понятия не имею. — Представляешь, как они живут? Как они писают, если у них там все порвано? — Господи, Катька, я не знаю. Живут же как-то. У моей мамы, например, никогда не было проблем — ссала нормально, хотя говорит, что меня три дня рожала. Катька побледнела: — Это как три дня? У нее там не разорвалось? Я пожала плечами. Катька все не успокаивалась, рассуждая. — Может, надо в женской консультации спросить. Я никогда не видела пезды рожавших женщин, — честно сообщила я. Катька замерла, но тут же отмерла, захохотав: — Белоногова, скажешь тоже. Можно подумать, ты у нерожавших пезды видела. — А вот и видела! — с вызовом сказала я Катьке и, поймав ее изумленный взгляд, сочла нужным пояснить: — У себя. В зеркало. Я рассматривала свою пизду, конечно, чтобы понять, что видит Симона, и сделать ее еще более привлекательной, в смысле побрить, а потом и Эльвира, но рассказать Катьке я боялась. И, уж конечно, не про Эльвиру, бывшую нашу математичку. Катька же покраснела: — Я никогда… — И прервалась. — Тогда посмотри, — и еле удержалась, чтобы ехидно не добавить «пока не разорвало». Я старалась не думать об этом. В Уральской книге я выбрала серьги из яшмы, в простой оправе из нержавейки. Их упаковали в милую перламутровую пластмассовую коробочку. — Если тебе не нужна — мне подаришь, — сунулась сразу Катька. — Конечно, — не моргнув глазом, соврала я. Оставив Катьку, я села на трамвай, вышла у Цирка. Там я ждала своего трамвая, бесцельно глазея по сторонам, как вдруг увидела знакомую машину. Я хотела подойти, но увидела, что со стороны пассажира вышел мужик — волосы перец с солью, грустные глаза. Пузиком и носом он напоминал какого-то актера из какой-то позабытой комедии, тот еще говорил с грузинским акцентом. Он открыл дверцу со стороны водителя, подал руку и помог выйти Эльвире — Эльвира встала рядом с ним — красавица и чудовище. С волосами, блестящими на солнце, в темных пижонских очках она смотрелась как кинозвезда, наверное, поэтому он торопливо обнял ее за талию и победно окинул взглядом немногочисленных прохожих. Бог ты мой, как же звали того актера-грузина… Ну же. Они вдруг поцеловались. Он обнял ее покрепче, прижал за талию к себе — она что-то ему сказала, он провел пальцами по ее щеке, взял за руку, прижал ее пальцы к своим губам — я содрогнулась. Этими пальцами она дотрагивалась до меня, до моих самых сокровенных мест, вызывая во мне нечеловеческую страсть, о которой я и не подозревала. По сравнению с ней, Симона казалась серым, неприметным эпизодом. У меня зашумело в ушах. Стало тяжело дышать. Ах, так!.. тихо и яростно проговаривала я себе под нос. Ах, так! Я села в подошедший трамвай. Ах, так! Повторяла я, глядя в окно на оставшуюся стоять парочку. Ах, так! Ах, так! Ах, так! Повторяла я как заведенная. Я не помню, как добралась до дома, как швырнула об стену какие-то свертки. Ах, так! … Зазвонил телефон… Эльвира сообщила, что она чуть- чуть опоздает. Что это за старый жирный кабан – меня затошнило, но я взяла себя в руки. Не будет ей праздника! Пусть, пусть скажет сама! Я не сойду с ума… Я выдержу. Память услужливо подсунула другое воспоминание: мы с Симоной проснулись после бурной ночи, и тогда она мне заявила, что нам нужно расстаться, потому что она чувствует, что она мне надоела. Что я не забочусь об ее удовольствии, как раньше. И вообще, я не такая красивая, не такая умная, вот есть умнее, лучше, красивее. «Ты не единственная», — вот, что я услышала во всех ее этих поспешных объяснениях. Эльвире я не дам шанса. Она не посмеет мне сказать и даже подумать на секунду, что я не единственная. Когда Эльвира вошла в дверь, я учтиво стояла рядом, сжимая воображаемые кулаки и мысленно повторяя про себя: «Ах, так!»