Семейные традиции

Гермиона послушно следовала за Томом. Она не задавала вопросов, не пыталась свернуть, не искала глазами пути к отступлению. В голове царила пустота: странная, звенящая, почти благословенная. Ни одного протеста. Ни одной мысли недоверия. Только усталое, текучее спокойствие, которое она не решалась потревожить. «Интересно, это называется доверием?» — мелькнуло где-то на периферии сознания, но мысль ускользнула, не успев зацепиться. Они шли по узким, плохо освещённым улочкам. Где-то вдалеке гудел город, приглушённо, словно через толщу воды, но здесь, в этом лабиринте старых домов и мокрых от вечерней сырости стен, было тихо. Только их шаги: его уверенные, размеренные, её чуть более торопливые, старающиеся не отставать. Том шёл чуть впереди не оглядываясь, но чувствуя её присутствие каждой клеткой. Она знала это. Чувствовала по тому, как он чуть замедлял шаг, когда она отставала, как его рука интуитивно тянулась назад, чтобы коснуться её локтя, подтолкнуть, направить. И всё же один вопрос, один-единственный, но настойчивый, как зубная боль, не давал ей покоя. Она считала, что если решила доверять этому мужчине, то имеет право на ответ. — Откуда у тебя кольцо Дамблдора? — спросила она. Голос звучал хрипло, последствие долгого молчания, но в тишине улицы он прозвучал слишком громко и резко, словно она разорвала тонкую паутину, что опутала их обоих. Том не остановился, но замедлил шаг. Она видела, как напряглась его спина: едва заметно, почти неуловимо, но она умела читать людей. Это было единственное, в чём она всё ещё была уверена. И видела, что ему не нравится ход их диалога. — Кто такой Дамблдор? — переспросил он, приподнимая бровь. В голосе вежливое недоумение. — И о чём ты говоришь? Ложь. Его челюсть чуть сжалась, пальцы на мгновение сжались в кулак, прежде чем расслабиться. Очередная ложь. Он не любил врать ей, правда. С каждым днём это становилось всё тяжелее: смотреть в её глаза и говорить одно, когда на самом деле хотелось сказать другое. Но она вынуждала его снова и снова. Это был бесконечный круг: его желание стать для неё лучше, его попытки быть честным — и необходимость в очередной лжи, которая возникала каждый раз, когда она подходила слишком близко к правде. Он остановился. Повернулся к ней. Гермиона замерла в полузащитной стойке: неуверенно переминаясь с ноги на ногу, будто не знала, хочет ли подойти ближе или сделать шаг назад. В этом жесте было столько противоречия, что Том едва сдержал улыбку. Он смотрел на неё и видел её насквозь. Он видел, как ворочаются в ней вопросы, как они сталкиваются друг с другом, рождая новые, ещё более неудобные. И он знал, что должен ответить. Хотя бы на один. «Будет ли это правдой?» — спросил он себя. — «Или ещё одной ложью?» Он решил, что правда иногда бывает полезнее. Особенно когда её можно вписать в нужный контур. Он не был знаком с Дамблдором лично при его жизни. Том учился в Дурмстранге, куда его отправила мать, чтобы избежать неприятностей с родственниками по её стороне. Мужчина всегда считал это несправедливым: он, наследник одного из основателей, был отлучён от места, которое по праву принадлежало ему. И всё из-за греха его матушки. Но он слышал о магглолюбивом волшебнике с огромным потенциалом, и узнал о нём больше, когда ему перешло имение по наследству. Помимо трухлявого дома, которым не занимался ни его сумасшедший дед, ни слабый дядя, ему должно было перейти кольцо — родовое достояние Гонтов, символ власти, а главное ключ к наследию, которое никто из его предков не был достоин носить. Кольцо, которое, в соответствии с завещанием дяди, хранилось у его матери. После краткого разговора с матушкой Том утвердился в выводе: его родители никогда не перестанут его разочаровывать. Наследница рода Гонт, бросившая семью ради обычного маггла, продала кольцо. Продала, чтобы опаивать и прокармливать этого ничтожного человека, променявшего его волшебную мать, его самого, на дешёвое вино и легкодоступных красавиц. В этой истории было столько бесчестия, что Том едва сдерживал ярость, когда вспоминал. И тогда оставалось только одно: ждать смерти старика Дамблдора. Но магглолюбец обладал слишком выдающимся запасом магической энергии и пришлось пойти на хитрость. Завербовать его коллегу Северуса Снейпа. Бедный неуверенный в себе преподаватель зелий, отчаявшийся из-за своей неразделённой любви к магглорождённой, быстро проникся идеалами, которые Том перед ним разложил. Том дождался идеального момента и приказал Северусу провернуть пару действий. Всего-то подменить пару безделушек Дамблдора. Делов-то. Старик в последствии покинул мир, и в этом не было прямой вины ни Тома, ни Снейпа: безделушки были всего лишь наделены проклятиями для высасывания жизненной силы. Но это породило целую череду событий. И Том добился желаемого, кольцо вернулось к нему. Благо, его мать оказалась не так безнадёжна — она добавила несколько проклятий от себя к уже имеющимся. Всё это он не сказал вслух. — На тебе то же кольцо, что было у моего директора школы, — Гермиона нахмурилась, догоняя мужчину, который не замедлял шаг. Она почти бежала, чтобы поравняться с ним, и в голосе её звучало нетерпение. — То же самое кольцо. Я видела его на руке Дамблдора. Я знаю, что это не совпадение. Том не обернулся. Он не смотрел в её сторону, но интуитивно протянул руку, впиваясь пальцами в её талию, притягивая ближе. Жест был собственническим, почти грубым, таким, что не оставлял сомнений: он не намерен терпеть допросы. Это должно было быть больно. И так оно и было, его пальцы вдавились в её кожу сквозь ткань пальто, оставляя следы, которые будут ныть завтра утром. Но отчего-то эта боль вызывала лишь учащённое дыхание и странное, тёплое чувство защищённости. «Нет», — подчеркнула она мысленно. — «Не безопасности. Защищённости. Это разные вещи». С Томом не было безопасно. Она знала это, чувствовала нутром. Но он её защищал: от других, от неё самой; и в этом была его притягательная, опасная сила. Он наклонил голову к её макушке, оставляя краткий поцелуй, такой лёгкий, что она почти не почувствовала его. Но ток, пробежавший по телу, не обманешь. — Кольцо мне передало Министерство после вступления в наследство, — ответил он будничным тоном, как будто речь шла о погоде или о скучных бюрократических процедурах. — Оно принадлежало моему роду. Видимо, до этого его владельцем был… — он сделал паузу, и в голосе его проскользнула лёгкая, почти неуловимая усмешка, — …некий Дамблдор. «Смерть. Такая жалкая смерть великого волшебника». Гермиона задержала дыхание на мгновение, всего на одно мгновение. — Ты не знал Дамблдора? — спросила она, и голос её дрогнул. Том отрицательно покачал головой — дест был коротким, почти небрежным, но Гермиона поняла. Он учился не в Хогвартсе и это объясняло многое: почему он никогда не говорил о школе, почему в его речи не было тех интонаций, что свойственны выпускникам старейшей магической школы Британии и почему у него глупых стереотипов о магглорождённых. «Наследство…» — прокрутилась в голове фраза мужчины. — Ты, должно быть, голодна, — сказал Том, прерывая её мысли. Он остановился так внезапно, что Гермиона чуть не врезалась в него спиной. В его голосе появилась твёрдая, почти приказная нотка. — Сначала мы зайдём в кафе, и только потом отправимся в место. Это решение не входило в его планы изначально. Он собирался провести ритуал сразу, не теряя времени. Но что-то… её взгляд, её голос, её близость… заставило его передумать. Гермиона никогда в жизни так мало не думала. Это было невероятное ощущение, почти экстатическое. Обычно её мысли мчались с такой скоростью, что она не успевала их уловить, сталкиваясь друг с другом, рождая вопросы, требующие ответов, ответы, рождающие новые вопросы. Но сейчас только тишина. «Интересно, это хорошо?» — спросила она себя. — «И почему это происходит именно в присутствии одного из самых сильных волшебников, которых я знаю?» Её это устраивало — сейчас у неё не было сил тревожиться и, тем более, тревожиться из-за отсутствия тревог. Это было бы слишком даже для неё. Том вёл её какими-то странными закоулками, такими узкими, что в некоторых местах приходилось идти боком, и она не обращала внимания на дорогу, даже когда начали мелькать знакомые здания. — Раньше я думала, что ты магглорождённый, как и я, — сказала она, закидывая голову вверх, чтобы вглядеться в его лицо. Она не знала, зачем сказала это. Слова вырвались сами собой необдуманные, неловкие. Рука Тома, до этого сжимавшая её талию достаточно интенсивно, сжалась с такой силой, что Гермиона вздрогнула. Она попыталась вырваться, но он быстро вернул контроль над собой: пальцы его ослабли, поглаживая ушибленное место. — Гермиона, — голос его звучал ровно, но в нём слышался холод. — Если бы я не знал тебя лучше, то поверил бы репортёрам после этого высказывания. Он ускорил шаг, и ей пришлось почти бежать, чтобы не отставать. — Знаешь ли, думать о кровном статусе другого волшебника — моветон в нынешнее время. Она открыла рот, чтобы возразить и остановилась, поражённая волной стыда, которая захлестнула её с головой. «Мерлин, что я несу… Вот к чему ведёт отсутствие мыслей». Кровь бросилась в лицо, заливая щёки, шею, грудь. Гермиона покрылась красными пятнами, и это было так заметно, что даже в тусклом свете уличных фонарей Том не мог этого не видеть. Его губы дрогнули в едва заметной улыбке. — И, нет, — добавил он, понижая голос до почти интимного шёпота. — Нас объединяет не статус крови. Мой отец маггл. Но моя мать чистокровная волшебница. У неё перед глазами поплыло. Гермиона никогда бы не подумала, что её можно пристыдить тем, что она сочла кого-то магглорождённым. Обычно от этого страдали только чистокровные традиционалисты и стыда за ущемление их чувств она бы не почувствовала. Но подача Тома... то, как он выставил её одной из тех, кто делит людей в зависимости от их происхождения, это было совсем другое. Это было точное, изящное, почти хирургическое попадание в её самые уязвимые точки, приравнивание её к тем, на кого она злилась и злословила ему в беседке, отчаянно утверждая, что хочет изменить распределение сил. — И что же… — она заикалась от стыда, пытаясь сменить тему, но упорно вскидывала подбородок, слишком высоко для своего роста, слишком вызывающе для человека, который только что был уличен в, пусть и не являющемся таковым на деле, предрассудке. — …что же… нас связывает? Не было ответа почему она спросила именно это. Но вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как свинцовая туча. Гермиона слышала рёв машин, ведь они уже ушли достаточно далеко от первоначального местоположения, видела расплывающиеся огоньки уличных фонарей, но это не было главным. Она действительно видела и слышала всё окружающее, но чувствовала только Тома. Он притянул её к себе крепче, чем раньше, так, что она оказалась в кольце его рук. Он повернулся к ней лицом к лицу, и в темноте его глаза горели тем самым ледяныс, мерцающим светом, который она так боялась и так хотела видеть. Его взгляд проникал в её, слой за слоем снимая с её зрачков упрямый блеск напускной храбрости и притворного спокойствия. По телу обоих поползли мурашки — энергия, родившаяся из их взгляда, тонкой ниточкой тянула их губы друг к другу. Том был рационален всю свою жизнь. Он мог объяснить всё: каждый свой шаг, каждое решение, каждый вздох. Мог ли он объяснить себе то, что произошло с ним из-за Грейнджер? Да. Мог объяснить это мальчишеское увлечение, перетёкшее в одержимость человеком, чей образ он собрал из вырванных у неё кусочков и дописал собственным сценарием. Хотел ли? Нет. Он мог бы свалить всё на то, что она оскорбила его семью. Оскорбила его самого. Но дело было не в этом. По крайней мере, не в первую очередь. Он мог бы проанализировать череду событий, из-за которых тратит кучу времени на Гермиону, подстраивая все свои планы под неё. Он мог бы сделать всё, что захочет. Но он не хотел думать об этом. Его устраивало всё более чем без этих сеансов самокопания, без этих дурацких вопросов, которые не давали ответов. Он заслужил целовать девушку, которую желал до дрожи в руках. Не гадая, не думая о том, приведёт ли очередной провал в её памяти из-за его вмешательства к непоправимым последствиям. Потому что не приведёт. Потому что она желала сама. Желала учиться у него. Целовать его. Быть с ним. И как здорово, что глупый Поттер, которому по приказу Тома Корбан Яксли подкинул некоторые спорные материалы о деятельности Риддла, сейчас наблюдал за ними. Том Риддл не был идеальным. Но он был близок к совершенству, по своему скромному мнению, как никто другой. Кроме Гермионы. В конце концов, и она была наивной… и грязнокровкой. Никто не идеален. Но особенно ничтожны люди, не умеющие думать. Том никогда не купился бы на подброшенные материалы, сразу решив, что его зачем-то хотят с кем-то стравить. Однако он делал скидку Поттеру на то, что тот был недостаточно осведомлён. Мальчишка не знал, что Гермиона выберет Тома. Хотя эта поблажка была весьма относительной — неосведомлённость перед боем Риддл не позволил бы себе ни в коем случае. Люциус же исполнил волю Тома и буквально понизил все показатели рыжеволосого ничтожества Рональда Уизли почти до критических. Специально в понедельник, чтобы Поттер сорвался и не помешал встрече Гермионы с ним, которую, как поведал Лаерт, он назначил Гермионе именно на этот день недели. Если бы Гермиона не пришла на этой неделе, Том приказал бы Люциусу делать то же самое вплоть до момента, пока рыжеволосый не откинулся бы. Чтобы Поттер убегал на встречу с ним, совсем забыв о своей подруге. Если бы того требовали обязательства, Том напал бы на его жену. Жаль, что Поттер не умеет читать мысли. Было бы любопытно узнать, способен ли мальчишка разозлиться в моменте сильнее. Вряд ли. Его глаза буквально метали искры, когда он наблюдал за сближением губ его подруги и потенциального преступника. — Гермиона, какого чёрта ты тут делаешь?! — выкрикнул Поттер, смешно пыхтя от переполнявших его эмоций. Он почти бежал к ним, и в его голосе слышалась паника. Истерика. Гермиона моргнула, глядя в глаза Тому. Она видела, как его зрачки слегка расширились, как уголки губ дрогнули, но не от злости, а от лёгкого, почти одобрительного удивления. А потом она нахмурилась, отрываясь от мужчины, который грел её своим теплом. В голове потихоньку начинали проступать обрывки быстро сменяющихся мыслей. Ей не нравился тон Гарри. Ей не нравилось, что он застал её здесь. Ей не нравилось, что она больше не была в защитном круге сцепленных ладоней Тома вокруг неё. Но Гермиона была взрослой девочкой, которая всегда справлялась со всеми неурядицами. Что ей друг, почему-то раздражённо приближающийся к ней? — Риддл, — кратко приветствовал Гарри. Том не удостоил его ответом, даже сдержанным кивком. — Гермиона, отойдёшь со мной на пару секунд? — жёстко выдернул девушку от мужчины Поттер. Гермиона зашипела от боли: он схватил её за запястье так сильно, что кожа побелела. Не так сильно, как это делал Том, но почему-то гораздо болезненнее. И краем глаза успела заметить руку Тома, тянущуюся к палочке. Она отрицательно качнула головой. Очень быстро и крайне отчаянно, молясь Мерлину, чтобы Том увидел это движение, пока Гарри тащил её дальше, в тень ближайшего проулка. Том увидел. Он видел, как она зашипела от боли. Как её запястье побелело. Как она качнула головой, прося его не вмешиваться. И он замер, сжимая палочку так, что кости проступили сквозь кожу. «Если бы она не попросила...» Риддл начинал сомневаться в своём выборе. Изначально он не планировал дразнить Поттера так рано, но чем Салазар не шутит? Они задержались, как и Поттер, по словам Люциуса. А Поттер, скорее всего, возвращался как всегда через самые злополучные места, надеясь получить премию аврора, поймав в очередном тёмном переулке нарушителя порядка. Почти случайное стечение обстоятельств. Люциус докладывал ему о маршрутах, по которым Поттер следовал после посещения рыжеволосого недоразумения, но разве Том мог рассчитывать, что выбранный им один из путей Поттера, действительно сведёт их сегодня? Конечно. Но шанс был невелик. «Мне чертовски повезло» — мысленно преподносил всё Том, как удачу, а не выверенный план, пока трахал согласную Гермиону глазами на виду у Поттера, приближающегося к ним в тот момент. Сейчас же он смотрел им вслед, и в голове его мелькали картины одна страшнее другой. Но он сдержался. — Что ты тут делаешь? С ним? — Гарри не дал ей времени ответить. Он говорил быстро, сбивчиво, вцепившись в её плечо другой рукой так, будто хотел встряхнуть, вытрясти из неё неправильность произошедшего. — Он преступник, Гермиона! Чертовски опасно просто общаться с ним, а ты… Ты собиралась его поцеловать! Слова Лаерта проносились эхом в голове Гермионы: «Не переживайте, этот человек, можно сказать, наш начальник. И он сам очень ценит конфиденциальность». «В последнее время органы власти в лице некоторых авроров особенно сильно проявляют к нам внимание». «Мисс Грейнджер это наше начальство — мистер Том…» Она ухватила свободной рукой ладонь Гарри, сжимающую её плечо, оттянув её достаточно грубо и, скорее всего, болезненно. Его рука не задержалась в её. Она откинула её, будто обожглась. — Преступник? — переспросила она ровным голосом. — Что он совершил? Гарри нахмурился. В его глазах мелькнула неуверенность, которую она так хорошо знала. Он не был готов к этому вопросу. — Я не уверен, — признался он. — Доказательств нет. Но он… он явно промышляет чем-то незаконным! «О Мерлин… Гарри такой… такой… Гарри!» — Раз у тебя нет доказательств, то и не смей вешать такие страшные ярлыки на волшебника! — Гермиона вырвала свою руку из его захвата. — Разве это не первое, чему учат в аврорской школе? И тем более не смей лезть в мою личную жизнь! Она не знала, откуда знает о том, чему первым учат в аврорской школе. Возможно, с ней поделился Гарри? А может быть, она прочитала об этом? Но сейчас это было не важно. — Я как раз расхлёбываю сейчас одно из последствий твоей личной жизни! — вырывается у Гарри, уязвлённого тем, что он действительно не мог накопать на Риддла достаточно компромата. Только те крохи, что были подкинуты кем-то на его рабочий стол о поставках из Чехии.  — Прости что?! — Я был у Рональда Уизли, пока ты тут ходишь по свиданиям с преступниками, Гермиона. Он старался оградить её от опасности. Очередной опасности. Но подача у Гарри была скверная. Честно говоря, она всегда была скверной. Он был из тех, кто сначала говорит, а затем думает, если вообще думает. Этим он напоминал истинного гриффиндорца, если рассматривать в таком ключе. А если смотреть на его поведение в сравнении со змеёй, которая сначала ужалит при возможной опасности, обдав ядом, и только затем будет изучать поверженного, его можно было бы приписать к слизеринцам. Всё зависело лишь от того, с какой позиции смотреть на ситуацию. Но желания анализировать у Гермионы не было. — Какое отношение он имеет к моей личной жизни? — переспросила она и вдруг замерла. В голове мелькнула глупая, отчаянная надежда. — О. Так ты занялся привлечением Рональда к ответственности? Гарри ошеломлённо отскочил от неё. Его лицо вытянулось. — Что? — переспросил он. — Конечно, нет… Сердце ухнуло вниз. Она так надеялась. Возможно, если бы он ответил просто «нет», это не звучало бы так обидно. Не разрезало бы на куски ту хрупкую радость, которую она испытывала от их недавнего перемирия. Но он ответил именно так: «Конечно, нет» — будто сама идея была абсурдной. — Ты же так чтишь закон и порядок, Гарри, — сказала она, и голос её стал вязким, ядовитым, как сироп чемерицы. — Накажи его. Привлеки к ответственности. Она улыбнулась зло, криво. Так, как было совсем ей несвойственно и даже противоестественно. — И чтобы ты знал, Гарри, Том спас меня в тот вечер от Рона. Он испугался присутствия третьего человека, что помогло Риддлу увести меня к нему домой, где я всю ночь находилась под его защитой. Она выдохнула эти слова, и вместе с выдохом из неё ушло напряжение — часть его, по крайней мере. Она долго не могла дать определение всему, что происходило между ней и Томом. Но наконец остановилась на этом. «Под его защитой». Пусть хотя бы для Гарри это звучит так. — Либо будь действительно хорошим, — продолжила она, и в голосе её звенело пренебрежение, в котором она с удовольствием готова была его искупать, несмотря на понимание того, что это было излишне. — Таким, каким ты стараешься казаться, когда тыкаешь других в то, что они посещают неправильные места. Либо перестань делить мир на чёрное и белое, где просто потому что он твой дружок — это по определению светлая, добрая сторона, нуждающаяся в защите, а кто-то в градиенте, как Том, однозначно чёрная. Она развернулась и пошла обратно к Тому, не оглядываясь. Том пытался вспомнить точное произношение заклинания слышимости на toskërisht, но в голове путались гортанные звуки и мягкие гласные, которых не было в его родной речи. Терпение его было на исходе. Если бы она не вернулась через минуту, он бы пошёл за ней. И Поттер бы пожалел. Но она вернулась. Сама. Раскрасневшаяся и с высоко поднятой головой. — У меня пропал аппетит. Ты не против провести ритуал у тебя дома? — пробормотала она себе под нос совсем как старые, угрюмые волшебники, которые привыкли говорить с собой, потому что никто другой не слушает. — Думаю, моей концентрации не хватит на то, чтобы помочь тебе с подготовлением чертежей и пространства на улице. Том улыбнулся. Эту улыбку она не видела, но почувствовала по тому, как его руки обвились вокруг её талии, притягивая к себе, и как в волне аппарации его губы коснулись её лба. Она чувствовала их. А потом перестала. Сначала перестала чувствовать его руки, прижимавшие её к себе так, словно она находилась именно там, где ей и полагается. Затем перестала чувствовать его губы, вселявшие в неё уверенность в правильности её выбора. Затем перестала чувствовать саму себя. Но разум — обманчивая вещь. Даже тогда, когда она перестала существовать, он посылал воспоминаниями его фантомные прикосновения там, где её даже не было. А после они снова появились. Том отпустил её и без слов начал приготовления к ритуалу. Она чертила круг поверх высохшей линии, начерченной краской её рукой в прошлый раз. Пальцы дрожали, но линия выходила ровной. Они проводили ритуал. В это время Гарри сидел в одном из кафе и думал над словами Гермионы. Он чувствовал себя мудаком. И чувствовал, что его сознание цепляется за сказанное ею о спасении Риддлом. Цепляется и капает под них. Возможно, привычка аврора, а может, просто развитое чутьё, но он чувствовал: с Риддлом что-то не так. Слова подруги прокручивались в голове, эта формулировка была интересной: «„кто-то в градиенте”… Гермиона сказала именно так», — размышлял Гарри, приходя к выводу, что подруга намного лучше осведомлена о тёмных делишках Риддла, чем он сам. Но отчего-то у неё это не вызывало отторжение, наоборот, она тянулась к Риддлу. «Что он забыл в момент нападения на Гермиону в том месте? И, главное, зачем он повёл её к себе? Прихоть..? Желание..?» — раздумывал Гарри, делая очередной глоток виски. Жидкость обожгла горло, а перед глазами заплясали красные точки, вместе с очередной пришедшей мыслью: «… первоначальный план?» Вопросы остались без ответов. Когда Том закончил ритуал, Гермиона чувствовала себя гораздо лучше. Настолько, что не знала, виной ли тому участливое присутствие Тома — его рука, касающаяся её меж рёбер, его дыхание, его тепло; или дело в самом ритуале. Она понимала: дыма без огня не бывает. Гарри не стал бы бросаться такими словами просто так. Хотя, фактически именно так он и делал. Но как человек, работающий в Министерстве, она знала: не всё доказуемое — истина, и не всё недоказуемое — не является следствием непричастности. Доказательства — вещь интересная, когда у тебя есть деньги и связи. Как у Тома. Но до чего же приятно игнорировать дым, когда не видишь пожар и ощущаешь только греющее тепло. — Аппетит успел вернуться? — спросил он. — Ты накладывал на Рона непростительное? — спросила она. Одновременно. Как будто они репетировали. Он улыбнулся чуть кривой и усталой улыбкой. — Да, — ответили они в унисон. Она выдохнула. И тишина повисла между ними. Том не накладывал непростительное на Рона в тот вечер нападения. Но накладывал до. И не хотел снова врать. Было слишком много лжи для одного дня. Тем более, что в этом вопросе лгать не имело смысла. Он был уверен: Гермиона не побежит докладывать на него. И нет, не потому, что он мог сообщить о её сбоях в магическом ядре и тёмномагических практиках. Хотя этот туз в рукаве грел его. Он думал, что они наконец достигли определённого уровня доверия. Он смог добиться его. И почти смог добиться её — он знал это. И, несмотря на тающее терпение, сдерживался. Пока силы позволяли. Гермиона затаила дыхание. Он чувствовал её бешеное сердцебиение под своей ладонью. — Почему? — спросила она. Голос её был почти беззвучным. И Том ответил. Абсолютно честно. — Потому что ты плакала из-за него, — сказал он. Это была правда. Не вся, но та часть, которую она могла принять. Не мог же он признаться в том, что одержим ею, что хочет сделать её полностью своей. Что когда увидел, как она впускает рыжее ничтожество в дом, дарит ему свои эмоции, тратит на него свои драгоценные слёзы — сорвался. Решил навсегда отвратить этого человека от неё. Но она этого не знала. Она слышала только: «Потому что ты плакала». — Том… — выдохнула она — и накинулась на его губы. Тело её словно ударило током. Она целовала его жадно, почти яростно, как будто хотела выпить его до дна. Это было неправильно, аморально, но… плевать она на это хотела. Она научилась, Том научил, когда забрал её из кабинета в середине рабочего дня, намекнув на то, что она вольна делать то, что хочет, пока он рядом. И она хочет целовать мужчину, наказавшего её неудавшегося насильника непростительным из-за её слёз. На контрасте с Гарри, с его словами, с его предательством, с его «конечно, нет», слова Тома о том, что он наказал Рона для неё, из-за неё, действовали на неё как самое сильное из всех зелий. Она целовала его, пока руки разрывали пуговицы на его рубашке.