Колыбельная поджигателя

      Он ощутил это в каждой клеточке своего тела. Чувство захлестнуло его и вырвавало из сна. А распахнув глаза в тревоге и испуге он уже знал: отец мёртв.       Смерть Визериса была ожидаемой, ведь король едва мог двигаться без помощи четырёх слуг. Но всё же это событие казалось настолько невероятным, что Эймонд никогда не думал, что доживёт до него. В конце концов, это был его отец. И хотя их отношения никогда не были хорошими, они существовали. И иногда этого хватало, чтобы причинять Эймонду боль.       Быстро сбросив ночную рубашку, по пути в ванную, он старался отвлечься от уже очевидного факта. По прибытии его повстречали холодные полы и воздух. Эймонд какое-то время безучастно таращился на своё обнажённое отражение в зеркале, пока, наконец, до него в полной мере не дошло: да, его отец действительно мёртв.       Бездумно он позвал слуг, чтобы те подготовили ему ванну. Эймонд не знал, горе или же его отсутствие мешало ему заботиться о том, что его обнажённое тело было выставлено перед слугами во всей своей красе. Молча и безучастно он наблюдал за тем, как они наполняли ванну кипящей водой, а затем покинули его покои, не сказав ни слова и не бросив на него ни одного взгляда.       «Знают ли они?» — спросил он сам себя.       К тому времени, как он погрузился в ванну, вода уже остыла. Но ему было всё равно, ибо его душу снедали совсем другие мысли.       Эймонд, словно испуганный мальчишка, погрузился с головой под воду. Тут же перед взором встало лицо отца. Отношения с семьёй всегда были для него сложной головоломкой. Отец никогда не скрывал большой любви к их сводной сестрице. Поначалу это не беспокоило Эймонда, но потом один из её ублюдков лишил его глаза. И вместо того, чтобы защитить сына, отец едва не лишил его языка за озвучивание очевидного. С той ночи зародилась обида. Отношения сына с отцом — не поддаются пониманию. Но они, как Таргариены, должны были безудержно защищать друг друга. Так почему же тогда его отец этого не сделал? После того инцидента Эймонд, как и сейчас, много раз пытался утопиться в ванной, но спустя минуту всегда выныривал за глотком воздуха. Когда его голова поднялась над поверхностью воды, он глубоко вздохнул и со всей силы долбанул рукой по краю ванны, не понимая, за что Семеро решили наказать его столь жестоким образом.       Через несколько минут, когда лица промелькнувшие матери и сестры, напомнили о долге, он вылез из ванны и оделся. Эймонд, не горя желанием становиться вестником плохих новостей, задумался, знали ли они уже. Натянув сапоги и проверив, что взял всё необходимое, он покинул покои и, с тяжестью на душе, направился по коридорам Красного Замка.

* * *

      Везде, куда бы он ни глянул, люди шептались, а, заметив его, тут же скрывались в тенях. Эймонд игнорировал смысл их разговоров, предпочитая оставаться в неведении, лишь бы не взваливать на себя ещё больше глупых задач. Стены казались всё темнее и мрачнее. Дойдя до покоев сестры, он послал быструю молитву Богам, надеясь на их помощь в том, что должно произойти.       Эймонд стал глубоко религиозным. Его мать всегда почитала Новых Богов, особенно после его несчастья, и со временем молитва стала их способом сблизиться. Ещё будучи ребёнком, Эймонд чувствовал стыд матери в её молитвах, и ему потребовалось всего несколько часов молитв, чтобы понять: многие люди молятся не за благом, а за искуплением. Так было с его матерью, и также стало и с ним. Если он не упражнялся, то обязательно молился. Закрыв глаз и сложа руки, он помолился о том же, о чём всегда: о прощении, ибо он чувствовал себя испорченным.       Осознание своей гнильцы пришло к нему через год после лишения глаза. Когда он не летал на Вхагар, его мысли были заняты лишь ненавистью и местью к мальчику, лишившему его ока. Этот цикл стал настолько постоянным, что он едва ли занимался чем-то ещё. Закрыв веки, он видел свою мать со слезами на глазах, умоляющую о справедливости. А когда говорил с ней, то лицезрел её дрожь при виде его изуродованного лица, искажённого злобой и ненавистью. Тогда Эймонд понял, что только Семеро могут даровать его душе искупление. И что если он будет следовать не только их заветам, но и своему долгу перед семьёй, то вскоре будет вознаграждён, как и его мать.       Перестав молиться, Эймонд проскользнул в покои сестры и, встретившись взглядами с матерью и сестрой, получил подтверждение того, что уже и так знал.       — Эймонд! — воскликнула мать, поднимаясь и направляясь к нему. Заключила его в объятия, которые принесли умиротворение. Эймонд незамедлительно ответил на них, но его взгляд оставался прикован к сестре, нервно теребящей какую-то вышивку. — Твой отец…       — Знаю, — проговорил он.       Взгляд матери мог бы сломить его, но он оставался невозмутимым, подавляя противоречивые чувства. По крайней мере, не к отцу.       Матушка была красивой женщиной, но её выражение лица всегда было омрачено такой печалью, что юный Эймонд часто задавался вопросом, действительно ли она довольна своей семьёй. Ответ он получил, когда, играя в салочки с сестрой, подслушал разговор двух слуг о недостатке твёрдости характера у матери. Слабая мать, но решительная королева. После этого, сколько бы любви она ни дарила ему, Эймонд постоянно спрашивал себя, не запятнало ли её душу их рождение, так как ничто другое не смогло бы. Он был причиной, по которой она нашла утешение в молитвах. Так что мысль о том, что она могла хотя бы немного презирать их, была не так уж далека от истины. Однако эту тему они никогда не затронут.       — Их известили? — Эймонд понял, что задал неправильный вопрос, когда его мать разжала объятия, отвела взгляд и обхватила себя за плечи.       — Это деликатный вопрос, — тихо произнесла она, — ты должен это понимать.       В ответ он кивнул. Тогда мать тут же развернулась и покинула покои.       Он любил матушку, но её поступки, сейчас больше, чем когда-либо, оставались для него загадкой. Эймонд помнил, как однажды после пира мать, перебрав вина, сама уложила его в постель. Но перед тем как уйти, взяла его за руку и тихонько пробормотала короткую молитву, а затем, словно по наитию, сказала, что скучает по их разговорам в Богороще. Они никогда там этого не делали. Однако позже выяснилось, что ещё до замужества она проводила там время с его сводной сестрицей Рейнирой. Сначала эта мысль не давала ему покоя, ведь он заметил витавшую неприязнь между двумя женщинами друг к другу. Так почему же она сказала ему, что скучает? Что они пережили вместе?       Эти вопросы преследовали его долгое время. А когда позже он вновь встретил сына Рейниры, того, чьё имя он не осмеливался произносить, Эймонд задумывался: не испытывала ли его мать такой же стыд, какой испытывал он, когда его взгляд невольно падал на мальчишку Велариона во время их редких визитов в Красный Замок. Размышление о нём, особенно в такой момент, заставляли Эймонда почувствовать тошноту. Потому он проглотил этот яд.       На некоторое время он неловко застыл в дверном проёме покоев сестры, но, стремясь отвлечься, сел подле неё, гадая, восприняла ли она новость так же, как и он.       Хелейна даже не шелохнулась, продолжая сосредоточенно смотреть на свою работу. Её платье из золотисто-жёлтой ткани переливалось на свету, а белоснежные волосы были замысловато заплетены. И только лицо выдавало одиночество принцессы, которую никто никогда не желал. Эймонд бросил на неё короткий взгляд, но тут же отвёл очи, так ничего и не найдя на её лице.       — Где дети? — спросил он, имея в виду своих племянников.       Хелейна пожала плечами и прошептала:       — Зверь таится под досками.       Сестра была одной из немногих, кому он действительно доверял. Она выделялась в их семье некоторой странностью, хотя в детстве он находил её очаровательной. До того, как у него появился дракон, она показывала ему свою коллекцию жуков. Однажды она даже поймала маленькую змейку, намереваясь подарить ту ему. Однако их мать, опасаясь её ядовитости, заставила слуг избавиться от змейки. Только в такие редкие, печальные моменты лицо сестры преображалось, выходя из состояния апатии. Хелейна выросла красивой, но с омрачённым разумом, что сделало её принцессой-затворницей, которая лишь послушно выполняла чужие прихоти.       Наблюдая за её руками, работающими над вышивкой, его губы растянулись в чуть заметной улыбке, которую Эймонд быстро скрыл. Солнце едва освещало покои, а красноватый свет от свечей придавал им зимнюю атмосферу. Он вновь взглянул на сестру. Её мягкие черты лица совершенно не походили на его. С Эйгоном же она разделяла боль в глазах, о которой никогда не следовало упоминать. У неё был прямой нос и маленькие губы; полные розовые щёки придавали ей постоянно детское выражение, а пряди волос, обрамлявшие подбородок, подчёркивали её красоту.       — Грядёт война, — прошептал он ей.       Руки Хелейны замерли.       — Так всегда бывает, — выпрямившись и глянув на Эймонда, сказала она.       — Тебе страшно? — спросил он.       Она пожала плечами.       — Только забвение может уничтожить дракона.       Он кивнул, будто поняв. Затем поднялся, сжал плечо сестры — единственное проявление любви, которое они позволяли себе — и покинул её.       По дороге в свои покои он молился за неё. Если ей суждено стать королевой рядом с Эйгоном, то лучше уж сразу умереть.

* * *

      Остаток утра он провёл у себя, не решаясь взяться ни за тренировки, ни за другие занятия, сосредоточившись исключительно на том, что должно произойти дальше.       Его отца-короля не стало, а это означало грядущую коронацию. Но более того, это означало войну. Эймонд вырос скрытным человеком, и в своём молчании он стал хранителем тайн, которые другие не смогли бы удержать за закрытым ртом. Мать и дед, Десница Короля, планировали сделать его братца королём. Но почему именно его? С самого детства братец относился к своим обязанностям с пренебрежением. Эйгон бросил уроки фехтования, едва распробовав вкус вина, а вскоре за этим последовали долгие ночи в Блошином Конце. В лучшем случае он был безответственным, в худшем — жестоким. По мнению Эймонда, он не годился для правления.       «А вот я — да», — молнией промелькнула мысль, но он тут же её отсёк.       Эймонд знал, к каким последствиям может привести подобная ересь. И хотя узурпация тронов была обычной практикой Таргариенов, его этому не учили. Или так он думал. Вместо этого Эймонда обучали владению мечом, многочисленные наставники прививали ему любовь к славному прошлому их рода, а Мейстеры тратили часы, обучая его высокому валирийскому, пока он не стал думать на этом языке в совершенстве. После потери глаза он ещё больше погрузился в эти занятия, надеясь, что так мать снова взглянет на него с любовью и привязанностью. Однако её взгляд вскоре наполнился сожалением, и он тоже перенял это чувство, правда, по совершенно другим причинам, от которых со временем он научился отмахиваться.       Эймонд поднялся, когда служанка позвала его в покои матери. Он не мог ослушаться такого приказа, прекрасно понимая, что теперь стоит на кону.       Мать встретила его с покрасневшими глазами и обеспокоенным выражением лица. Он задумывался, скорбит ли она по его отцу. Хоть мать и была предана королевству, он никогда не видел настоящей связи между своими родителями. Раньше это его беспокоило, но они ведь члены королевской семьи, где отношения вряд ли бывают идеальными.       — Ты видел Эйгона? — спросила она после того, как он присел у пылающего камина.       Вопрос не удивил.       — Нет, матушка. — Глядя на пламя перед собой, Эймонду на мгновение захотелось опустить руку в огонь. — Полагаю, он, как всегда, избегает собственных обязанностей.       Он почувствовал руки матери на своих плечах.       — Ты знаешь, где он может быть? — настойчиво спросила она, полностью игнорируя его комментарий. Впрочем, это было вполне логично. В конце концов, важнее найти будущего короля, чем выслушивать мнения второго сына, которому ни при каких раскладах не суждено стать наследником.       Эймонд промолчал, надеясь, что его молчание послужит для матери ответом.       — Нам нужно… — она на мгновение запнулась, — коронация должна состояться немедленно, — настойчивость в её голосе была ему не в новинку. Каждый раз, когда дело касалось Железного трона, Эймонд замечал, что его мать неизбежно становилась напористой.       — Значит ли это, что мы узурпируем трон, матушка? — равнодушным тоном произнёс Эймонд, хотя искорка любопытства так и полыхала в нём. Если Эйгон займёт трон раньше их сестрицы, то это дорого им обойдётся. Однако мысль о войне уже прочно засела в его сознании.       Мать молчала. И это само по себе было ответом.       Их прервал сир Кристон, из-за чего мать убрала руки с его плеч и подошла к нему. И они тут же принялись перешёптываться, словно это не Эймонд первым бросил изменнические слова.       Он смотрел на пламя перед собой, потрескивающее и борющееся за величие — само воплощение черт Таргариенов. Если его братец где-то и был, то на Шёлковой улице, а вот если его там не окажется, то стоит проверить Драконье логово. Если же там не обнаружится Солнечного Огня, тогда вопрос о местонахождении Эйгона так и останется без ответа.       — Я пойду с сиром Кристоном, — сказал Эймонд, вставая, решительный и стремящийся к чему-то ещё, кроме войны. Мать снова схватила его за руки, и он ответил тем же. Однако её слова прошли мимо него. — Не только сир Эррик знает о пристрастиях Эйгона.       Затем они ушли.

* * *

      Покидать Красный Замок было хлопотно, особенно когда повсюду чувствовались взгляды. Все с опаской ждали новостей. Сир Кристон сказал ему, пока они накидывали плащи для маскировки, что Ларис Стронг приказал запереть большинство слуг и служанок в Чёрных камерах, чтобы весть не достигла ушей Рейниры. Какие поспешные и глупые шаги. Эймонд знал, что за всем этим стоит его семья. И что его долг — подчиниться её желаниям.       «Долг превыше всего», — сказали ему когда-то.       «Но что происходит с долгом во время войны?» — мысленно вопрошал Эймонд.       Потребовалось некоторое время, чтобы добраться до борделя, где, как полагал Эймонд, развлекается Эйгон. Он знал своего братца — недалёкого человека, ведомого лишь похотью. В его поступках никогда не было чести (впрочем, и поступки самого Эймонда нельзя было назвать благородными), а его импульсивность всегда приносила позор их семье. Однако мать, всё замалчивая, продолжала внушать ему идею о короне и Железном троне. Эта постоянно ранило Эймонда. Единственная причина, по которой его братец должен был стать королём, заключалось в том, что он первенец. Эйгон в лучшем случае некомпетентен. И к чему это приведёт королевство? Пока они пробирались через улицы кишащими болезнями, Эймонд смотрел на каждого встречного, раздумывая, станет ли это постоянным образом Королевской Гавани, а то и всего королевства, когда его братец взойдёт на престол.       Эймонд вышел из своих мыслей, когда они, наконец, достигли предполагаемого дома удовольствий, где, по его мнению, находился Эйгон. Того же, куда братец привёл его, когда ему исполнилось три и десять. Когда Эймонд увидел, как открывается дверь, в его памяти всплыли воспоминания. Именно поэтому он позволил Кристону провести допрос.       Дверь открыла зрелая женщина, старше его матери, от которой исходила аура самодовольства, будто работа в таком заведении могло быть чем-то иным, кроме позора. Эймонду вспомнился первобытный страх, охвативший его, когда совсем юная девица, едва старше его самого, схватила его за пах, зазывая в укромную комнатку. Эймонд оттолкнул её и бросился на поиски братца. Но тот был слишком поглощён другой женщиной, чтобы обращать внимание на смятение младшего брата. В итоге Эймонд провёл несколько часов на улице у борделя, низко опустив голову, чтобы не быть узнанным.       Этот инцидент оставил глубокий след в его душе и не принёс ничего, кроме стыда. Не за само действо, а потому что если бы он и желал совершить его с кем-то, то…       — А ты вырос, — сказала женщина перед ним. И вновь это вырвало его из греховных мыслей.       Покидая это место, он придумывал оправдание отсутствия там Эйгона, по-прежнему уверенный, что ответ таится где-то в Блошином Конце. До его ушей дошли слухи о присутствии Солнечного Огня в Драконьем Логове. Так что братец не мог пропасть из Королевской Гавани, оставив позади своего горячо любимого дракона. Даже в столь отчаянной ситуации, как эта.       Пока они рыскали по улицам, Эймонд то и дело бросал взгляды на сира Кристона. В его глазах это был человек, стремящийся угодить. Он знал его всю свою жизнь, и за эти годы тот показал себя вспыльчивым, а порой и непредсказуемым, но абсолютно преданным его матери. Над каждым слухом о незаконнорождённости сыновей его сводной сестрицы, сир Кристон смеялся так, что иногда можно было уловить вспышку гнева в глазах. Эймонд не сомневался, что сир Кристон — человек чести, и догадывался, что должно быть произошло нечто такое, что превратило его в того, кем он является сегодня. Ни один другой рыцарь не был так близок к его семье, как сир Кристон. Поэтому, естественно, Эймонд всегда вращался вокруг него, ведь тот был для него самой близкой фигурой отца. Возможно, это и было одной из причин того, кем Эймонд стал в итоге.       Испустив синхронный обречённый вздох, они прервали поиски.       — Я прирождённый воин, брожу по городу, — гневался Эймонд всё больше, — в поисках бездельника, которому плевать на своё первородство.       На его слова сир Кристон повернулся к нему всем корпусом.       — Я, его младший брат, изучаю историю и философию, упражняюсь с мечом и летаю на самом крупном драконе. Это я должен стать…       Он не смог закончить.       Сир Кристон подошёл ближе и тихо проговорил:       — Я знаю, какого это — добиваться того, что другим даётся даром.       Но действительно ли это так?       Эймонд хорошо знал сира Кристона и понимал, что его близость к семье была результатом каприза его матери. В глазах Эймонда, ему никогда не приходилось за что-то бороться; все его достижения были результатом бесконечного везения. В тот момент ему было плевать, через что тому пришлось пройти, это было неважно.       — Мы не найдём его, Коль, — продолжил он. — Вы порядочный человек, не погрязший в пороке. Мы не знаем его тайн — пусть так и будет, — Эймонд приблизился к сиру Кристону. В его представлении он был вечным мучеником. Тем, кто жертвовал своей свободой во имя долга. Тем, кто молился Богам. Тем, кто нёс вечный позор. — Я следующий в очереди на Трон, — он жаждал этой войны, — если я понадоблюсь, меня будет легко найти.       Сир Кристон ничего не ответил. И всё же Эймонд знал, что тот всё прекрасно понял. Однако план никогда не мог быть осуществлён. Поэтому он подавил свой гнев и отвёл взгляд, отходя в сторону, пока не убедился, что сир Кристон находится на достаточном расстоянии.

* * *

      Назовите это чистой воды старомодной удачей того сорта, который он ненавидел. Но когда они столкнулись с его дедом, беседовавшим с женщиной, которая ему показалась знакомой, Эймонд понял, что им придётся действовать по обстоятельствам.       Следовать за Арриком и Эрриком было легко — они были высокими и притягивали к себе взгляды. Так что вскоре Эймонд оказался перед Великой Септой — местом, которое он часто посещал в детстве. Теперь же он предпочитал молиться в уединении своих покоев.       Здание, конечно, поражало воображение. Эймонду очень хотелось войти внутрь и схватить Эйгона собственными руками, но вместо этого пришлось ждать вместе с сиром Кристоном на ступенях, считая секунды, пока не вышли близнецы, с кем-то споря. Судя по знакомому голосу, с его братцем.       Засада не была его предпочтительным методом. Но другого выхода не было. И когда Эйгон бросился бежать, он кинулся следом.       Впервые за несколько дней он увидел своего братца. Волосы у Эйгона были короткими и спутанными, одежда грязной. В целом он выглядел как простолюдин, если бы не цвет волос, напоминающий окружающим об их знатном происхождении, а ещё больше — о долге, которого тот избегал. Эймонд, наконец, схватил его, повалив на землю, и завязалась драка, прямо как в детстве. Безумный смех Эйгона погрузил его в воспоминания о юношеских годах, о которых он предпочитал не вспоминать.       Братец был тяжелее, но меньшим ростом, и Эймонд легко снова бросился на него, наконец, заставив подчиниться несмотря на отчаянные попытки того вырваться.       — Я надеялся, что ты исчезнешь, — сказал Эймонд.       — Наш отец правда мёртв? — вопрос братца чуть не заставил его рассмеяться. Как всегда, Эйгон испугался и сбежал, даже не потрудившись подтвердить все факты.       — Да, и они собираются сделать королём тебя, — ему было противно произносить эти слова.       В грязном приёме его братец плюнул в него. И это так его возмутило, что он чуть не выпустил его из рук. Однако он сохранил хладнокровие и с большим, чем требовалось, усилием удержал Эйгона. Но тому удалось извернуться из хватки, и завязалась новая потасовка.       Когда он снова схватил его, Эйгон тут же принялся умолять, но Эймонд старался не обращать на это внимания, удерживая в захвате.       — Я не желаю править! — сопротивлялся Эйгон, — Плевать на долг! Я не гожусь! — все очевидные заявления, которые Эймонд уже устал обдумывать и был рад слышать из уст будущего короля.       — Лично я с этим не спорю.       Было забавно на мгновение представить, что это просто братская потасовка, но Эйгон разрушил это, повернувшись к нему и взяв его лицо в свои ладони.       — Отпусти меня! Я найду корабль и уплыву, и меня больше никогда не найдут! — его слова звучали слишком хорошо, чтобы быть правдой. Эймонд знал, что его братец был трусом, таким же, как и он сам. И, глядя друг другу в глаза, оба они представляли будущее, в котором Эймонд — король, а его братец сгинул в море.       Корона и власть взывали к нему. Глядя в лицо братцу, Эймонд увидел ту же потребность и стыд, которые, казалось, разделяла все члены их семьи. По правде говоря, никто из них не был готов к такой власти, и никогда не будет. Но Эймонду нравилось грезить о тысячах людей на коленях у его ног. Ведь это означало бы, что он прощён. Если бы Боги когда-нибудь даровали ему такое положение, значит, все его молитвы были услышаны. Его одержимость забудется, и он сможет мирно заснуть, не просто мечтая о покое, а, наконец, обретя его.       — Королева ждёт, — и тогда сир Кристон вырвал их из фантазий.       Эйгон предпринял попытку взмолиться ещё раз, но Эймонд заставил себя проигнорировать братца. Это был его долг. И неважно, насколько больно было не следовать желанию и насколько ранит оставаться запятнанным. Следование чужим приказам было единственным способом, которым он мог бы возвыситься.       Корона, замаячившая перед глазами, осыпалась прахом, и он вздохнул, побеждённый. Он не мог продолжать грешить. Не мог позволять себе заигрывать с дарами, которые Боги решили вручить другим.

* * *

      Коронация братца должна была состояться в Драконьем логове — безумная идея, которую он не считал невыполнимой. Но вот они здесь.       Тысячи людей заполонили это место, столь священное для его семьи, что проведение здесь церемонии казалось кощунством. Впрочем, все они уже неоднократно демонстрировали свою гнильцу, так что это решение выглядело вполне подходящим.       С того места, где он стоял, открывался хороший вид. Открытые двери пропускали свет, который мягко падал на лица простолюдин. Атмосфера была умиротворённой. Хотя тут и там слышались перешёптывания, большинство просто гадало, что же грядёт. Эймонд же, стоя подле с уставившейся в пол сестрой, ощущал нарастающий гнев.       Люди вокруг него продолжали свои приготовления, а он лишь наблюдал и кипел от ненависти. Мейстер принёс что-то в руках, и дыхание Эймонда перехватило, когда он увидел при ярком дневном свете корону Эйгона Завоевателя.       «Она должна принадлежать мне», — подумал он. Рубины на ней едва сверкали, словно потускнев от осознания того, кто её будет носить.       Когда объявили о коронации Эйгона, Эймонд сохранил невозмутимое выражение лица. Он наблюдал, как его брат идёт сквозь толпу, с испуганным лицом и влажными от слёз и обиды глазами. Мать поцеловала его в лоб, в жесте чуждым и совершенно неуместном. Но сейчас больше, чем когда-либо их семья притворялась. Притворялись, что Эйгон — истинный наследник Железного трона, что война не стоит у их порога и что они рады тому, как всё сложилось.       — Теперь нас поведёт новый король, — услышал он.       Эймонд глядел на толпу, не в силах одарить брата даже взглядом признания. Затем корону передали сиру Кристону, и слова, сказанные им в Блошином Конце, потеряли всякий смысл, когда корона Эйгона была водружена на чело его брата. Рубины взывали к нему, а ноющая жажда власти терзала разум. Но неспособность добиться желаемого показывала, что боги презирают его деяния. Если бы он был достоин и прощён, корона украшала бы его голову, но, увы. И с этим ему придётся смириться. Как и с мыслью вечно прибывать марионеткой своей семьи. Только война переродит его в крови и славе.       — Пусть узрят Семеро: Эйгон Таргариен — истинный наследник Железного трона, — Эймонд почувствовал привкус крови во рту.       «Почему он?», — снова задался он вопросом.       Разве грехи братца меньше тех, что несёт на себе Эймонд? Разве он меньше мужчина из-за своей одержимости мальчиком, чьё имя он не осмеливался произнести? Оказывается, бесчестье своего имени — ничто, по сравнению с тем, что терзало Эймонда — сжигающим душу стыдом.       С яростью он таки склонил голову перед братцем. И тогда начались его страдания.       — Да здравствует его милость: Эйгон Таргариен, второй своего имени, король андалов, ройнаров и первых людей, владыка Семи Королевств и защитник государства! — братец повернулся к толпе, что разразилась возгласами и аплодисментами.       Ветра переменились, и все это почувствовали. Эйгон обнажил меч и вознёс его к небу снова и снова, пока не стал походить на ребёнка, впервые вкусившего свободу. Ему это понравилось. Он получал от этого кайф.       А затем разразилась война.       Обломки разлетались повсюду, погребая людей под Драконьим логовом и вселяя страх, с которым Эймонд уже слишком хорошо знаком. Он шагнул в сторону, заслоняя сестру своим телом от того, что могло последовать. И тут он увидел это.       Из-под земли поднялась Мелеис, на которой восседала — Рейнис Таргариен в боевых доспехах. Она выглядела бесстрашной и, как истинная Таргариен, сеяла разрушения вокруг, ни о чём не заботясь. Эймонд не мог оторвать глаз от дракона, и когда он подкрался ближе, почти утыкаясь мордой в его мать и братца, он испугался, что они сгорят. Но этого так и не случилось.       Война началась с оглушительного рёва.

* * *

      Коронация опустошила его. Всё последующее прошло мимо. Мейстеры и слуги собрались и уехали с королём, а они последовали за ними.       Повреждения Драконьего Логова не были чем-то таким, чего нельзя было исправить, но это послужило сильным сигналом для всех в Королевской Гавани: правление Эйгона началось в крови и закончится кровью.       По прибытии в Красный Замок его братец не выглядел потрясённым, ибо всё ещё был слишком ослеплён славой. Мать и дед увели его в Зал Совета, где они пробыли всю ночь. Эймонд же, с другой стороны, убедился, что его сестра благополучно добралась до своих покоев и, проведя некоторое время со своими племянниками, отправился на навстречу собственной свободе.       Добравшись до своих покоев, он снял большую часть одежды и запер двери, убедившись, что никто не побеспокоит его. Прежде чем переодеться в ночную рубашку, он зашёл в ванную и предстал перед единственным зеркалом.       Его лицо выглядело как всегда: отвратительным в его глазах. Хотя длинные белые волосы были прекрасны, остальное портило его внешность. Эймонд заставил себя снять повязку и взглянуть на шрам, с которого всё началось. В отражении его встретил сапфир, и в нём — его грехи.       Война уже началась, им нужно подготовиться и победить. Его сводная сестрица Рейнира не была столь жестокой, как он или его семья, но он знал, что при желании она могла стать такой. По крайней мере, по словам его матери. Поэтому ему предстояло самому стать защитником. Но смогут ли они одержать победу?       Эймонд коснулся сапфира, который давно уже перестал причинять боль. Однако его всё равно охватила дрожь. Цвет камня всё ещё ярко сиял, но вместо гордости он вызывал лишь отвращение. Он думал о причине своих проблем: о семье своей сводной сестрицы, и задавался вопросом, что он будет делать, когда придёт время замарать свой меч.       У чёрных было больше драконов, чем у него с братом и сестрой, но у них была Королевская Гавань. И, насколько он знал, его дед давно запланировал войну. Значит, у них должна быть армия. А если её будет недостаточно, всегда есть Вхагар. Его-то дракона хватит, чтобы подавить любое восстание. Предвкушении войны наполняло его мечтами: извлечь из этого выгоду, принести жертвы Богам, утолив тем самым жажду крови и обретя искупление. Теперь-то, когда война была у порога, под предлогом чести он мог стать свободным. Эймонд мог бы надолго исчезать, одним словом уничтожать армии, а встретив другого дракона, с лёгкостью одержать победу. Но ни драконы, ни кровь не могли надолго подавить его чувства.       Эймонд, так и не надев повязку, отошёл от зеркала, на этот раз с намерением поспать, хотя почти наверняка зная, что это будет тщетно.       Лёжа в постели, он продолжил обдумывать свои дальнейшие действия. Война могла стать оправданием, возможностью заслужить прощение Богов, но сначала ему предстояло вновь побыть марионеткой. У него была Вхагар, способная на разрушения, и его семья наверняка захочет использовать её в своих целях. К тому же, Эймонд — единственный из своих братьев, кто не был помолвлен. Поэтому, вероятно, его обменяют на дочь какого-нибудь могущественного лорда, дабы укрепить альянс. И ему придётся подчиниться. Мысль о свадьбе ужасала его. Ухаживание же само по себе казалось чем-то немыслимым, а его греховность лишь всё усугубляла.       Он сложил руки вместе, как во время молитвы, но не смог заставить себя закрыть глаза и обратиться к Богам, потому что перед мысленным взором престал мальчик, которого он старался упорно отогнать. Война означала противостояние с семьёй его сводной сестрицы, а в этой семье был мальчик, который лишил его не только ока, но и святости.       Его звали Люцерис Веларион.       Казалось неправильным, что это имя занимает его мысли, но оно постоянно там крутилось. С помощью молитв он мог лишь запихивать его подальше, пока оно не скроется настолько глубоко, что перестанет всплывать на передний край разума. Эймонд презирал Люцериса. Ненавидел, так сильно, что это превратило его в того, кем он является сегодня. Из-за своей ненависти он стал извращённым не только физически, но и духовно.       Эймонд купался в хорошо знакомом стыде. Но его проблемы не ограничивались этим. Действие Люцериса открыло в его разуме дверь, которую невозможно захлопнуть. Лишившись глаза, он научился презирать людей. Эймонд всегда был мягким и осторожным ребёнком, но даже детские поддразнивания могли ранить. Его братцу и племянникам нравилось подшучивать над ним, но со временем их шутки приобрели более жестокий окрас. Яркий пример тому — подаренная ему в насмешку свинья, намекающая на отсутствие у него дракона. Что разожгло в Эймонде гнев и отчаяние. Первые «нехорошие» эмоции, которые он испытал. И как только подвернулась возможность, Эймонд заявил права на дракона не из любви и восхищения, а из желания доказать свою состоятельность. Эймонд жаждал власти и благоговейных взглядов. И добился этого, приручив Вхагар. Но этого оказалось недостаточно. Завязалась драка, в ходе которой он потерял око.       Воспоминания о том событии тревожили Эймонда. Потому что он знал, что последует дальше, но не в силах это контролировать. После того инцидента его чувства обострились, и на протяжении многих дней, помимо боли, он ощущал ещё и ненависть. С которой он ничего не мог поделать. Эймонд просыпался в поту и страхе, боясь, что кто-то обязательно явится ночью и заберёт его второй глаз. Хотя этого никогда не случалось, паранойя, поселившаяся в нём, подтолкнула его к краю. Утратилось не только доверие к людям, но и безвозвратно испортились отношения с матерью. Каждый раз, глядя на его шрам, она вздрагивала, а иногда и вовсе не могла встретиться с ним взглядом. Самым худшим для Эймонда было не это, а то, что матушка делала вид, будто всё в порядке. Примерно в это время он поклялся себе искать справедливость, даже если его понимание этого было искривлено. И в этом начинании он обрёк себя на мучения.       Не было дня, чтобы Эймонд не думал о Люцерисе. Всё своё свободное время он посвящал упражнения с мечом, надеясь, что когда-нибудь придёт момент, и он сможет причинить боль тому, кто причинил ему столько страданий. Вскоре он превратился в грозного фехтовальщика, но этого было недостаточно. Ему нужно было быть лучше всех и во всём. Он погрузился в учёбу, рассчитывая доказать таким образом свою ценность семье, но это тоже ничего не дало. Одержимость поглощала его с головой. Иногда он ощущал только чистую, нефильтрованную ненависть, которая изматывает даже самых стойких людей. Сначала это не отражалось на Эймонде, но со временем, повзрослев, он понял, что при монотонной жизни ему удавалось по-настоящему чувствовать себя живым только под воздействием сильных эмоций. А единственные сильные эмоции в нём вызывал Люцерис. Эймонд стал рабом своей одержимости, превратился в ничто. И осознал это слишком поздно, когда уже ничего нельзя было изменить.       В глазах большинства людей он был хорошим человеком. Исполнительным, послушным во всём, даже в тренировках. Но жажда крови росла в прогрессии, и вскоре этого стало недостаточно. Однажды на пиру, устроенном отцом, собралась вся семья. Появился и Люцерис, впервые за многие годы ступивший на порог Красного Замка. Эймонд жаждал расплаты, мечтал, наконец, получить своё. Но при встрече с Люцерисом, спустя годы, его одержимость расцвела в нечто ещё более гнилое.       Эймонд, возненавидевший всё, что не служило его цели, внезапно обнаружил, что не может сформулировать ни одной связной мысли, столкнувшись с испуганным выражением лица своего теперь уже взрослого племянника. Первая мысль Эймонда при виде Люцериса, была полна восхвалений, а следом за ней его преследующие чувства умножились стократно.       Люцерис вырос в великолепного мужчину. От его детского лица не осталось и следа. Теперь он выглядел настолько красивым, что внушал трепет. В то время как его старший брат унаследовал сильные черты лица отца, Люцерис пошёл больше в мать. Его лицо было миловидным, и кое-где даже сохранилась мягкость, а сломанный Эймондом нос был полностью восстановлен. В отличие от Эймонда, все черты лица того гармонично сочетались друг с другом, а глаза сияли так, как никогда не могли у самого Эймонда.       За время пира гнев Эймонда утих, сменившись восхищением. Он лишь на короткие промежутки времени отрывал взгляд от Люцериса, при каждом удобном случае переводя свой взор на племянника, и это уничтожало его. После того как все разошлись, так и не обменявшись с ним ни словом, Эймонд уединился в своих покоях, раздумывая о том, чтобы вырвать себе второй глаз. Потому что стыд за свои чувства пересилил ненависть, которая раньше двигала его жизнью.       После этого он принялся молиться. Эймонд знал, что чувства к Люцерису, приведут только к беде, но, к сожалению, не мог их контролировать. Каждый день, просыпаясь, он думал о своём племяннике, и это вызывало у него отвращение. Им должна была двигать ненависть и негодование, но после той встречи он только и думал, о том, как бы вновь увидеть Люцериса. Одержимость с каждым днём поглощала его всё больше, и он пришёл к выводу, что всё это было наказанием Богов. Он не должен был чувствовать то, что чувствовал, и за неумение подавить это, впал в немилость.       Каждый презрительный взгляд, холодное слово и доказательство того, что ему никогда не достичь настоящей власти — всё это следствие его собственных действий. Эймонд думал, что если бы он никогда не был так одержим Люцерисом, то, возможно, не вёл бы себя так после встречи с ним спустя столько лет. Он молился о прощении и искуплении, но Боги не отвечали. Искупление так и не было получено.       Теперь Эймонд своими глазами видел, к чему привёл его внутренний конфликт. Он нечист, а значит, ему никогда не стать королём. Не искуплён, а значит, ему предстоит сражаться на войне, в результате которой его имя затеряется в анналах истории. А ещё он преисполнился стыдом от того, что проводил ночи напролёт, засунув руки в трусы, грезя о племяннике. За это боги проигнорировали его молитвы.       «Война», — думал он, была его шансом всё исправить. Шансом встретить мальчика, который принёс ему столько страданий, а также восстановить справедливость по отношению к себе. Ему оставалось только выбрать сторону.