Замёрзшие сердца

Запахи в поместье клана Зенин всегда были одинаковыми: старое дерево, благовония и мерзкое амбре проклятий, запертых в подвале. Но в дальнем крыле, где располагались кухни, пахло иначе — кипящим бульоном и ароматными травами. Женщина со светлыми волосами стояла у плиты в простом фартуке. Её движения были выверены до автоматизма, но в плечах сквозило напряжение, которое накапливалось годами. Она сосредоточенно помешивала содержимое кастрюли, не отрывая взгляда от бурлящей жидкости. Для женщины в клане Зенин, не обладающей выдающейся техникой, единственным предназначением было служение. Ведь как ещё женщина может доказать свою значимость?  Тяжёлая дверь сёдзи с резким стуком отъехала в сторону. На пороге стоял мальчик, который, похоже, был в весьма скверном настроении. На вид ему было не больше восьми лет, но в его лице уже читалась та заносчивость, которая позже станет его визитной карточкой. Дорогое кимоно было идеально выглажено и сидело по фигуре, а тёмные волосы аккуратно уложены. Наоя скрестил руки на груди, недовольно нахмурив брови. — Почему так долго? — его голос, ещё по-детски звонкий, уже сочился раздражением и властностью. Женщина вздрогнула, но не обернулась сразу, стараясь аккуратно снять кастрюлю с плиты. — Наоя-кун, ещё несколько минут, — неуверенно залепетала она. — Рис должен дойти, а овощи… — Мне плевать на овощи, — резко перебил мальчик, делая шаг в душную кухню, его нос брезгливо сморщился. — Время — это роскошь и ресурс сильных. Ты заставляешь меня ждать. Ты медлительная, как и все женщины здесь. Я наследник! Почему я должен тебя ждать?! Он подошёл ближе, заглядывая в кастрюлю так, словно её содержимое было в чём-то виновато. — Ты должна была закончить ещё четверть часа назад, — продолжал он, глядя на мать снизу вверх, как на обычную грязь на полу. — Если ты не можешь справиться даже с такой простой задачей, то какой от тебя прок? Мать Наои наконец повернулась к нему. В её янтарных глазах на мгновение промелькнула тень раздражения и упрямства, но они тут же скрылись за маской смирения. Она знала, что спорить бесполезно. В этом доме сила определяла право голоса, а её сын, одарённый и признанный Наобито, уже осознал своё превосходство. — Прости, Наоя-кун, — тихо произнесла она, опуская голову. — Я сейчас всё подам. Мальчик лишь фыркнул, развернулся на пятках и вышел. Он считал, что женщины не заслуживают ни ожидания, ни почтения. Они существуют лишь для того, чтобы выполнять его волю. Быстро и беспрекословно. Ужин проходил в тяжёлом молчании, нарушаемом лишь стуком палочек о фарфор и мерным прихлёбыванием саке. Наобито сидел во главе стола, а Наоя сидел по правую руку от него, стараясь подражать безупречной осанке отца. Еда была подана с небольшим опозданием, однако горячая и ароматная, но мальчик едва чувствовал вкус. Его взгляд против воли скользнул в сторону, где должна была находиться его мать. Это место пустовало. Обычно она сидела чуть в стороне, готовая в любой момент броситься исполнять малейшую прихоть мужа или сына. Но теперь её отсутствие ощущалось холодно, словно от её отсутствия образовался сквозняк. Наобито, не поднимая глаз от своей чаши, заметил этот мимолётный взгляд сына и поставил чашку на стол с громким стуком. — Нужно поставить её на место, — хрипло и раздражённо произнёс глава клана. — Похоже, она совсем забылась, раз позволяет себе заставлять нас ждать, а потом прятаться по углам. Наоя вздрогнул. Такие привычные и «правильные» слова отца внезапно укололи его где-то глубоко внутри. Он сам всего час назад кричал на мать, сам назвал её бесполезной, но слышать это от отца и видеть, как легко Наобито вычёркивает свою женщину из жизни, было… иным. Наследник нахмурился, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. Он хотел что-то сказать. Возможно, подтвердить слова главы, чтобы завоевать одобрение, или, наоборот, возразить, что отец не прав и слишком груб к матери. Но он лишь коротко хмыкнул, копируя интонацию Наобито, и уткнулся в свою тарелку. Рис казался пресным, а гнетущая атмосфера душила. Мальчик продолжал есть, старательно игнорируя пустое место поблизости. В его сердце крепла уверенность: слабость — это клеймо. И те, кто его носят, рано или поздно просто исчезают из памяти. Спустя несколько дней напряжение в доме достигло своего пика. Это был один из тех вечеров, когда Наобито был особенно не в духе после собрания старейшин, а Наоя, опьянённый своим высокомерием, решил, что его мнение уже так же ценно, как и главы клана. Они стояли в тренировочном зале, где пахло потом и старым деревом. Наоя, едва переводя дыхание после изнурительной тренировки, вскинул подбородок, глядя на отца. — Это бессмысленно! — выкрикнул мальчик. — Почему я должен тратить время на эти устаревшие приёмы, если моя техника позволяет мне быть быстрее любого из вас? Ты сам говорил, что сила — это всё, так зачем весь этот бред? Наобито медленно поднялся со своего места. Воздух в зале мгновенно стал тяжёлым, пропитанным подавляющей проклятой энергией. Его холодный взгляд впился в сына. — Ты смеешь спорить, что имеет смысл, щенок? — голос главы клана был тихим, но от него по спине пробегал холодок. — Ты ещё не наследник, а твою технику нужно совершенствовать. — Я лучше, чем все остальные! — не унимался Наоя, подпитываемый собственной гордыней. — Я сильнее! Глава не стал больше тратить время на слова. Он резко шагнул вперёд, и его тяжёлая ладонь взметнулась в воздухе для очередного «воспитательного» удара. Глаза наследника сперва расширились, а затем он зажмурился, инстинктивно втянув голову в плечи и ожидая боли. Раздался хлёсткий хлопок, от которого в тишине зала, казалось, заложило уши, но боли не последовало. Наоя осторожно приоткрыл один глаз и замер. Перед ним, почти вплотную, стояла мать. Она возникла словно из ниоткуда, и теперь её хрупкая фигура полностью закрывала сына от ярости отца. Её голова была повёрнута в сторону от силы удара, светлые волосы выбились из аккуратной причёски, а на бледной щеке мгновенно начал проявляться алый след. Женщина тяжело дышала, но не издала ни звука. Плечи мелко дрожали, но она не сдвинулась с места, продолжая стоять, защищая сына. Наобито замер, его рука всё ещё была поднята. В его глазах на мгновение отразилось искреннее изумление, которое тут же сменилось ещё большим гневом. — Отойди, — прорычал он. — Это не твоё дело, женщина. — Пожалуйста… — её голос едва превышал шёпот и был наполнен отчаянием. — Он всего лишь ребёнок. Он не хотел… Наоя смотрел на её спину, на изящную шею и это уродливое красное пятно на лице. Внутри него вспыхнула смесь из стыда и ярости. Ему было противно, что его, «великого наследника», защищает та, кого он считал слабой и бесполезной. Ему было тошно от того, что она вообще набралась храбрости пойти против главы клана, в то время как он сам едва мог защитить себя, не говоря об окружающих. — Мне не нужна твоя помощь, идиотка! — звонко выкрикнул Наоя. Он грубо толкнул мать в плечо, проскальзывая мимо неё к выходу из зала. Он не хотел видеть её боли, не хотел видеть презрения в глазах отца. Мальчик бежал по коридорам поместья, а перед ним будто всё ещё была эта картина: красная щека и покорно опущенная голова матери. Он ненавидел её за то, что она была такой жалкой. И ещё больше он ненавидел себя за то, что в ту секунду, когда отец замахнулся, он действительно испугался. Комната Наои была просторной, светлой и слишком пустой. Мальчик сидел на татами перед низким столиком, сжимая в пальцах кисть. Перед ним лежал чистый свиток бумаги, а в воздухе витал аромат свежей туши. Он пытался сосредоточиться. Вывести кандзи «сила» или «превосходство». Но рука, обычно уверенная и точная, едва заметно дрожала. Мальчик занёс кисть над бумагой, и на белоснежную поверхность упала жирная чёрная капля, расплываясь уродливой кляксой. Перед глазами был не свиток. Перед глазами было лицо матери. Тот момент, когда её голова дернулась от удара, и алый след, проступивший на бледной коже. «Зачем? Зачем она это сделала?» — крутилось в голове.  В мире, который строил для него отец, слабые были лишь фоном, особенно женщины. Они не должны были вмешиваться, не должны были защищать сильных. То, что она встала между ним и отцом, унижало Наою. Это делало его должным перед той, кого он презирал. Он со злостью скомкал бумагу и швырнул её в угол, тишина комнаты начала давить на уши, становясь невыносимой, но затем раздался тихий, почти невесомый стук в сёдзи. Наоя вздрогнул, выпрямляя спину и стараясь придать лицу выражение холодного безразличия. — Наоя-кун... — послышался из-за двери знакомый голос. Он звучал приглушённо и неуверенно. — Могу я войти? Внутри мальчика вспыхнуло желание выкрикнуть что-то злое. Прогнать её, сказать, что он не хочет видеть жалкое подобие женщины, не хочет вспоминать её поступок. Слово «Убирайся!» звенело в голове. Он хотел оттолкнуть её так же грубо, как в тренировочном зале, чтобы восстановить свою пошатнувшуюся гордость. Но вместо этого в груди разлилась странная, тягучая обида. На отца, на неё, на этот огромный холодный дом. — Входи, — коротко бросил он, не оборачиваясь и делая вид, что крайне занят подготовкой нового листа бумаги. Дверь тихо отъехала в сторону. Женщина вошла в комнату бесшумно, словно боялась сделать лишнее движение. Наоя краем глаза заметил её руки, спрятанные в широких рукавах кимоно, и то, как она медленно опустилась на колени у входа. Припухлость на её щеке стала ещё более заметной, приобретая синеватый оттенок. Женщина принесла с собой лёгкий запах ириса и трав. Несмотря на всю свою злость, мальчик не смог заставить себя посмотреть ей в глаза. Женщина долго хранила молчание, неподвижно застыв у порога. Она не пыталась подойти ближе или коснуться сына. Для клана Зенин ласка была такой же редкостью, как и милосердие. — Ты должен продолжить тренировки, Наоя-кун, — её тихий голос нарушил тишину комнаты. — И ты должен слушаться отца. Беспрекословно. Мальчик резко обернулся, и кисть в его руке хрустнула, разломившись пополам. Его лицо исказилось от ярости, а в глазах заблестели слёзы, которые он отчаянно пытался подавить, чтобы не показаться ещё более слабым. — Тренировки?! — выкрикнул он, вскакивая на ноги, его плечи дрожали от негодования. — Он ударил тебя! Он чуть не ударил меня! И ты хочешь, чтобы я просто вернулся туда и кланялся ему? Это несправедливо! Почему я должен терпеть это, если я уже быстрее большинства взрослых в этом поместье?! Наоя пнул столик для каллиграфии, и чернильница опрокинулась, заливая татами густой чёрной лужей. Он бесился, чувствуя себя загнанным в клетку из правил и традиций, которые душили его. Мать не шелохнулась. Она лишь плотнее сжала руки в рукавах, и её взгляд, направленный куда-то в пол, стал ещё более отрешённым. — Это для твоего же блага, — произнесла она таким тоном, будто давно сдалась. — Ты должен быть самым сильным. Сильнее отца, сильнее всех остальных. Только так ты сможешь занять место главы клана. И тогда... тогда все двери будут для тебя открыты. Перед главой Зенин склонятся все. Когда ты будешь на вершине, никто не сможет тебе навредить. Никто не посмеет поднять на тебя руку. Наоя замер, глядя на её бледное лицо, омрачённое синяком. Слова матери, которые должны были быть для него поддержкой, отозвались в его сердце невыносимой болью. Ему казалось, что его только что приговорили к пожизненному заключению в золотой клетке. — А как же то, чего хочу я?! — взбесился он, срываясь на крик. — Почему я должен жить так, как кто-то решил за меня ещё до моего рождения?! Почему я должен отказываться от своего счастья, от того, что мне нравится, ради этого проклятого места главы клана?! Почему, мама?! — он сделал шаг к ней, ища в её глазах хоть каплю понимания, хоть искру протеста. — Ответь мне! Почему быть сильным — значит быть рабом этого клана?! Я не хочу просто «занимать место»! Я хочу... Он замолк. Мать наконец подняла на него глаза, и в них Наоя увидел такую глубокую пустоту и боль, что ему стало холодно. Она не знала ответа. Она сама никогда не выбирала свою судьбу. Она лишь следовала правилам, чтобы выжить. Женщина, которая секунду назад казалась лишь безжизненной тенью, вдруг рванула с места. С отчаянным всхлипом она упала на колени перед сыном и крепко обхватила его руками, прижимая его голову к своему плечу. Наоя замер. Он не привык к таким прикосновениям, ведь они считались признаком слабости и ненужной сентиментальности. Но сейчас, зажатый в её руках, он чувствовал, как по его шее потекли её горячие слёзы. — Прости... Прости меня, Наоя, — завопила она, громко всхлипывая. — Это моя вина. Это всё моя вина... Я слишком слаба, чтобы защитить тебя от этого проклятья. Я слишком слаба, чтобы дать тебе другую жизнь, где тебе не пришлось бы становиться монстром, чтобы просто выжить... — она раскачивалась из стороны в сторону, баюкая мальчика, как младенца, хотя он уже пытался вырваться, но её пальцы судорожно вцепились в его кимоно. — Мой бедный мальчик... Ты заслуживаешь счастья, но я не могу тебе его дать. Здесь нет счастья, Наоя. Только сила. И я... я никчёмная, раз позволяю им ломать тебя. Прости меня за мою слабость... Наоя не выдержал. Вся та броня из гордости, высокомерия и навязанного титула наследника рассыпалась. Его маленькие пальцы судорожно вцепились в кимоно матери, а обломки кисти со звонким стуком упали на пол. Он уткнулся лицом в её плечо, и его тело сотряслось от рыданий. — Мама... пожалуйста, не плачь, — его голос сорвался, превратившись в тихий, придушенный всхлип. — Это не твоя вина. Он прижался к ней так крепко, словно боялся, что, если отпустит, она исчезнет, оставив его один на один с этим холодным и жестоким кланом. — Наоя... — она всхлипнула, сжимая сына до боли. — Я отдала бы всё ради тебя... Я бы отдала жизнь за твоё счастье... Я так люблю тебя, мой мальчик... Наоя замер, ошеломлённый этими словами. В мире Зенинов не было места любви. Были лишь полезность, иерархия и долг. Он привык видеть мать стойкой, покорной и по-своему сильной с её бесконечным терпением и гордостью, несмотря на невыносимого мужа. Она была частью интерьера поместья, привычной тенью, которая всегда была рядом, но никогда не проявляла такой нежности. А теперь она разваливалась в его руках. Эта женщина, которую он привык считать слабой, отдала бы за него свою жизнь. — Мама... — прошептал он, ещё сильнее сжимая руки на её кимоно. В его голове родилась новая, отчаянная мысль. Если клан Зенин ломает таких, как она, значит, он должен стать тем, кто сломает этот мир. Если сила — это единственный способ защитить её и себя, то он получит эту силу любой ценой. — Я обещаю... — он поднял голову, и в его красных от слёз глазах загорелась решимость, которая позже превратится в его проклятие. — Я стану сильнее. Ради тебя я стану самым сильным. Чтобы никто больше не посмел дотронуться до тебя. Чтобы ты больше никогда не плакала.

•❅──────✧❅✦❅✧──────❅•

Солнце нещадно палило, прожигая будто до костей, но Наоя не шевелился. Он сидел на выжженной, горячей земле, прислонившись спиной к тыльной стороне надгробия. Ему было абсолютно плевать, что его дорогие брюки пачкаются в пыли, а воротник рубашки пропитался потом. В тишине кладбища приличия клана казались чем-то далёким и бессмысленным. Голова Наои тяжело откинулась на холодный камень памятника. Он смотрел вверх, в голубое небо, остекленевшими и пустыми глазами, которые обычно были острыми и насмешливыми. — И тогда ты умерла... — его голос прозвучал едва слышным шёпотом, заглушаясь чириканьем птиц. — Всего через несколько месяцев. Он прикрыл глаза, чувствуя затылком твердость камня, под которым не было ничего, кроме праха и несбывшихся обещаний. — Ты была слишком слаба, чтобы выжить в этом проклятом клане, — пробормотал он, в его голосе горечь смешалась с обидой. — И просто не выдержала. Сломалась, как та кисть в моих руках... Наоя сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. В его памяти чётко выжжен тот вечер: запах ирисов и нежность её объятий. Он ведь обещал. Он обещал стать самым сильным ради неё. Он начал тренироваться с утроенными нагрузками, он запоминал уроки отца, он превращал свое сердце в кусок льда, лишь бы матушка больше никогда не закрывала его собой от ударов. Но она не дождалась. Она просто тихо угасла, словно её жизненные силы вытекли вместе с теми слезами. Клан Зенин не убивал её физически, он просто высосал из неё жизнь, оставив Наою одного в золотой клетке, которую она так хотела открыть. — Ты оставила меня здесь, мама, — Наоя снова открыл глаза, глядя в бездонную синеву. — Сказала, что двери откроются... А я просто заперся изнутри. Он криво и горько улыбнулся. Сила, которую он обрёл, не принесла ему покоя. Она лишь дала ему право презирать слабость в других, потому что именно слабость лишила его единственного человека, который любил его не за технику или статус наследника, а за то, что он просто был человеком. В какой-то момент перед глазами всё поплыло. В уголках глаз против воли начала скапливаться влага, превращая небо в дрожащее пятно. В носу нестерпимо засвербело, а горло перехватило спазмом, который мешал дышать. Это была та самая «никчёмность», которую он годами выжигал в себе, пытаясь соответствовать ожиданиям отца. Он стиснул зубы так, что челюсть свело судорогой и сделал резкий, рваный выдох, заставляя слёзы отступить.  Рукой он зачесал крашеные волосы назад, а затем потянулся во внутренний карман пиджака и медленно вытащил тонкую шпильку с цветками сакуры — единственную вещь, оставшуюся от матери. Он крутил её между пальцами, наблюдая, как солнечные блики играют на полупрозрачных лепестках. Шпилька была такой же хрупкой и изящной, какой была его мать. В его сознании, вытесняя образ женщины в простом фартуке, возникло лицо Тори. Её дерзкий взгляд, вечно вздёрнутый подбородок и улыбка, которую он видел в машине всего час назад. — Вы с ней похожи... — задумчиво пробормотал он, обращаясь то ли к шпильке, то ли к пустоте. — Но она не такая, как ты, мама. Совсем не такая, — он сжал шпильку чуть сильнее. — В ней есть твоё упрямство. Та же дурацкая гордость. Но она сильная, крепкая и стойкая. Она не боится и никогда не боялась идти против меня или всего нашего клана. Её никогда не заботил статус, богатство или то, сколько власти можно получить. И даже сила... её никогда не волновала сила сама по себе. Она просто живёт так, как хочет она, а не как велят традиции. Наоя на мгновение замолчал, и в его глазах, которые вновь устремились в небо, промелькнуло нечто, похожее на болезненное восхищение. Перед внутренним взором снова вспыхнул её образ в машине — тени, играющие на лице, самая хищная улыбка, на которую она была способна и от которой по коже пробегал мороз. Он вспомнил, как прижал её, требуя подчинения, как его пальцы больно впились в её челюсть. Любая другая женщина на её месте уже бы дрожала, но не Тори. «Если хочешь начать ломать кому-то кости, Наоя, — прошептала она тогда, глядя ему прямо в душу с вызовом. — Начни с себя.» Наследник вспомнил, как в ту секунду его захлестнуло раздражение. Он лишь недовольно цыкнул и резко отстранился, разрывая контакт. А Тори... она просто вышла из автомобиля и ушла домой, не удостоив его даже коротким взглядом на прощание. В её движениях было столько невозмутимого спокойствия, что это бесило и притягивало одновременно. — Как думаешь, — Наоя горько усмехнулся. — Сможет ли она выстоять против этого проклятья и клана? Хватит ли ей сил не просто выжить, а остаться собой там, где ты не смогла? Или она станет той, кто наконец заморозит весь клан? Мужчина медленно поднялся на ноги, хотя это давалось ему тяжело, само пребывание здесь лишало его лёгкости. Он механически отряхнул пыль с брюк, возвращая себе облик идеального наследника, но взгляд его всё ещё был прикован к надгробию. Он протянул руку и мягко, почти ласково, коснулся кончиками пальцев нагретого солнцем камня. На мемориальной плите было высечено имя «Аяме Зенин». Это имя для всех остальных в клане не значило ничего, кроме строчки в родословной. Но для Наои оно было единственным счастливым воспоминанием, которое он так отчаянно пытался похоронить. Пальцы скользнули по камню, задерживаясь на маленькой фотографии. С неё на него смотрела женщина с добрыми, немного грустными янтарными глазами — полная противоположность той хищной, дерзкой Широ, которая сейчас занимала все его мысли. — Я бы предпочел... чтобы она осталась такой, какой есть... — едва слышно пробормотал он в пустоту. Это было признание самому себе. Наоя Зенин, который презирал слабость и требовал от женщин покорности, внезапно осознал, что именно непокорность Тори и её сила — это то, что он хочет сохранить больше всего. Он не хотел видеть её сломленной. Не хотел видеть её рыдающей на татами. Он хотел, чтобы она осталась такой же энергичной и стойкой, какой была всегда. Наоя в последний раз взглянул на лицо матери, словно прощаясь. Он убрал руку, и его ладонь снова сжалась вокруг шпильки, пряча её в кармане. Наследник развернулся и направился к выходу из кладбища. Шаги его снова стали быстрыми и уверенными.  Машина плавно скользила по вечерним улицам. Наоя сидел на заднем сиденье, подперев подбородок рукой и глядя в окно на мелькающие огни города. Его пальцы механически теребили в кармане шпильку, скользя по лепесткам сакуры. Мысли о Тори роились в голове. «Неужели она правда ревновала?» — этот вопрос без конца крутился в голове.  Он пытался убедить себя, что это лишь игра воображения. Что это холодный расчёт девчонки, которая просто борется за своё положение и статус клана, ведь, если в СМИ узнают, что её жених имеет связи с женщинами, это будет позор для них обоих.  Но образ того, как она коснулась этого жалкого официанта... Наоя резко стиснул зубы, зашипел от внезапного приступа ярости и так сильно сжал в кулаке шпильку, что острый конец впился в ладонь.  Проклятье...  Это не должно было его так цеплять. Он понимал, что это была просто манипуляция, однако больше всего на свете ему сейчас хотелось стереть из её головы лица других мужчин, выжечь любое напоминание о том, что кто-то другой смел на неё смотреть. Особенно Годжо. При мысли о Сатору внутри всё закипало. Они были слишком близки. Слишком много общих шуток, слишком много понимания в одном взгляде. Годжо был воплощением всего, что Наоя ненавидел и чему втайне завидовал: абсолютной свободе и силе, которая не требует подчинения правилам. Наследник поднял голову и устремил взгляд в окно, где отражалось его собственное бледное и напряжённое лицо, с лихорадочным блеском в глазах. До помолвки оставалось меньше недели. Всего несколько дней до того момента, когда капкан захлопнется окончательно. Он должен был бросить все силы на подготовку, на укрепление своей позиции. Но эта девчонка... Она заполнила собой всё его сознание, не оставляя места ни для чего другого. И то, что с ней было сегодня... Наоя вспомнил её взгляд в те мгновения, когда её броня дала трещину. Она была... она была пугающе похожа на его мать. Тот же оттенок обречённости, та же тихая, звенящая боль, спрятанная за спокойствием и ледяной стеной. Грудь наследника неприятно сжалась, вызывая тошноту. Разве не этого он добивался все эти годы? Разве не к этому стремился, пытаясь сломить её, подчинить, превратить в идеальную, покорную жену, которая будет идти на три шага позади? — Чёрт... нет, — прошептал он в пустоту салона. Ему это не нравилось. Видеть в ней тень матери было невыносимо. Он хотел, чтобы Тори была его, но он не хотел, чтобы она также «исчезла». Если она станет покорной, если она погаснет, превратившись в серый пепел смирения... тогда он окончательно останется один. Она станет такой же пустой оболочкой, как и все женщины в поместье, которые теперь ничего из себя не представляют. Он думал, что хочет именно этого... Но он ошибался. Зенин закрыл глаза, до боли впиваясь ногтями в ладонь. Он хотел обладать дикой, огненной женщиной, а не сломленной куклой. И осознание того, что он сам ведёт её к тому же краю, с которого когда-то сорвалась его мать, жгло его грудь. — Куда мы едем, господин? — осторожно спросил водитель, заметив состояние наследника в зеркало заднего вида. Наоя не открыл глаз. Его голос прозвучал сухо и слишком тихо, словно у владельца не осталось сил. — Домой... Поместье встретило его привычной тишиной. Здесь время словно застыло столетия назад: те же тени на стенах, тот же запах векового дерева и власти. Наоя брёл по бесконечным, мрачным коридорам. Он миновал поворот к кухонному крылу. На мгновение ему показалось, что из-за угла вот-вот выплывет тихая женская фигура в простом фартуке, пахнущая ирисами и домашней едой. Но там была лишь темнота.  Он шёл мимо закрытых дверей сёдзи, за которыми жили его родственники, которые были такими чужими. В этом доме никто не спал по-настоящему. Все лишь выжидали момента, чтобы вонзить нож в спину тому, кто споткнётся. Наследник остановился перед высоким зеркалом в своей комнате, где увидел своё отражение.  Он смотрел на себя, на свои безупречно уложенные уже светлые волосы, дорогой пиджак и холодный взгляд. Но на секунду ему показалось, что из зеркала на него смотрит Наобито. Та же жёсткая линия рта, та же аура пренебрежения ко всему живому. «Я становлюсь им», — подумал он. — «Я строю ту же клетку, в которой она задохнулась. И теперь я затаскиваю в неё Тори». Наоя почувствовал парализующую слабость в ногах. Он будущий глава величайшего клана. У него есть власть, деньги, непревзойденная техника. Но, стоя в пустой комнате, он вдруг осознал, что, если он исчезнет, просто найдётся другой на его место. Дзиничи или Оги... Его рука непроизвольно потянулась к карману, нащупывая шпильку. Он медленно вытянул её из кармана и поднял на уровень глаз. В тусклом свете комнаты полупрозрачный цветки сакуры мерцали и переливались разными яркими цветами. Взгляд Наои остекленел, фокусируясь на тонких резных лепестках, которые когда-то украшали волосы единственной женщины, любившей его просто так. Тишина вокруг стала давить на голову, одновременно угнетая и успокаивая. Наоя не моргал. Шпилька в его пальцах выглядела слишком хрупкой. Один резкий жест, одно усилие и она сломается, как и жизнь её владелицы.  «Сила — это всё», — твердил ему голос отца из глубины сознания. — «Слабые должны служить сильным. Это закон природы.» Но глядя на этот цветок, Наоя впервые почувствовал, как этот «закон» оборачивается против него самого. Если он — сила, а Тори — его слуга, то конец уже предрешён. Он видел его в каждом вздохе своей матери, в каждом её покорном поклоне. Пальцы мужчины задрожали. Он представил лицо Тори в тот краткий миг в машине, когда она посмотрела на него с той самой обречённостью, с которой на него смотрела родная мать. От этого взгляда по его позвоночнику пробежал холодок. — Я не смогу... — сорвалось с его губ едва слышным шёпотом. Не сможет сломать её? Или не сможет остановиться, если начнёт? Зенин прикрыл глаза, и почувствовал, что его огромная комната сузилась до размеров клетки. Золотой, роскошной, величественной, но клетки. Он был её наследником и главным узником. Дзиничи и Оги ждали его ошибки, ждали, когда он споткнётся, чтобы занять его место.  Он резко сжал кулак, пряча шпильку в ладони так сильно, что её острый край снова впился в кожу, возвращая его в реальность. Остекленевший взгляд сменился решительным блеском. — Ты будешь вместе со мной в этой клетке, Широ, — выдохнул он, глядя на своё отражение, а затем хищно ухмыльнулся, возвращая себе привычную маску высокомерия. — Станешь моей красивой и послушной женой. Но не такой, как моя мать. Теперь в отражении он видел себя. Наою Зенина. Человека, который ненавидел слабость, и отказывался принимать поражение. Наследник выпрямил спину, и ледяная расчётливость мгновенно вытеснила остатки меланхолии. Он спрятал шпильку матери глубоко в карман. В зеркале больше не было места сомнениям: он видел хищника, который не позволит Тори превратиться в покорную тень, но и не выпустит её из своего ада. Ему не нужна была сломленная игрушка. Он хотел обладать этим диким пламенем, даже если для этого придётся превратить их брак в бесконечную войну. Звук его шагов по мрачным коридорам снова стал властным и чётким. Маска идеального наследника клана Зенин окончательно вернулась к лицу, стирая любые следы человеческой слабости. До помолвки осталась всего неделя, и Наоя был полон решимости довести эту игру до конца. Он не просто заберёт Тори, он сделает её своей, сохранив ту самую язвительную стойкость, которая бесила его и одновременно заставляла чувствовать себя живым. Следующая неделя превратилась в выматывающий поток из ритуалов, визитов и приготовлений. Поместье Зенин ожило нервной и лихорадочной деятельностью. Слуги носились по коридорам, до блеска вычищая и без того безупречные залы. Каждый жест, каждый шаг теперь подчинялся вековым традициям, которые клан оберегал с особым фанатизмом. Для них это была не просто помолвка двух людей. Это была демонстрация власти, политический акт для укрепления связей. Наоя с головой ушёл в дела, мастерски отыгрывая роль безупречного наследника. Его дни состояли из бесконечных встреч и изнурительных примерок. Тяжёлые, расшитые золотом и фамильными гербами кимоно казались ему одеянием победителя. Он почти не видел Тори в этой суете, но постоянно ощущал её присутствие. Её молчаливое, колючее сопротивление вибрировало в самом воздухе поместья. Каждый раз, когда ювелиры приносили на утверждение украшения, Наоя невольно сжимал кулаки. Он знал, что для неё эта суета — лишь затягивание петли, и втайне ждал, когда она снова оскалится, не желая, чтобы этот дом окончательно поглотил её искру. К концу недели напряжение достигло своего пика. Поместье было украшено так пышно, что за декором едва читались старые стены. Клетка была готова: прутья сверкали, а роли распределены. Наоя, стоя перед зеркалом в последний вечер перед церемонией, поправил воротник и холодно улыбнулся своему отражению. Он был готов забрать то, что принадлежит ему по праву, даже если за этой помолвкой последует война, которую этот клан ещё не видел.