Саммертайм Сэднесс

Когда Арсений думал, что Антону не очень идут костюмы, он здорово ошибался. Ужасно, преступно сильно ошибался.   На летнем корпоративе по случаю дня рождения компании неутомимый отдел кадров замутил тематическую вечеринку, и в этом году тема — казино.   Начальство даже согласовало празднование в загородном гольф-клубе, хотя никто кроме этого самого начальства наверняка в гольф не играл ни разу вообще. Даже Арсений, хотя не единожды получал такие приглашения.   Атмосферу создали шикарно: игровые столы, как в настоящем казино, бесплатные фишки, на которые можно купить билеты для розыгрыша призов, вечерние платья у женщин, костюмы у мужчин. И галстук-бабочка, охренительно идущий Антону.   Мероприятие проходит в огромном ресторане с террасой и видом на идеально ухоженные зеленые лужайки, плавными изгибами рельефа уходящие в горизонт. Полей для гольфа здесь несколько гектаров, кажется, и Арсений бы с удовольствием променял скучный ужин и не менее скучное афтепати на прогулку на смешной машинке по этим зеленым холмам.   Есть только одна причина, по которой он все еще никуда не уехал, хотя гольф-кар уже успел раздобыть. И на этой причине отлично сидит костюм.   Здесь вся толпа в костюмах, конечно, но на красивого Антона хочется смотреть, не отрываясь, как будто бы глаза сами прилипают к его фигуре и не хотят больше видеть ничего другого.   Арсений стоит на веранде, наслаждаясь вечерней прохладой и подглядывая за коллегами в зале через распахнутые двери — и главный объект наблюдений сейчас увлечен беседой с кем-то из топов в дальнем конце.   Ужин уже закончился, зону танцпола оккупировала бухгалтерия, и настало самое время вести деловые разговоры в неделовой обстановке. Арсений про себя хихикает: гольф-клуб, виски, черные пиджаки, казино. Ну просто сериал какой-то.   Антон держится просто великолепно. Улыбается, плавно жестикулирует рукой с зажатым в пальцах стаканом, небрежно поправляет отросшие уже волосы. Переступает с ноги на ногу, и Арсений залипает на острую коленку, обрисованную черной тканью, на стройные бедра, на плечи, на “бабочку”, которую ужасно хочется с него снять. Только для того, чтобы утащить в свою сокровищницу, конечно.    Красивый, очень красивый.   После возвращения Антона из отпуска они общаются еще больше, чем раньше, и Арсению все сложнее не показывать своей влюбленности, хотя он так палится, что тот наверняка уже все понял. Или это у Арсения просто паранойя.   Будто почувствовав, что за ним наблюдают, Антон оглядывает зал, смотрит поверх голов, будто ищет кого-то, и, заметив Арсения на веранде, кивает ему.   Быстро распрощавшись с собеседниками, он идет через толпу напрямик, и с каждым шагом на Арсения накатывает привычное уже ощущение, заставляющее вжиматься в перила и следить за дыханием.   Антон влияет на него, вызывая внутри какой-то микс из наивной неловкости и нешуточного влечения. В таком состоянии он существует уже пару недель, и каждый раз, когда они оказываются в одном помещении, все только усиливается.   — Наконец-то, — Антон вздыхает и опирается на перила рядом, как-то чересчур близко подойдя.   Арсений, сделав над собой усилие, вежливо отодвигает локоть, чтобы не касаться его так плотно, хотя это совершенно противоположно тому, что хочется сделать.   — Как тебе удалось отвязаться?   — Сказал, что меня ждут, — улыбается Антон, глядя ему в глаза.   Это продолжается уже тоже больше недели — вот такие вот взгляды со смешинками; задерживающиеся чуть дольше, чем необходимо, рукопожатия и ощущение двойственности вообще всех разговоров, которые они ведут.   Невыносимо.   Впрочем, Арсений тоже на Антона влияет по-особенному, чем пользуется и сейчас, чтобы не показывать, как сильно его плавит. Лучшая защита — нападение, так ведь?   Кончиками пальцев он касается его ладони, всего на пару секунд накрывая ее сверху, и Антон предсказуемо вздрагивает.   — И это правда, тебя ждут. Смотри, что я украл.   Он двигается ближе, развернувшись тоже спиной к ресторану, чтобы скрыться от возможных любопытных глаз, и прижимается вплотную плечом к плечу, наслаждаясь тем, как у Антона напрягается сразу все лицо. Каждый раз так происходит, когда Арсений его касается.   “А нечего со мной флиртовать, я ведь и ответить могу”, — хихикает он про себя, но вслух говорит:   — В этот раз я за рулем. Прокатимся?   На его ладони лежат ключи от гольф-кара.   — До Тюмени? — усмехается Антон.   Он сейчас совсем рядом, он — и его чертова улыбка, так что Арсению требуется вся сила воли мира, чтобы не стрельнуть глазами по классической траектории глаза-губы-глаза. Вместо этого он приказывает взгляду не смещаться ни на миллиметр от Антонова и чуть подается вперед.   — Хоть до луны, — шепчет он.   А вот Антон уже не так силен, и Арсений почти ощущает его дернувшийся вниз к губам взгляд и самодовольно улыбается. Потому что нечего тут флиртовать.   Залпом они опрокидывают в себя остатки своих напитков и сбегают с веранды, оставляя стаканы одиноко стоять на перилах.   ***   — Арсень Сергеич, — начинает Антон, хитро щурясь, когда они забираются в маленькую машинку, рассчитанную и так всего на двоих, и уж точно не на таких высоких, — а, Арсень Сергеич?   Наверняка это попытка справиться с неловкостью, и Арсений рад так думать, потому что ему сейчас, откровенно говоря, не по себе. Сидение узкое, они соприкасаются бедрами, сидя почти вплотную, хотя Арсений готов поклясться, что со стороны Антона сбоку еще полно места, и он прижимается специально. Жук.   — Что? — запоздало откликается Арсений на вопрос.   — А ничего, что вы за рулем сидите нетрезвый?   Он сто процентов опять заигрывает, этот шутливый тон Арсений тоже слушает уже минимум неделю. Ничего не остается, кроме как отвечать.   — Боитесь меня, Антон Андреевич? — он опускает голос пониже, заводит двигатель на ощупь, не сводя с Антона глаз.   Выходит даже многовато, потому что тот нервно сглатывает, снова мельком взглянув на его губы.   — Временами, — успевает ответить он, когда гольф-кар срывается с места.   Они быстро съезжают на основную дорогу, ведущую к дальним лункам — Арсений заранее посмотрел карту — и на рельефе машинка подпрыгивает, заставляя Антона схватиться за поручень.   — Да не бойся, — Арсений уверенно выкручивает руль, хотя скорость все-таки сбрасывает, — эта штука не разгоняется больше двадцати, она почти как велосипед.   Антон косится недоверчиво, но хватку на ручке ослабляет.   Минут через десять за очередным холмом показывается небольшое озерцо.   — Может, сюда? — Антон указывает на раскидистое дерево почти у самого берега. — Остановимся? Тут красиво.   Припарковавшись недалеко от воды, Арсений глушит мотор и выключает фары, так что они остаются в полной тишине под сенью, кажется, ивы. Длинные гибкие ветви свисают мягкими занавесками, как купол или балдахин. Впереди они расступаются, как кулисы на сцене, открывая вид на озерную гладь с убегающей вдаль лунной дорожкой.   Действительно очень красиво.   — Луна какая яркая, — мечтательно говорит Арсений, откидываясь назад и стараясь расположиться максимально удобно в этой микромашине, если это вообще возможно.   Но если даже и нет — ничего страшного, ради такого романтичного момента с Антоном Арсений потерпит и эту тесноту.   Привычным жестом он заводит обе руки наверх и назад, и почти специально оставляет правую на спинке сидения, как раз у Антонова плеча.   Тот было неловко оглядывается, будучи практически приобнятым, но виду особо не подает и тоже ерзает на месте, устраиваясь удобнее.   — Странно, что комаров нет, — говорит он почему-то тише обычного, будто бы стараясь не шуметь, чтобы комары их не заметили.   — Так почти два часа ночи, — Арсений наблюдает, как тот достает из кармана узких-мать-его-почти-облегающих-длиннющие-ноги брюк пачку сигарет и кивает в ответ на вопросительный жест, — да, спасибо. Вишневые, те самые?   — Те самые, — улыбается Антон, — я другие уже и не курю как-то.   Арсений щелкает зажигалкой.   — А я с другими не курю.   Антон тихо хмыкает, бросает пачку в пустующий подстаканник и тоже откидывается на сидении, сползая немного вниз. Арсений чувствует, как пряди Антоновых волос едва-едва касаются его пальцев. Можно сдвинуть руку всего на миллиметр — и погладить его по голове.   — Хорошо как, — мурлычет Антон, выпуская длинную струю дыма.   В гольф-каре нет ни окон, ни лобового стекла, и освещенный лунным светом дым выглядит таким плотным, будто бы это не тоненькая сигарета была, а нагруженный глицерином вейп.   Красиво.   Длинные изящные пальцы, полные губы, вытягивающиеся, чтобы сделать еще одну затяжку, потрескивающий огонек…   Арсений про свою сигарету опять забывает. Через пару минут она докуривает сама себя, и он кладет бычок аккуратно в выемку на приборной панели. Надо будет не забыть забрать.   — Да, правда хорошо.   — Как твой саммертайм сэднесс? — Антон спрашивает будто бы невзначай, но в голосе слышна обеспокоенность. — Выглядишь повеселее.   — Доктор, не надо таблеток, я здоров! — отшучивается Арсений. — На самом деле нормально. То есть грусть никуда не делась, но я ее… не избегаю больше. И не ненавижу. Она же часть меня, а значит она…   — Так же красива, как и все, что в тебе есть, — не поворачивая голову, вдруг выдает Антон.   И это не похоже на тот недо-флирт, который длился большую часть Антонова отпуска и прошлую неделю, не похоже на хитренькие полушуточки, это какая-то серьезная уже симпатия. Она попадает Арсению прямо в сердце, как мяч в лунку — оп.   — Я на самом деле очень тебе благодарен, Шаст, — тихо говорит он, и тот дергается едва заметно от своего прозвища, как всегда делает, когда это произносит Арсений, — правда. Ты здорово меня поддержал, хотя мы и раньше хорошо общались, но последнее время… Я будто почувствовал себя снова живым, знаешь?   — Конечно знаю, — кивает Антон, наконец повернув к нему голову. Взгляд у него прямой и оттого твердый, решительный, — ты всегда был живым, просто на время забыл об этом. Всегда был таким, Арс.   Теперь очередь Арсения вздрагивать. Это его “Арс” снова будоражит арсеньевский внутренний лес.   — С печалью или без, это не важно вообще, ты охуенный. Сам по себе, без условий и правил, вот охуенный — и все.   — Я… — вся смелость крутого корпоративного тренера вдруг куда-то пропадает. — Хм, спасибо.   Арсений растерян. Их недо-флирт, конечно же, должен был в итоге привести в точку, где нужно все выяснить, но ему всегда казалось, что до нее еще далеко. А это она и есть.   И как бы ни был он сейчас смущен, как бы ни трясся сейчас внутри себя, разговор должен состояться.   “Боишься — не делай, делаешь — не бойся”, — думает он, и, вздохнув, продолжает уже вслух.   — Нам, наверное, нужно бы поговорить, Антон, — он меняет положение, поднимаясь по сидению обратно и убирает руку с подголовника, — потому что что-то происходит.   — Ты не обязан, — Антон тоже поспешно собирается в кучу, тушит сигарету, пытается сесть ровно, но все равно сутулится, — и никто не обязан, я все понимаю, — голос становится серьезным и грустным, — мы коллеги. Мы работаем вместе. Так что ничего не происходит, — он грустнеет еще больше, — и не будет происходить.   — А я бы хотел, чтобы происходило, — тихо говорит Арсений.   Будь, что будет. Антон умный парень и точно правильно его понял. Конечно, далеко не факт, что веселому и охренительно доброму Антону мог бы быть интересен такой унылый мужик, как Арсений. Хоть он и справился почти со своей тоской, но тем не менее.   “Как показывает практика, нытики никому не нужны”, — звучит в голове обреченно.   Антон молчит.   “На что я надеялся”, — совсем сникает Арсений, и, вздохнув, тянется к пачке, лежащей в пустом подстаканнике.   Антон вдруг перехватывает его руку своей, сжимает и тянет к себе. Пальцы холодные почему-то и слегка влажные, будто бы Антон… волнуется? Подняв на него глаза, Арсений видит такой взгляд, что сомнений больше не остается.   — Арс.   Он медлит пару секунд, поглаживая ладонь, смотрит долго на сплетенные пальцы, будто проверяя, не приснилось ли. Арсений тоже сжимает его в ответ, чуть посильнее. Не приснилось. Видимо, удостоверившись, что никто из них не шутит и не стебется, Антон продолжает:   — Арс, это может выглядеть и звучать странно, но я к этому разговору даже готовился, честно говоря, пусть и не знаю, как ты к этому отнесешься, но…   Арсению хочется, чтобы он скорее договорил, потому что совершенно невозможно выдерживать это котячье взволнованное лицо. Хотя еще надо проверить, какое оно у него самого сейчас — наверняка не лучше.   — В общем, я хотел сказать, что…   — Ты мне нравишься, Антон, — выпаливает он.   Тот осекается и смотрит неверяще.   — Ты мне очень нравишься, — повторяет Арсений, стараясь, чтобы голос не дрожал. Надо же, взрослый человек, а такой нервяк, как у подростка, — в том самом смысле нравишься. Я в тебя, честно говоря, прямо влюблён.   Трогательная улыбка расползается по Антонову лицу.   — Прямо влюблён, — зеркалит он машинально, а потом до него, кажется, доходит, — о, Господи.   Он обхватывает еще сильнее своими руками зажатую между ними арсеньевскую ладонь, тянет к губам, утыкается потом в нее лбом и что-то мычит невразумительное.   — Эй, — Арсений обеспокоенно наклоняется, — если ты хочешь сказать “все классно, но”, я тебя пойму.   — Дурак совсем? — Антон поднимает глаза, и вдруг оказывается, что они друг к другу слишком близко, чтобы иметь хоть одну причину отстраняться. — Я тоже тебя… в смысле…   Он так очаровательно спотыкается на полуслове, что арсеньевские скованность и нервозность сразу же отступают куда-то, улетучиваются сами собой, оставляя внутри только щемящую нежность.   — Я понял, — улыбается он, обхватывая клубок из ладоней свободной рукой.   — Я просто немного в ахуе, — сглатывает Антон, видя, как Арсений тянется к нему еще ближе.   — Значит, нам нужен ахуй посильнее?   — Клин клином? — шепчет Антон, тоже придвигаясь уже совсем вплотную, так, что даже дыхание перемешивается.   Выдохнув, Арсений подается вперед, уничтожая последние сантиметры между ними, и касается, наконец, полуоткрытых и горячих губ.   Они такие большие и мягкие, что на мгновение ему кажется, будто бы он весь целиком угодил в объятия кого-то огромного и тактильного, впрочем почему будто бы.   Оторвавшись на мгновение, чтобы сделать нормальный вдох, он чувствует, как отлипают друг от друга губы, оставляя щекотку на нижней, уже не совсем сухие, чтобы скользить, но и недостаточно влажные.   Но это легко исправить.   Антон тоже ныряет вперед, перехватывается руками за плечи, так, будто бы падает, и Арсений встречает его всем телом, хотя в этом гольф-каре нет решительно никакого свободного места для маневра, и коленка упирается куда-то в руль, но ему плевать.   Особенно сейчас, когда, прижав к себе Антона за талию так близко, как только позволяет дурацкая машина и все еще некоторая неловкость, Арсений наклоняет голову, вдыхает резко, и где-то между полуоткрытых губ они соприкасаются горячими языками.   И все плывет.   Лунная дорожка на озере смазывается водоворотом, теплый воздух летней ночи концентрируется вокруг плотным кольцом, металл маленького гольф-кара идет волнами, и, будь они в кино, ветви ивы бы качались на невидимом ветру, порожденном какой-нибудь волшебной силой, бушующей сейчас внутри Арсения.   Сердце стучит в ушах, пока губы движутся в ритме дыхания, и в голове такой оркестр орущих мыслей, что за ним не слышно ни воя вчерашней тоски, ни “шепота леса” — только пронзительный, радостный крик вернувшейся к жизни души.   Антон кусает его легонько за губу и смеется, и в лунном свете видно, что у него блестят от влаги глаза.   — Теперь и я вижу снег в океане, — шепчет Арсений, ведя нежно ладонью ему по щеке.   ***   Арсений стоит под душем, задрав голову вверх, и подставляет лицо под прохладные струи, потому что оно у него горит.   Сложно уложить в голове произошедшее всего полчаса назад, будто бы это была иллюзия. Какой-то сон в летнюю ночь, Господи прости, вымышленное путешествие по зеленым холмам на угнанном гольф-каре. Не верится.   Обратно они ехали в два раза медленнее, чтобы как можно дольше не расставаться. Хихикали, как школьники, тихо пробираясь по парковке, стараясь остаться не замеченными, хотя обоим было прекрасно известно, что для гостей клуба техника доступна круглосуточно.   А потом снова целовались, нырнув в темноту жилого корпуса и спрятавшись под лестницей у черного входа. Антон позволил себе залезть под арсеньевский пиджак своими огромными ладонями, и эти фантомные отпечатки до сих пор ощущаются на спине.   Они разошлись, еле-еле друг от друга отклеившись, смущенно и как-то скомкано пробормотав что-то вроде “хороших снов”.   — Снов, как же, — бурчит Арсений, выходя из ванной и, наскоро вытеревшись, влезает в джинсовые шорты с майкой, потому что последнее, что он соберется сейчас делать — это спать.   В номере кондиционер фигачит на полную, но ему все равно жарко, и дело не в температуре, конечно. Чувства смешиваются, путаются, в голове крутится только одна мысль — это взаимно! Взаимно!   Они целовались, они обнимались, они смотрели друг на друга, должно быть, одинаковыми дурацко-влюбленными глазами, а теперь разошлись по комнатам, и у Арсения ноет сердце.   Он сходит с ума, скучает и волнуется. А когда Арсений волнуется — Арсений действует.   Недолго думая, он хватает с тумбочки телефон и пишет Антону. Потому что — а что? А по какой причине нет? Это взаимно, это наполнено искренними чувствами, а приглашение побыть сейчас вдвоем ни к чему их не обяжет. Или обяжет, но они с этим как-нибудь разберутся.   Главное, чтобы Антон не спал.   Arseny: “Приходи ночевать?”   В дверь стучат меньше чем через минуту.   — Ты как так? — удивляется Арсений, не ожидая увидеть его так скоро.   — Курил на улице, — тот проходит в номер, прячет в пол глаза.   Похоже, кто-то волнуется куда сильнее, чем сам Арсений.   — И не позва-ал, — он шутливо журит Антона, прикрывает дверь и не решается сразу подойти ближе, потому что тот и правда заметно нервничает, — и вкусные свои сигареты от меня зажа-ал.   — Арс, — он стоит посреди комнаты, не зная, наверное, куда себя деть, пытается крутить на пальцах отсутствующие кольца — надо же, снял — потом выдыхает и поднимает на него взгляд, — Арс. Ты мне тоже сильно нравишься. Уже довольно давно.   Звучит серьезно и по-деловому, будто бы они снова на переговорах.   — И ты…   — Подожди, — просит он, перебивая, — я просто должен сказать, что для меня это не мимолетное увлечение. И еще я не для того тебя поддерживал, чтобы как-то сблизиться, дело ведь вообще не в этом…   — Шаст.   Внутри снова что-то ёкает прямо в груди, и мозг отлетает куда-то в космос, и слова формулируются с большим трудом, но привыкший сначала делать, а потом бояться Арсений уверенно шагает вперед, оказываясь ближе к Антону.   А тот сейчас выглядит как какой-то книжный герой — растрепанный, дышащий так ярко, пылко, что его одновременно хочется и коснуться, и наоборот, не трогать. Только любоваться издалека.   — … и я на самом деле уже давно о тебе думаю, и короче по тебе сохну, и то, что сегодня произошло — это просто вообще, просто какой-то… отвал всего.   — Снова маскируешь под “отвалом” — “пиздец?” — легко смеется Арсений и решительно вползает в его объятия.   Антон кивает.   — Маскирую что-то погромче, но для этого плейлиста мы еще не так много проехали.   — А мне кажется, я уже приехал, — отвечает Арсений, тоже имея в виду совсем не дорожное приключение, — я приехал, Шаст. И мне больше никуда не нужно.   Антон подается вперед, чтобы коротко коснуться губ.   — Разве что на какой-нибудь фестиваль? — почти шепчет он, и в голосе все еще слышно волнение.   Его руки ползут на спину, располагаясь точнёхонько на фантомных отметинах прошлых касаний, будто бы ложатся на специально отведенные для них места. Арсений вдыхает полной грудью, чтобы впечатать в себя эти большие ладони.   — Исключительно да.   Они целуются еще, и пространства для разговоров совсем не остается, потому что Антон занимает его целиком — гладит руками, зацеловывает лицо, вжимается ближе всем телом, и дышит, дышит, взбаламучивая чувства внутри Арсения, заставляя их выйти наружу, хотя они совсем не нуждаются в отдельном приглашении.   Кто-то говорил Арсению, что секс — это форма коммуникации, и только сейчас становится понятно, как это работает. И — охренеть как!   Арсений тянется кончиками пальцев к щекам, произнося этим “какой же ты красивый”, переступает ногами поустойчивее, когда они оба шатаются — “я держу нас обоих”, и выдыхает звучно, низко “ты заводишь меня”.   Антон в ответ мычит что-то нечленораздельное и вдруг толкает его к стене, осторожно, но решительно, а потом переходит поцелуями на шею и напирает, прижимаясь совсем вплотную.   “Ого, как ты умеешь! — думает Арсений, запрокидывая голову, и запускает пальцы в его волосы. — А кто тушевался всего пять минут назад?”   Антон — контрастный. Ластится, как большой кот, наглаживает легкими касаниями спину под футболкой, а потом наваливается всей тяжестью, горячо выдыхая в зацелованную шею.   — Невозможный, — почти стонет он, добираясь до нежного места где-то за ухом.   И Арсений тоже больше не выдерживает.   — Чего ты хочешь, — хрипит он Антону на ухо, пока руки ползут по талии вниз.   Дыхание так сбилось, что можно выдавать только короткие фразы, на большее просто не хватает сил.   — Точно снять эту футболку, — Антон оказывается прямо перед ним, нос к носу, и в глазах его тягучая темнота желания, а брови изогнуты трогательно и нежно, даже почти просяще.   Ох уж эти чертовы контрасты!   Антон тянет легкую ткань наверх, осторожно и даже бережно, будто бы у Арсения слишком чувствительная кожа, и тот, не выдерживая, быстро снимает футболку сам, сначала с себя, а потом и с Антона.   И оказывается, что кожа и правда чувствительная — в том смысле, что она жаждет чувствовать.   — Охренеть, — сипит Антон, отстраняясь от него немного, и прилипает глазами к голой груди, — просто охренеть.   — Ты красивый, — проникновенно шепчет Арсений, скользя пальцами невесомо по Антоновой шее вниз, к плечам, пробегается по ключицам, замечая, как кожа покрывается мурашками.   Антон и правда красивый: широкие плечи, стройное тело, аккуратные ареолы сосков, которых тоже очень хочется сейчас коснуться. Но блуждающие по груди пальцы, кажется, Антона смущают.   — Бля-ать, — тот падает лбом ему в плечо, обнимая крепче, будто бы прячется.   — Ты чего? — пытаясь отлепить его от себя, Арсений обхватывает ладонями голову, гладит мягкие волосы.   — Все хорошо, — вернувшись обратно, Антон оставляет короткий поцелуй на губах, — просто это ты красивый, не я, а ты говоришь, что я, и мне неловко, а еще — ну это же ты! Ты!   Он снова прижимается, но Арсений прерывает поцелуй.   — А ну-ка иди сюда, — он отходит от стены, толкает Антона к кровати, усаживает, укладывает и забирается сверху, — ты красивый. И мы сейчас будем делать тебе эту твою “сиреневую прививку”, пока ты со мной не согласишься.   В лунном косом свете из незашторенного окна глаза Антона блестят, когда Арсений наклоняется ниже.   — Красивая шея, — он проходится губами прямо от подбородка вниз, и ощущает, как Антон под ним вздыхает и сглатывает, — красивые плечи, — шепчет куда-то в ключицы, сползая ниже, — красивый весь…   Добравшись до напряженного соска, лижет широко и влажно, прихватывает губами эту упругую твердость, с наслаждением отмечая, как Антон переходит с тяжелого дыхания на полувздохи, а потом и вовсе стонет:   — А-а-арс!   Он перекатывает их набок, тянет Арсения выше и влепляется намертво поцелуем, сразу глубоким и очень мокрым, нетерпеливо двигаясь и почти кусаясь, но Арсению хорошо.   Он забрасывает ногу на Антоново бедро, притирается сильнее, и в этих джинсовых шортах становится неудобно и слишком жарко; а еще Арсений вдруг заново осознает, каково это — чувствовать, что не ты один здесь до чертиков заведен.   Охуенно.   Антон, видимо, победивший все свое волнение, шарится хаотично руками по голой спине, с нажимом, сильно, будто бы знает, что Арсений любит именно так.    Промычав что-то, он в ответ делает волну всем телом, почти рефлекторно изгибаясь, и въезжает в него бедрами еще ближе, жмется еще плотнее. Руки пропадают со спины, несмело и пока почти невесомо оглаживая ягодицы, и Арсений ползет пальцами по животу вниз, приняв это за зеленый свет.   До цели он не добирается, потому что Антон вдруг лижет где-то за ухом, нежно касаясь мочки самым краешком зубов, и Арсения прошибает дрожью через все тело наискосок.    Боже!   Он знал свои эрогенные зоны, но никогда еще касание не было настолько ярким, настолько сбивающим с толку, с ног, со всех колоколен предыдущего опыта.   Антон, коротко и очень довольно хмыкнув, переворачивает их снова, припадает сверху, почти ложась целиком, и в затуманенном мозгу Арсения это почему-то выглядит, как квадратик нагретого плавленого сыра, плавно накрывающий бутерброд.   — Сумасшедший, — вырывается у Арсения вслух, и вообще-то это о нем самом, но Антон тоже почему-то хихикает.   И сползает ниже, оставляя дорожку влажных поцелуев на его груди, доходит до середины живота, и от этих касаний что-то внутри начинает дрожать, так что смеяться уже совсем не хочется.   Арсений рефлекторно вскидывает бедра, когда Антон прихватывает губами кожу прямо рядом с пуговицей, и члену в плотных джинсовых шортах становится почти больно и ужасно тесно, но совершенно непонятно, что будет, если сейчас их снять.   Антон берется пальцами за пояс и поднимает на него взгляд в немом вопросе. Кажется, он тоже не уверен, насколько далеко они могут зайти.   Хватает секунды, чтобы понять — слишком много сейчас трепетной нежности, не хочется спугнуть ее, действуя по обычному сценарию “захотели — разрядились”, он просто не подходит для этой ночи.   Она — особенная. Хочется чувствовать, а не кончать. Заниматься любовью, а не трахаться.   Арсений бы сейчас обошелся даже просто прелюдией, если бы не был уже так сильно возбужден. Но все равно — сейчас другое настроение.   — Иди ко мне сюда? — говорит он и тянет замершего над его ширинкой Антона наверх.   — Не хочешь?   Антон ложится рядом на бок, и Арсений тоже к нему разворачивается, целует, присасываясь мягко к нижней губе.   — Хочу, — шепчет он, опуская руку ниже и нащупывая через ткань под Антоновыми штанами его член — тоже очень горячий, — но ещё хочу видеть твои глаза.   — Это не помогает, — со вздохом удовольствия Антон прикрывает веки, и тот только хихикает в его полуоткрытый рот.   Они снимают все, что мешало, и остаются обнаженными полностью, лежащими в этом лунном свете, в середине лета, в самом сердце друг друга, так близко, что ближе невозможно уже представить.   Антон вертится, прижимаясь то спереди, то сзади, бесконечно покрывает его всего поцелуями, обнимая сразу и руками, и ногами, как осьминог. И если секс — это форма коммуникации, то их сплетенные сейчас на сбитых простынях тела кричат друг другу “я люблю тебя”, и ни словом меньше.   Арсений тоже успевает коснуться его везде: и поцеловать лодыжку, и облизать второй сосок, обделенный вниманием, и даже легонько обозначить невесомый укус на загривке, машинально сжав в этот момент ладонями мягкие половинки, так удачно попавшиеся под руку.   Антон от таких касаний многозначительно прогибается, притираясь к его члену, и Арсений делает себе мысленную пометку хорошенько подумать об этом после.   Кондиционер уже не справляется, они оба мокрые насквозь, и Антон убирает ему челку со лба, усадив себе на колени так, чтобы можно было обхватить оба члена одной рукой, но не может оторваться от арсеньевских бедер — сжимает сильно, самозабвенно мнет, как лучший в мире антистресс.   Играясь, Арсений напрягает мышцы ног, привстав на коленях, а Антон, ощутивший все это под пальцами, стонет ему в подбородок, матерится, а потом резко опрокидывает его спиной назад.   Решительно раздвинув ноги, он все-таки добирается до его члена, захватывает его ртом сразу наполовину, не размениваясь, и начинает двигаться, плавно и легко. И если к минету вообще можно применить прилагательное “ласковый” — то он получается именно такой.   Офигительный.   Арсений тянется, сплетает свои пальцы с его, откидывается головой на подушку и отпускает себя в ощущения, на пару минут отдавая инициативу, позволяя сейчас Антону вести, залюбливать и занеживать.   И заводить.   Какая большая удача — обнаружить в своем возлюбленном человека, который умеет как и сам Арсений — не только брать, но и отдавать тоже, а потом меняться и снова брать, снова отдавать, перемешиваясь, вплавляясь друг в друга.   — Обожаю, — говорит Арсений случайно вслух, выгибаясь навстречу горячему языку.   Антон, отвечая, согласно мычит “угу” прямо с членом во рту, запуская волну вибрации, и Арсения от этого переколбашивает так сильно, что он едва не кончает в ту же самую секунду.   Но силой воли удерживается. Нужно не так.   С трудом высвободившись, тянет Антона снова к себе наверх, целует, быстро кладет его руку себе на член, накрывая своей и его тоже, совсем твердый, уже наверняка на грани.   Восхитительно.   Антон разрывает поцелуй, тяжело дыша, соприкасается с ним лбами и хрипло шепчет:   — Давай.   Они обхватывают друг друга ладонями, и не понятно, сколько проходит времени, но, когда все заканчивается, оказывается, что ничего на самом деле не закончилось, потому что все тело трясет от сладкого напряжения, тянет везде — под ребрами, на подвздошных косточках, и волна удовольствия прокатывается от макушки до самых кончиков поджатых пальцев ног.   Они лежат в небытие еще несколько долгих минут, медленно приходя в себя. Когда дыхание выравнивается, Антон заползает головой ему на плечо, целует мимоходом куда придется, а потом скользит ладонью по его мокрой напрочь груди и ставит вертикально палец в районе сердца.   — Тык, — хихикает он, легко надавливая.   — Что это?   — Прививка. Меня тебе. Моя сиреневая тебе прививка.   И он, черт возьми, прав.