Саммертайм Сэднесс

Уральско-сибирская ветка тура здорово его выматывает. Сказать, что Арсений задолбался — ничего не сказать. В стране назревает очередной кризис, партнеры в тревоге, основная часть аудитории вообще в шоке от незнания, что будет дальше, и Арсений выступает уже не мотиватором и презентером, а чуть ли не психотерапевтом, стараясь успокоить и обнадежить каждого.   И так весь июнь.   Антона назначают его напарником по всем командировкам, поскольку он сейчас ключевой менеджер по работе с регионом, и это дар Богов, не иначе. Если бы не он, то эти американские горки “перелёт-мероприятие-ужин с партнерами-перелёт” Арсений бы разнёс к чертовой бабушке еще в первом же городе. Как в фильме-катастрофе бы разнёс, с фейерверками и эпичным взрывом в конце.   Но Антон все время “прячет от него детонатор”, предупреждая опасные моменты заранее, и Арсений в качестве благодарности спасает его в ответ. Короче говоря, оказывается, что они вдвоем — отличная команда.   Там, где Антон теряется на переговорах, Арсению хватает пары минут, чтобы вернуть правильный баланс сил. Он умеет управлять динамикой живой аудитории в сотню человек, так что парочка нагловатых закупщиков в крохотной переговорке очередного отеля — даже слишком легкая цель.   А когда вымотанный после основного пятичасового мероприятия он выползает из конференц-зала, Антон берет на себя все скучные и требующие внимания дела, позволяя тому молчать весь вечер, собирая мысли в кучу, и не заботиться об отчетных документах, такси или нужном гейте в аэропорту.   Антон даже заваривает ему термос с бодрящим пуэром, вспомнив откуда-то, что кофе вреден для голоса. Арсений в ответ на вечернем ужине с большими Красноярскими боссами легонько кадрит гендира, чтобы тот с большей охотой пошел на уступки при обсуждении нового контракта. Антон потом по дороге в отель его благодарит и смущенно бормочет, что это было совершенно необязательно.   В общем, в очередную июньскую ветку их рабочего тура Арсений собирается даже с некоторым удовольствием, потому что делить на двоих обязанности оказывается куда легче, чем тащить все в одиночку.   Тренинг в Челябинске проходит без проблем и даже не оставляет после себя сильной опустошенности — так, легкую усталость. Он даже самостоятельно забирает документы в отеле и выходит ждать Антона у входа.   Тот подъезжает через пару минут.   — Из нормальных была только Ауди, — недовольно говорит он, помогая Арсению закинуть вещи в арендованную тачку.   Еще один пунктик в список золотого напарника — тот сразу внес в смету автотранспорт, даже не заикаясь о перемещениях между городами на поезде или автобусе. Садясь в машину, Арсений замечает, что тот еще и кондиционер сразу врубил на полную, ну какой же хороший, не золото даже — а настоящий алмаз.   — Ауди норм. А долго нам до Тюмени? — он располагается удобнее, отодвигая кресло назад.   Даже есть силы на диалог, удивительно.   — Успеешь от меня устать, — усмехается Антон, забивая адрес в навигатор, — часов пять — по картам, по факту —  скорее всего, шесть. К восьми-девяти вечера приедем.   — Скорее ты от меня устанешь, когда я буду проситься каждый час остановиться за кофе, — почти извиняющимся тоном отвечает Арсений.   — Мы не торопимся, — машет он рукой, — можем хоть на каждой заправке хот-доги дегустировать.   Иногда кажется, что Антон делает для него в этом туре слишком много. Даже подозрительно много. Они действительно не торопятся, степенно пробираясь по уже собирающимся вечерним Челябинским пробкам через весь город. Негромко звучит какое-то нейтральное радио, кондей пашет на максимум, выгоняя из салона типичную для региона летнюю жару, и арсеньевское тело наконец расслабляется, поняв, что работа на сегодня окончена.   — Похоже на Екатеринбург, — бормочет он, разглядывая улицы, — тоже точечная застройка.   — Но как будто бы меньше зелени. Хотя я вот замечаю, что куда бы ни поехал, везде есть одинаковые районы, так что, по сути, все города похожи.   — Все счастливые семьи похожи друг на друга, — нараспев цитирует Арсений, задумавшись.   Антон косится на него странно, но ничего не говорит.   ***   Чем дальше они отдаляются от города, тем меньше по дороге попадается населенных пунктов и жилых построек, трасса пустеет, и только редкие встречные машины заставляют Антона, вставшего на крейсерские сто десять километров в час, сбрасывать скорость.   Арсения баюкает тишина.   За окнами пролетают поля и перелески, и снова поля, и снова какие-то перелески, перемежающиеся едва поросшими кустарниками холмами. И яркое небо, без единого облачка.   Оттенки зеленого успокаивают, ровный ход машины заставляет расслабленно качаться на сидении. У всего есть какой-то ритм, который не нарушает ни одна лишняя мысль.   Антон молчит, молчит радио, молчит и телефон, так и не сумевший поймать связь.   “Да и слава Богу”, — выдыхает Арсений.   Сейчас даже радостно вот так вот затеряться между двумя сибирскими городами — черт знает где, хотя и определенно понятно, с кем. Как в старые добрые, когда ездить можно было просто так, а не по работе.   Арсений прислоняется лбом к прохладному стеклу. Оно не слишком приятно вибрирует, но это даже хорошо, потому что — заземляет.   В освободившуюся от будничных забот пустую голову начинает ползти туман густой и тягучей тоски, и, если бы не это стекло, напоминающее о том, где вообще сейчас находится реальность, он бы совсем уплыл вслед за этим туманом.   Еще и снова это ощущение “шепота леса”, чтоб его! Хотя, прислушавшись к себе, Арсений отмечает, что сейчас оно удивительно мягкое, теплое, не такое злое, как обычно.   Собственно, лес за окном имеется, такой, как положено. Летний, светлый, с красивыми дорожками, покрытыми колючим игольником, с выступающими корнями, наверняка пахнущий терпкой хвоей и ненавязчиво совсем — цветами. И шуршание крон где-то наверху, и звук своих шагов, когда идешь не спеша, зная, что там, на поляне —  тебя уже ждут, там музыка, шашлыки, там люди, там…   И лес “шепчет”, он зовет, он никогда не прекращает звать.   Арсению вдруг хочется плакать от того, что он больше не считает себя достойным этого леса, этого прекрасного времени, этих золотых сосен. В нем слишком много черной тоски.   — Как-то же я с этим справлялся раньше, — неожиданно выдыхает он вслух, и почти испуганно осекаясь, оглядывается на Антона, — э-э, в смысле…   — Накатило? — в Антоновом голосе снова нет ни осуждения, ни издевки, ни той искусственной участливости, которую обычно выдают из себя вежливые арсеньевские знакомые.   В его голосе нет ничего…  неправильного. И поэтому очень хочется этому голосу доверять.   — Накатило, — соглашается Арсений, — просто знаешь…   Он собирается с мыслями.   — Не знаю, но понять попробую, — Антон смотрит на дорогу, сжимая пальцы на руле, будто бы это именно рулю сейчас не по себе, и он хочет его этим жестом поддержать.   Обнять.   Эта мысль почему-то сбивает Арсения с толку, и он долго молчит, так и не сумев разобраться, с чего именно начинать, с тусовочного прошлого? Со странных ассоциаций с зовом джунглей, с его тупой летней тоски? С идиота бывшего?   Антон молчит, поняв, скорее всего, что объяснений не последует. Предусмотрительно сбросив скорость, он осторожно тыкает что-то в телефоне, закрепленном в держателе.   — Навигатор все равно не поможет, мы посреди нигде, — легко усмехается он, — я сейчас включу свой скачанный плейлист, это тебя так разочарует, что вся твоя печаль улетучится, отвечаю.   — Скажешь, у тебя плохой вкус? — бесцветно откликается Арсений.   — Совершенно ужасный.   Антон, конечно, лукавит.   Каждая вторая песня оказывается знакомой, а плейлист практически однородным, без резких переходов по стилю и громкости. Внимание с удовольствием уползает в басы и смыслы, в инструментальные дебри, и Арсений сам не замечает, как тихонько подпевает словам, хотя обычно так никогда не делает, предпочитая петь последнее время только для рабочей коммуникации.   Но он поет, а через минут десять к нему присоединяется и Антон тоже, и на удивление не просто попадает в ноты, а оказывается еще и обладателем весьма приятного голоса. Наверняка занимается.   — Мистер региональный менеджер, а вы темная лошадка, как я погляжу, — изумляется Арсений, но тот в ответ даже не смущается, — почему никогда не был с нами в караоке?   — Я был, — признается он, — но я дожидаюсь момента, мистер бизнес-тренер, — он хитро косится на Арсения, — когда все напьются и не смогут заметить, что я пою. Ты же знаешь наших… Потом бухгалтерия от меня не отстанет, и исполнять мне для них хрень какую-нибудь до конца своих дней. Так что это секрет.   — Я сохраню его в тайне, — преувеличено драматично отвечает Арсений, и решает вдруг обменять секрет на секрет, — а я вот петь не очень умею, но зато пишу музыку.   — Однако.   — Ну, писал. Раньше.   Антон смотрит на него, коротко отвлекаясь от дороги, в беззвучной просьбе продолжать, и это немного волнительно.   — Да ничего особенного, — отнекивается Арсений и вдруг ловит себя на том, что, кажется, кокетничает, — просто для себя, баловался.   — Врёшь поди, — Антон видит его насквозь, — чтобы ты — и творил в стол?   — Ты меня не знаешь, — неизвестно откуда взявшееся смущение поднимается куда-то к горлу.   Антон смотрит на дорогу и улыбается. Какого черта он улыбается?   — Ладно, ладно! — сдается он. — Может быть, и выкладывал. Пару раз.   — А та музыка на корпоративе на двадцатилетие конторы, это…   — Так, включай давай, что там у тебя за плейлист, — ворчит Арсений, перебивая этого хихикающего невозможного наглеца.   И радуется, что они слушают Антонов плейлист, а не арсеньевский, потому что там музыка его сочинения — точно есть. Вместе со старыми подборками из того времени, когда Арсению было хорошо.   Но и сейчас, кстати, тоже вполне неплохо.   Они выбирают в плейлисте песню, которую знают оба, и сперва скромно шевелят губами вместе с текстом. Потом Антон поднимает громкость и начинает качать головой в такт, а через пару треков они уже вовсю горланят что-то очень тупое, но абсолютно не грузящее мозг, и Арсений, забывшись, даже пританцовывает прямо на сидении.   Кажется, он когда-то так уже делал. Только колени на джинсах были дырявыми, вырез на майке побольше и волосы покороче. И за рулем был кто-то из студенческо-фестивального прошлого, в кого он, кажется, даже был влюблен, только петь тот парень совсем не умел.   А с поющим Антоном этот танцевальный перфоманс получает такую нужную сейчас болеющему арсеньевскому сердцу поддержку, что тот внезапно себя полностью отпускает.   Дальше в плейлисте внезапно обнаруживается Лазарев, и Антон было смущается, собираясь переключить, но Арсений вовремя ловит его за запястье и даже не считает нужным дернуться от случайного прикосновения — так все сейчас хорошо.   — Оставь, пожалуйста.   Ему сейчас абсолютно пофиг, что можно было бы подумать про его музыкальный вкус, потому что этот “Снег в океане” вписывается в настроение на двести процентов, и пусть все идут нахер, кто будет против.   Но Антон совершенно не против, он даже знает весь текст наизусть.   Арсений плывет вместе с этим снегом в этот океан, в это синее-пресинее небо за лобовым стеклом, пока они мчатся по пустой трассе, стрелой разрезающей поля и лесные массивы, и тот самый “лес” оказывается везде.   И в ушах — уже не шепотом, а радостным криком, и за окнами, и даже фантомно — прямо во вдохах с нотами хвои, и Арсений не удивится совпадению, если окажется, что это какой-нибудь Антонов парфюм так звучит. Слишком их много, этих совпадений, чтобы удивляться еще одному.   Они сейчас даже танцуют одинаково, подпрыгивая на сидениях, и черт знает почему, но Арсению так хорошо, будто в него снова вселился тот старый Арсений, очень живой и счастливый, с дырками на коленях и мамонтовым “зубом” на шее; с глазами, полными любви к жизни, к дорогим ему людям, к музыке, вылетающей из-под пальцев и бегущей по грифу старенькой гитары на фоне яркого костра на берегу.   И сам Антон вдруг ощущается не то братом, не то его двойником из зазеркалья, каким-нибудь Йинесра-ем — то есть Арсением наоборот.   Казалось бы, просто едут и орут, а сколько в этом счастья!   Он достает свои темные очки, надевает их сначала на нос, потом на голову, потом поет в них, как в микрофон, цепляет себе на колено, а потом почти что на Антона, но тот просто достает свои, не отвлекаясь от дороги ни на секунду.   В этом не-смотрении друг на друга тоже есть что-то объединяющее — они будто бы выступают сейчас, как музыкальная группа, перед лентой дороги вместо аудитории, и пунктир разделительной разметки исчезает под капотом, пульсируя, как бит.   Арсений снова играется с реальностью, как ребенок, находя что-то красивое буквально в каждой минуте, и его просто разрывает внутри от того, как долго он ждал, как давно хотел, но никак не мог себе этого разрешить.   И что теперь делать? Словно в меме — плакать? Смеяться?..   — Давай остановимся, — просит он, и Антон согласно кивает, бормоча машинально что-то из Мьюз.   ***   Они сворачивают с шоссе на неприметную дорожку, судя по указателям, ведущую в какой-то санаторий, наверняка очередной “Сосновый бор”.   Антон тормозит метров через двести посреди действительно сосновых деревьев в небольшом кармане.   Они выходят из машины, и Арсений, потягиваясь, совершает ошибку — вдыхает полной грудью, и его тут же ведет от одуряющего кислорода, от того самого запаха. Хвоя, цветы, теплая свежесть, которая появляется только в июле и полностью исчезает к августу. Поэтому она так ценна.   “Все-таки плакать,” — думает Арсений, задрав голову вверх, на кроны деревьев и понимая вдруг, что бесполезно бороться с этой чертовой тоской, раз она у него есть.   Бесполезно ее гасить, убирать, бесполезно ругать и осуждать себя. Тоска ведь тоже — для чего-то нужна. А еще Арсений, хоть и крутой бизнес-тренер, а все-таки не железный. Он не сталь, он — усталь.   Антон закуривает и удивленно косится, когда Арсений уверенно тянется за пачкой.   — Ты же не куришь.   Тот просто поднимает на него взгляд, почти ощущая уже, что глаза начинают неиронично намокать. Какой же чудовищный у него уровень доверия к Антону, что при нем даже реветь не кажется зашкварным.   — А вот и снег в океане, — не отводя взгляда, понимающе хмыкает Антон, протягивая ему зажигалку.   Арсений крутит в пальцах сигарету.   — Думаешь, я псих?   — С чего бы это, — он присаживается рядом на капот, — я думаю, ты грустишь, и этому есть причина, до которой мне дела быть не должно.   Арсений смотрит задумчиво на узор из шишек и старых сосновых иголочек, и думает, что кроме Антона, никому до него дела и нет.   — Но я хорошо к тебе отношусь, Арс.   Имя прокатывается в ушах треском высоких сосен на сильном ветру. “Арс”, — машинально повторяет про себя Арсений, отмечая, что звучит это очень хорошо. Как лес, только Арс.   — Поэтому мне есть дело. И ты меня извини, конечно, — он вкрадчиво заглядывает в глаза, — но ты не думал до психолога дойти?   — Вероятно, стоило бы, — вздыхает Арсений и, помедлив, соглашается, — да. Точно дойду. Я в порядке, честно говоря, ничего особо не случилось, просто… грусть.   Антон кивает.   — Значит, будем грустить твою грусть.   — Это как?   — Как сиреневая прививка.   — Она, кстати, сработала, — вспоминает Арсений тот эпизод в парке.   Антон только усмехается, бормоча что-то в духе “я знаю”, и уходит к водительскому сиденью, выдохнув длинной струей в сторону дым.   Арсений тоже закуривает, забирается полностью на капот, и, выпустив из себя первую затяжку, откидывается спиной прямо на нагретый солнцем металл, раскинув руки в стороны.   И в этот момент Антон, чертов волшебник с эмпатией уровня Бог, включает ту саму песню Ланы Дель Рей, наверняка оставив дверь машины открытой, чтобы было лучше слышно. Хотя на такой громкости звук пробился бы не только через двери — через бетонные стены бы прошел.   “Kiss me hard before you go, summertime sadness…”   — Пойдет? — спрашивает Антон, подходя к лежащему на капоте Арсению и забирая из его раскрытых пальцев зажигалку, не касаясь кожи.   А Арсению, размотавшемуся с первых же нот, вдруг хочется, чтобы он коснулся, и тогда мир перестал бы быть таким нереальным, нечеловеческим. Тогда бы его заземлило. А может, он этого хочет еще по какой-нибудь причине, но голова сейчас не особо соображает, потому что на бедный мозг давит “лес” со всех сторон.   — Пиздец, — Арсений только это и может сказать.   — Двигайся.   Он отползает вбок, неудобно, криво, как-то наверняка не очень красиво, но сейчас пофиг даже на задравшуюся сбоку футболку, на вероятную пыль и грязь, и вообще — на все.   Антон ложится рядом.   “I got that summertime, summertime sadness…”   Музыка захватывает, небо обрушивается сверху своей пронзительной лазурью, и чувства внутри играют, как большой оркестр, путаясь друг с другом. Тепло машины, усталость тела, резь в глазах и горечь на языке от вишневой сигареты — все соединяется в одном маленьком человечишке Арсении, и его, наконец, отпускает.   По телу разливается необъяснимое тепло, и Арсений думает, какой же он придурочный идиот.   Реально — придурочный идиот, идиотский дурак и дурацкий придурок, и дальше по кругу, без конца и начала.   Как он мог держать себя так далеко от этого неба, как ему в голову вообще пришло, что он не достоин больше быть счастливым, недостоин быть по-настоящему живым? Зачем он заставил себя существовать вот так, чтобы ни леса, ни неба, ни выездов на природу с друзьями, которые все еще регулярно его зовут, беспокоятся. И гитара стоит в углу одиноко.   Как его любимая работа превратилась в опустошающую рутину? Когда в последний раз он с таким удовольствием танцевал и пел, не считая сегодняшнего, а главное — почему?   Антон выдыхает рядом дым прямой стрелой вверх, и Арсений вспоминает, что тоже вроде бы курил, но сигарета сама с этим справилась, потухнув где-то около фильтра.   “Summertime sadness…”   Песня подходит к кульминации, Арсений залипает на небо.   “Нельзя так больше”, — говорит он себе.   Нельзя больше быть таким мертвым. Он же живой, лежит тут, и Антон тоже — живой, настоящий, и тоже тут. А больше мысли и не придумываются, весь мир сужается до одной этой точки, схлопывается, как перед ядерным взрывом.   А потом Антон касается пальцами его ладони.   Должно быть, совершенно случайно, просто небрежно расположив руку, но костяшки их мизинцев соприкасаются на секунду, и Арсения прошибает, как электричеством.   Насквозь.   Слезы накатывают и текут, текут из глаз, и уже не прикинуться, что это просто пылинки попали или аллергия на что-то, и Арсений глубоко вздыхает, но, слава Богу, не всхлипывает, а то было бы совсем неловко. Хотя с таким всепринимающим Антоном, кажется, и прорыдаться было бы можно.   Он лежит и дышит, глядя в заплывающее влагой голубое небо, а небо смотрит на него в ответ.   Антон, кажется, тоже на него смотрит, но Арсений боится поворачивать голову, и только и может, что схватиться рукой за его руку.   “Просто побудь со мной”, — думает он и размазывается еще сильнее, когда длинные пальцы в ответ мягко обхватывают его ладонь.   Так они и лежат, и долгие вдохи-выдохи сменяются такими же, и веки уже печёт от этой небесной лазури, даже кажется, закрой их — а цвет будет стоять перед глазами все равно.   Когда песня заканчивается, Антон уходит, чтобы сделать звук потише.   — Ну? — протягивает он из ниоткуда взявшуюся бутылку с водой.   — Не знаю, что на меня нашло, — начинает Арсений оправдываться.   — Похоже на кризис, — машет рукой Антон, — полегче?   — Угу, — кивает Арсений, с удовольствием отмечая, что тоски и правда больше нет, — спасибо, что…   — Как мог, — улыбается Антон, — я не знаю другого способа справиться.   Арсений все-таки забирает воду и делает глоток.   — Полежать под музыку?   — Погрустить еще сильнее.   — Клин клином? Тот самый.   Антон тихонько улыбается, одними глазами.   — А если страшно? — Арсений постепенно приходит в себя, отряхивается, пытается привести в порядок прическу.   — Тогда нужно испугаться еще сильнее, — усмехается Антон и смотрит на него как-то совсем по-другому, изучающе, что ли, — но ты вроде грустил, а не боялся.   — Теперь я боюсь, что ты сдашь меня нашим, — Арсений пытается шутить, чтобы разрядить как-то обстановку, кивает на машину, и они садятся обратно, — скажешь всем, что я плакса и нытик.   Антон пристегивается, хмыкнув коротко, и заводит двигатель.   — Тогда ты тоже меня сдашь. Скажешь, что у меня в плейлисте только Лазарев и всякая гейская музыка.   — Чего это сразу гейская? — машинально подкидывается Арсений. — И с чего это вдруг стало плохим. У меня, между прочим, такая же…   Он вдруг осекается, и они смотрят друг на друга пару секунд со странными лицами, пока вдруг у Антона не ползут морщинки в уголках глаз, а за ними и щеки куда-то наверх, и, пытающийся удержать улыбку, он смыкает губы плотно-плотно, но ничего у него не получается.   Арсения разрывает первым, Антон запрокидывает голову и хохочет тоже, и в целом не очень ясно, по какой конкретно причине они ржут, но через этот смех окончательно уходит все напряжение.   И тоска.   ***   Спустя еще десять дней и два города последняя ветка тура, наконец, заканчивается, и они возвращаются домой. Больше никаких командировок до самого октября.   В самолете их сажают на разные ряды, и Арсений, вместо того, чтобы спать, как он обычно делает, сидит и пялится на Антонову макушку уже минут сорок. Столько, сколько и прошло с момента взлета.   Кто бы мог подумать, что они так сблизятся за этот месяц, и особенно — за последние пару недель.   Антон теперь, похоже, его новый друг. У Арсения вообще теперь все новое: вместо черных футболок — целых пять ярких, разноцветных, которые он купил в Тюмени на следующий же день после приезда.   А вместо унылого инструментала, собранного ядекс-музыкой, у него теперь классный плейлист, собственно, Антонов, под который они танцевали в машине, и даже новая (о боже мой!) заставка на телефоне.   Эта фотография тоже была сделана там, на волшебной трассе Челябинск — Тюмень, которая, похоже, виновата в самом главном “новом” в его жизни — в новом Арсении, начинающем потихонечку жить.   Поглядывая на светлую макушку в трех рядах впереди, он машинально тыкает кнопку разблокировки на телефоне туда-сюда, поглядывая на заставку.   Они мчали по безлюдной трассе, и уже спускался закат, когда Арсений удачно поймал этот кадр: рука Антона на руле, небо в розовых облаках, полоска темного леса и блик заходящего солнца, отражающийся от серебристого капота, на котором они лежали всего каких-то пару часов назад.   Арсений всю оставшуюся поездку фоткал все подряд на полном ходу, наслаждаясь тем, что просто может это делать. Что на телефоне есть память, что сейчас не надо быть сильным, взрослым, решительным и серьезным — можно быть в том самом “лесу”, при этом даже не находясь в нем физически.   Хотя, может быть, все наоборот, и это “лес” находится в Арсении? Всегда находился?   Пока он размышлял, Антон говорил что-то про то, что у любви нет ни возраста, ни сезона, и что тоска может быть светлой, а даже если и нет — ничего страшного, можно принимать ее любой.   А Арсений слушал вполуха, потому что фоткал и офигевал, а потом снова фоткал и снова офигевал, едва поспевая за ним, хотя мысли Антона были важные и правильные — и про принятие, которого всегда так не хватает, и про любовь какую-то здоровую и взрослую, и про ценность момента.   А у Арсения просто кружилась от всего голова. Впервые за долгое время он наконец чувствовал себя хо-ро-шо.   — Я это надолго запомню, — сказал он тогда Антону, — кажется, навсегда.   Тот многозначительно кивнул, глядя куда-то вдаль, где трасса петляла по низким пологим холмам.   — У меня дома есть шкатулка со всякой ерундой из поездок, — улыбнувшись, признался Антон, — браслеты-проходки, камушки, даже билеты. Уже не про все помню, но знаю, что каждая мелочь важна.   — У меня тоже! — Арсений развернулся к нему рывком, слишком резко, но он весь был как на иголках, заведенный и шальной. — И коллекция ракушек с морей! Вообще, кажется, я даже с фестивалей что-то тащил.   — А расскажешь? — заинтересованно спросил Антон. — Я ни разу не был на фестивале. Это что-то про хиппи? Ты — хиппи, да?   — Как это ни разу не был? Да ты гонишь! — удивился Арсений.   Он еще долго взахлеб рассказывал про сходки и фестивали, про опен-эйры в подмосковных лесах, радостный и открытый, и это даже немного смущало. А еще наверняка бросалось в глаза Антону, когда их взгляды пересекались. Но тот только улыбался, мечтательно щурясь на закат.   “Как же было хорошо, — думает теперь Арсений, разглядывая в самолете эту макушку через три ряда впереди, — и как же хорошо сейчас”.   Он прячет квиточек от билета на самолет под чехол телефона, чтобы всегда носить его с собой, как сокровище. Как мелочь, привезенную с самого лучшего фестиваля, которая совсем-совсем не мелочь уже.   И совершенно не хочется, чтобы этот восхитительный июнь заканчивался.   Пусть проходит сэднесс, но не саммертайм.   ***