Глава 2. Скиталец. Часть 1.
4 октября 2024 г., 18:29
Примечания:
Название главы соответствует песни: «The beggar» by Franz Gordon.
Узурпация трона у законного наследника не принесла Эймонду покоя, и его мать добавила ещё больше беспокойства, разбудив его на заре. Эймонд, лежавший обнажённым, проснулся в испуге, опасаясь, что ему придётся кого-то убить, но вскоре почувствовал руки матери на своём лице.
Когда он достаточно пришёл в себя, то заметил тусклый свет, освещавший его покои. Солнца не было, только мерцание свечей играло тенями на стенах. В полумраке он едва различал фигуру матери, и был только рад этому, потому что не мог видеть, вздрогнула ли она, случайно прикоснувшись к его шраму.
— Матушка, — прошептал он. Подавив зевок, Эймонд попытался сосредоточиться на женщине рядышком.
— Эймонд, — её голос был мягким, но приглушённым, и в его голову уже закрались предположения, о чём она его попросит. — Десница Короля требует твоего присутствия, — эта фраза вывела его из полусонного состояния.
Его дед, Десница Короля, редко обращал на него внимание. Их отношения нельзя было назвать ни хорошими, ни плохими — они просто были. Эймонд восхищался его упорством и хитростью, но иногда задумывался, не ограничиваются ли их отношения только этим, ведь даже крови, что они разделяли, оказалось недостаточно.
— Десница, — титул, сорвавшийся с его языка, показался каким-то неправильным, но отказаться от аудиенции такому высокопоставленному человеку он не мог.
Мать убрала руки с его лица и сложила их на коленях.
— Я сказала ему, чтобы он не тревожил тебя, — неожиданная забота о его покое сбила его с толку. Однако в её словах улавливалась жажда завоеваний. — Всё ещё остаются лорды, чей выбор стороны нам неизвестен.
Конечно, дело было в этом. Эймонд усмехнулся.
После коронации и события с Рейнис их семья и совет отчаянно строили планы. Насколько знал Эймонд, у них было преимущество в землях и союзах, но война против драконов не будет лёгкой, и им нужно было укрепить оставшиеся земли, ибо, возможно, они не охватывали небеса, но небо и не правило Вестеросом.
— Ты должна послать меня как посланника, — сказал он матери, — на Вхагар.
Пламя свечи на мгновение осветило лицо матери, и Эймонд заметил отразившееся на нём сожаление.
— Лорд Боррос Баратеон может сыграть ключевую роль, — сказала она. Эймонд мало что знал о лорде Борросе Баратеоне, но помнил, что у него есть дочери, и сообразить дальше, что к чему было уже несложно.
Брачные союзы не раз оказывались важнее кровных связей, и эта ситуация не станет исключением. Многие мужчины Вестероса сделали бы всё, чтобы смешать свою кровь с дарами Старой Валирии, а некоторые даже убили бы за возможность участвовать в событиях, касающихся дома Таргариенов. Так что несмотря на то, что свобода Эймонда вот-вот будет отнята, он понимал необходимость этого шага и лишь кивнул в ответ на слова матери.
— Когда мне отправляться?
Мать вздохнула и ответила:
— Как можно скорее.
* * *
Слуги в Красном Замке стали редкостью, и Эймонд не задавал вопросов причиной этого, потому что знал, что некоторых убили или заперли в подземельях, из-за союза с Рейнирой, чьё незримое, но угнетающее присутствие ощущалось в замке, который она не посещала уже несколько месяцев. Путешествие Эймонда в Драконье логово было организовано втайне. По дороге он не видел никого, кроме матери, а его самого сопровождал один из королевских гвардейцев, который, как и он, надел плащ поверх доспехов. Во время их длинного, казалось, бесконечного пути по Королевской Гавани, Эймонд с удивлением поглядывал на простолюдинов, которые, похоже, не заботились о приближении войны. По его мнению, все должны были готовиться и бояться грядущего, но, глядя на равнодушных торговцев на улицах, он задумался: может, вместо молитвы их спасёт неведение. Когда он прибыл в Драконье логово, оно оказалось пустым и частично разрушенным. Его встретили несколько Драконоблюстителей, вероятно, осведомлённых о цели его прибытия, и проводили к Вхагар, не произнеся ни слова. Эймонд кинул взор на треснувший пол логова и довольно впечатляющею дыру, которую оставила Мелеис. Если сторонники его сводной сестрицы заполучат больше драконов, их ждут серьёзные проблемы. Однако выступление Рейнис стало предупреждением, поэтому казалось маловероятным, что они начнут атаковать, пока не будут спровоцированы. Добравшись до Вхагар, Эймонд задумался: станет ли он тем, кто развяжет войну? Управлять таким огромным драконом, как Вхагар, всегда означало одно: как бы ты ни был подготовлен, огонь дракона незамедлительно сожжёт тебя. Полёт на Вхагар, если о нём узнает Рейнира, выдаст их намерения, после чего ему придётся вступить в бой. Он взобрался на Вхагар, которая крепко спала, и с помощью драконоблюстителей, был выведен наружу. Лишь в седле Вхагар, Эймонд почувствовал умиротворение. Казалось правильным находиться в такой мощной позиции: всего несколькими словами он мог уничтожить всё, что есть на земле, и лишь немногие могли бы бросить ему вызов в бою. Когда он поднялся в небо, война обрела для него новый смысл: помимо искупления, она теперь символизировала мятеж. Он мог сделать всё, что от него требовалось, но если начнётся сражение, он поддастся ярости и принесёт жертвы Богам. Для Эймонда всё это было слишком хорошим, чтобы быть правдой, поэтому он держался за это, как только мог, ведь последнее время его разум терзала лишь жажда крови.* * *
Его прибытие в Штормовой Предел ждали, по крайней мере, так казалось, поскольку ни один стражник не взглянул на него с испугом, когда он приземлился на Вхагар перед замком. Хотя Эймонд прибыл довольно рано, его драконица стара, так что если удача будет на его стороне, ему придётся провести, только, одну ночь под крышей лорда Борроса, прежде чем отправиться обратно в Красный Замок. Замок, возвышавшийся перед ним, значительно отличался от замков в других местах. Штормовой Предел обладал мрачной аурой, что казалось вполне уместным для места переговоров. Лучше уж здесь, чем в Дорне, который всё ещё отказывался преклонить колено перед его семьёй. Замок не был красивым, но исправно выполнял свою функцию крепости, и все стражники, встречавшие Эймонда, как будто старались это подчеркнуть. Его сопровождали четыре человека, все в боевых доспехах, которые так и не встретились с ним взглядом. И они же остались стоять рядом с ним, когда он, наконец, встретился лицом к лицу с лордом Борросом Баратеоном, жалким человечишкой, удобно расположившимся на своём каменном троне. — Принц Эймонд Таргариен, сын покойного короля Визериса Таргариена, — было объявлено при его входе. Произошёл обмен любезностями, лорд выглядел раздражённым из-за его визита, но осознающий стоящее на кону, и потому говорил с Эймондом с натянутой улыбкой. — У меня четыре дочери, — сказал он, когда они обсудили предложение, которое, как знал Эймонд, должно понравиться его матери. — Выбирай любую. Касс самая старшая, скоро расцветёт, но Флорис красивее. А если тебе нужна умная жена, есть Марис. Эймонд взглянул на леди с презрением. Однако поскольку он не мог позволить своим эмоциям проявиться, то изо всех сил старался казаться заинтересованным, изучая их. Хотя лорд Боррос и назвал Флорис самой красивой из них, в глазах Эймонда они все выглядели одинаково. У всех леди были длинные чёрные волосы, одежда приглушённых тонов и печальные выражения лиц. Если под «самой красивой» он подразумевал «самую живую», то, возможно, Флорис и была такой, но даже этого было недостаточно, чтобы впечатлить Эймонда. — Если позволите, милорд, — сказал Эймонд, выбрав одну из дочерей, — Касс кажется мне достойной супругой, — и тогда лорд Боррос улыбнулся. — Верно, она благовоспитанная дева, — произнёс лорд, и Эймонд едва заметно улыбнулся в ответ. Часы, что последовали за этим, были потрачены на обсуждение дат, битв и кровопролитий. Хотя лорд Боррос ни разу не поднялся со своего места, Эймонд видел, что тот устал. Звуки грома разносились на много миль вокруг, и он надеялся, что разговор вскоре закончится. Он собирался попросить остаться на ночь, а затем вернуться в Королевскую Гавань, помолвленным и с новым союзом в кармане. Эймонд размышлял, удастся ли ему провести время в одиночестве в своих покоях или лорд Боррос решит, что лучше позволить ему поближе познакомиться с будущей супругой. Хотя он предпочитал одно другому, ему нужно было убедиться, что его пребывание в Штормовом Пределе останется приятный след, ведь неопределённость войны могла нанести удар в любую минуту. — Милорд, — обратился Эймонд, оказавшись ближе к лорду Борросу после долгих обсуждений. Стража, что сопровождала его, вернулась на свои посты, так что теперь их разговор был более приватным. — В небесах бушует гром, и мой дракон не в лучшей форме, как и я сам, чтобы лететь в такую бурю. Лорд Боррос резко рассмеялся, и его смех эхом разлетелся по пустому чертогу, слегка напугав Эймонда. — Конечно, мой принц, каким же я был бы хозяином, если бы не предложил вам ночлег под своей крышей? — Эймонд кивнул в знак понимания. Лорд выпрямился на своём троне, но вместо того, чтобы встать, позвал одну из дочерей. Касс, ту, которую выбрал Эймонд, ответила на зов отца. — Касс, принц Эймонд останется на ночь. Проводи его до покоев, — приказал лорд, и девушка кивнула в ответ. Она направилась к Эймонду. При свете свечей та выглядела ничем не примечательной. Её лицо было округлым, кожа бледной, а глаза лишены блеска, и казалось, что её губы всегда были поджаты в недовольной гримасе. Прежде чем Эймонд успел обратиться к ней, в небе сверкнула молния, и за ней последовал рёв Вхагар, разнёсшийся по всему замку. Это бы его не обеспокоило, но он был всадником дракона, а всадники всегда знали, когда поблизости находился ещё один дракон. Прежде чем он успел осмыслить, кто это мог быть, двери замка распахнулись, и в чертог ворвался мальчик. — Принц Люцерис Веларион, сын принцессы Рейниры Таргариен, — прозвучало то же объявление, что и при его собственном прибытии, но на этот раз оно было гораздо весомее. Эймонд развернулся к Люцерису, сохраняя самообладание только потому, что стоял в поле зрения лорда Борроса. Глаза племянника тут же расширились при виде Эймонда, губы последнего изогнулись, начиная формировать улыбку. Ситуация казалась слишком хорошей, чтобы быть правдой. Он едва не рассмеялся, когда Люцерис снова сосредоточил внимание на лорде Борросе. — Лорд Боррос… — его взгляд вновь скользнул к Эймонду, и тот воспринял это как приглашение не спускать с него глаз. — Я прибыл с посланием от моей матери, Королевы. И вот это действительно оказалось неожиданным. Одежда Люцериса прилипла к телу, а волосы растрепались после полёта на драконе сквозь разразившуюся грозу. Жар разлился по телу Эймонда, и первые признаки стыда начали разъедать его, но он не мог отвести взгляд от племянника. Глаза Люцериса поблёскивали в свете свечей, а румянец на щеках придавал ему ещё более юный вид. Разница между ним и Эймондом была поразительной. Суровые тренировки наложили отпечаток на черты Эймонда, а Люцерис же производил впечатление избалованного мальчика. Его внешность резко контрастировала с внешностью Эймонда, и, хотя в нём, без сомнения, текла Стронговская кровь, она ничем не выражалась, кроме волос и вздёрнутого носа. Его лицо было округлым, щёки полными, а осанка такой, будто он едва был в состоянии нести все те титулы, что были дарованы ему. — Напоминать мне о клятве моего отца, — послышался голос лорда Борроса. Восхищение Люцерисом затуманило разум Эймонда. — Король Эйгон хотя бы предложил брачный договор в обмен на моё войско. Лицо Люцериса моментально стало печальным, и это принесло Эймонду столько радости, что он едва не расхохотался. — Если я исполню волю твоей матери, какую из моих дочерей ты возьмёшь в жёны? — Милорд, я не волен жениться, — Люцерис встретился взглядом с Эймондом. — Я уже обручён, — боль, словно стрела, пронзила сердце Эймонда, и кровь в нём вскипела. Мысль о помолвке племянника внезапно привела его в ярость. — Значит, ты пришёл с пустыми руками. Ступай домой, щенок, и скажи своей матери, что лорд Штормового Предела — не какой-то пёс, что по свистку накинется на её врагов. На лице Люцериса мелькнуло разочарование. — Я передам ваш ответ королеве, милорд, — произнёс он, но Эймонд не мог этого допустить. После стольких лет ожиданий эта ситуация была идеальной возможностью, и он не собирался упускать её. — Постойте, — произнёс Эймонд, привлекая внимание всех к себе. Люцерис оглянулся на него, и Эймонд заметил, как его рука легла на рукоять меча. — Лорд Боррос, этот бастард имеет в своём распоряжении всего лишь детёныша дракона, — он был в этом уверен, хотя видел дракона Люцериса всего один раз. — Бушует гроза. — Оба, и Люцерис, и лорд Боррос, выглядели озадаченными, но последний, казалось, начал догадываться, к чему ведёт Эймонд. А вот Люцерис — нет. — Разве не лучше было бы проявить гостеприимство? Хотя бы до тех пор, пока не стихнет буря. Лорд Боррос тяжело вздохнув, взглянул на Люцериса, который всё ещё не мог прийти в себя после слов Эймонда. Страх шёл ему, хотя это мало утоляло растущее наваждение, снедавшее сердце Эймонда. — В этом ты прав, мой принц, — слова лорда прозвучали раздражённо, но гордость Эймонда была сильнее недовольства какого-то лорда. — Приготовьте комнату для принца Люцериса, — приказал он, но никто не двинулся с места. — Живо! — щёлкнул он пальцами, и пара слуг немедленно направилась к Люцерису, который всё ещё пребывал в полном шоке. Эймонду не нужно было повторять дважды: он последовал за своей суженной, попутно внимательно проследив, в каких покоях расположился Люцерис.* * *
Покои, в которых его поселили, на его вкус были слишком тесными. Лишь кровать и ванная составляли всё убранство, но это было ожидаемо, учитывая, что он сам вызвался остаться в замке вместе с Люцерисом без предварительных договорённостей. Эймонд снял только плащ, так как всё ещё ощущал холод и имел слишком много дел. Свечи едва освещали помещение, а основным источником света были молнии, сверкавшие за окном. Одной рукой он расстегнул пояс с мечом, но кинжал, который всегда носил с собой, решил оставить. Впервые за долгое время он был взволнован, а в голове билась едва уловимая мысль об убийстве. «Это будет легко», — думал Эймонд. Покои Люцериса находились всего в двух дверях от его, и, судя по непрекращающейся грозе, младший точно останется в замке на ночь. Он подождёт пока все не уснут, по крайней мере, те, кто мог бы помешать, а затем прокрадётся в его покои с кинжалом в руке. Может быть, он убьёт его, а может, просто взыщет долг — это было не столь важно. Эймонд понадеялся, что его одержимость исчезнет, если он хотя бы на мгновение сможет вселить страх в разум племянника. Вертя кинжал в руке, он мельком увидел своё отражение на лезвии. Повязка была на месте, и хотя он ещё не решил, что именно сделает с Люцерисом, одно было ясно: он хотел, чтобы тот увидел его шрам. Эймонд хотел, чтобы племянник в ужасе смотрел на него, пока он вырезает его правый глаз, хотел, чтобы тот пытался закричать о помощи, зная, что никто не придёт, хотел почувствовать, как лезвие его кинжала входит в мягкую плоть, разрывая её и проливая горячую кровь. Было много вещей, которые Эймонд жаждал сделать с Люцерисом, но он также должен был быть крайне осторожен, потому что каждое его действие могло привести к войне. Он терпеливо дождался, пока шаги за дверью не утихнут, и только когда буря разыгралась сильнее, поднялся. Прежде чем выйти, он закатал рукава своей рубашки, чтобы случайно не испачкать её кровью, и спрятал кинжал за пояс штанов, скрыв рукоять под тканью рубашки. Это позволяли бы ему при столкновении с кем-то в коридоре прикинуться невинным. Когда всё было учтено, Эймонд открыл дверь своих покоев и столкнулся с пустотой. Улыбнувшись при виде пустынных коридоров, он повернул направо, мыслями уже находясь с Люцерисом. Запах дождя наполнил ноздри, когда он открыл дверь в покои племянника. Переступив порог, он увидел, что окно было широко распахнуто, и дождевая вода беззаботно просачивалась внутрь. Вместо раздражения Эймонд улыбнулся и запер за собой дверь. Пройдя мимо фигуры на кровати, он направился к окну, закрыл его и плотно занавесил шторы, чтобы лунный свет не мешал его действиям. Повернувшись спиной к окну, он взглянул на Люцериса. Как и ожидалось, племянник спокойно спал. Не укрылся одеялом и был одет лишь в белое нижнее бельё. Увидев это, Эймонд мысленно поблагодарил пламя свечи, которое мягко освещало фигуру Люцериса. Одежда, в которой тот был на встрече с лордом Борросом, валялась на краю кровати, и Эймонд подошёл ближе. Его шаги заглушал гром, а движения скрывались в свете молний, которые, несмотря на закрытые шторы, всё равно пробивались в покои. Он вновь взглянул на Люцериса. На мгновение ему показалось, что тот не дышит. Племянник лежал на кровати в позе эмбриона, почти закрыв лицо обеими руками, но даже в этом случае Эймонд прекрасно видел его профиль. Надутые губы, плотно закрытые глаза, взъерошенные волосы на лбу и длинные ресницы. Эймонд пришлось приглядеться, чтобы заметить, поднимающеюся и опускающеюся грудь племянника. Дыхание того было таким неровным, что он обеспокоился, как бы Люцерис ни перестал дышать в любой момент. Когда же он перевёл взгляд обратно на лицо спящего племянника, то на мгновение отказался от мысли стать убийцей родичей, терзаемый гораздо более тяжким грехом. Он думал, что знал, что такое желание. Однако вожделение, с которым он привык жить, оказалось лишь малой частью того, что возникло в нём теперь. Стыд, который он чувствовал ранее, вернулся, но теперь разум затуманила похоть — та же, что овладевала им, когда он думал о лице своего племянника, и потому Богам было не достучаться до него. Эймонд почувствовал, как внизу живота разгорелся жар, и, не задумываясь, потянулся к краю кровати Люцериса. Мысли о том, чтобы взобраться на мальчика, промелькнули в его голове. Однако когда его рука коснулась ткани, и он отбросил их. Схватив плащ Люцериса, который тот носил ранее, он не раздумывая, прижал его к своему лицу, в то время как другая рука двинулась вниз к штанам. Пальцы на мгновение задержались на кинжале, и он вытащил его, положив на кровать. Глубоко вздыхая аромат плаща Люцериса, Эймонд просунул руку в штаны и обхватил мозолистыми пальцами твёрдый член. Дыханье спёрло. От Люцериса пахло морем, его пальцы крепко сжимали плащ, в то время как рука ласкала член. Медленные, методичные движения совпадали с ритмом его сердца. Глядя на спящего племянника, он думал о том, каково было бы чувствовать прикосновение его губ. Эймонд подавил стон, когда темп ускорился, и, закрыл глаза, когда особенно сильный толчок заставил его начать истекать предэякулятом. Он вобрал аромат плаща, на этот раз возле воротника, и подумал, каково это — выцеловывать шею спящего перед ним мальчика. Рука всё быстрее задвигалась на члене, и он прикусил нижнюю губу, чувствуя, что близок к кульминации. И когда он кончил в руку, прерывистое дыхание Эймонда разнеслось по покоям особенно отчётливо. Его поступок был кощунственным, но даже прозрение, пришедшее после случившегося, не привело к осознанию позора. Положив плащ обратно на кровать, он вынул руку из штанов, покрытую спермой, в голове промелькнула мысль, но он отбросил её и вместо этого направился в ванную Люцериса с намерением вымыть руки. К счастью, в ванной стояло небольшое ведро с водой, и вскоре не осталось ни малейших следов произошедшего всего пару минут назад. Эймонд вернулся к кровати Люцериса и, не глядя на племянника, поднял кинжал. Разум его был пуст, когда он покидал покои Люцериса. Однако реальность обрушилась на него, едва он ступил в собственные покои. Эймонд сжал кинжал в руке, чувствуя, как лезвие давит на кожу, но остановился, прежде чем оно её прорезало. Он даже задумался о том, чтобы вырезать себе оставшийся глаз. Осознание совершённого деяния обрушилось на него, словно огонь дракона, и он не мог полностью осмыслить произошедшее, пока не лёг на кровать, сжимая кинжал до побелевших костяшек. Он взглянул на руку, ту самую, которой дрочил, наблюдая за спящим Люцерисом, и молил Богов поразить его. Эймонд заслужил того, чтобы ему отрубили руки после такого, но больная часть его сознания вместо того, чтобы побуждать его замаливать грехи, подсказывала, что он может получить гораздо больше. Сердце застучало в ушах, он поднялся и направился в ванную. Первое, что он увидел, войдя в неё, было зеркало. Инстинктивно он зажмурился, не осмеливаясь глянуть на своё отражение. Когда зеркало скрылось из его поля зрения, Эймонд вновь открыл глаз и стал искать ведро с водой, подобное тому, что было у Люцериса. Найдя его, он вновь окунул руки и принялся тереть их так сильно, что кожа покраснела. На мгновение он испугался, что его стошнит, но этого не произошло. И как ребёнок, он лёг на мокрый деревянный пол спиной. Когда им правила ненависть, она превращала его в труса. Последние дни он утопал в своём негодовании: то ли из-за того, что считал братца недостойным короны, то ли из-за жажды мести. И вот представился идеальный шанс, а он ничего не предпринял. Вместо этого похоть, которую он старался подавить и об исчезновении которой молился, взяла над ним верх, не оставляя ничего другого, кроме как поддаться плотским потребностям, пробудившимися при виде племянника. Ему было стыдно, он чувствовал себя грязным, но больше всего его охватывал страх. Часть Эймонда всегда знала, что всё закончится именно так. Однако он надеялся, что Боги помогут ему преодолеть нарастающие чувства одержимости, которые завладели его душой давным-давно. Раньше он думал, что ненавидеть легче, чем жаждать, но теперь убедился в обратном. Он собрался с силами, чтобы сесть прямо, и пополз по полу, пока не упёрся спиной в ванну. Там он снова зажмурился, так как напротив было зеркало, и начал обдумывать ситуацию, в который оказался, и взвешивать все возможности. Один из вариантов был проигнорировать то, что произошло: вернуться в Королевскую Гавань, начать войну, и, изрубить сотни врагов, надеясь на искупление. Но семя уже было посеяно, и одного лишь лица Люцериса хватило, чтобы поколебать его внутренний мир. Второй вариант — стать предателем, улететь вместе с племянником, предварительно убедив его, что теперь он поддерживает свою сводную сестрицу, и продолжить войну, к которой изначально он не имел отношения. Даже если не учитывать Люцериса в этих планах, сама мысль присоединиться к Рейнире теперь казалась соблазнительной. Если бы война закончилась победой его братца, Эймонд всё равно ничего бы не получил. Драконий Камень достался бы старшему сыну Эйгона, а Дрифтмарк, вероятно, был бы отдан дочери, и что останется ему? Он никогда не станет Десницей — это было очевидно, а стать навечно марионеткой — единственный исход, который он видел. Эймонд любил свою семью, но что она могла предложить? Его душа разрывалась между двумя желаниями: властью и стыдом. И лишь одно из них присутствовало в его жизни. Если бы он действительно хотел власти, ему пришлось бы стать убийцей родичей. И хотя он не мог представить, что поднимет меч на братца или племянников, эта мысль казалась вполне реальной, когда он смотрел в сторону семьи сводной сестрицы. Рейнира была властолюбива, и в этом он мог найти с ней общую точку соприкосновения. Она неоднократно доказывала, что Железный трон принадлежит ей, и её дети уже носили официальные титулы. Если начнётся война, они могли бы извлечь из неё выгоду, если разыграют свои карты правильно. В отличие от его ближайшей семьи, Рейнира могла рассчитывать на давние связи, заключённые ещё до его рождения. Но чем это обернулось для неё здесь, в Штормовом Пределе? Иногда даже крови недостаточно, и этим он мог бы воспользоваться. В ладонях Эймонда были обе возможности. Впервые он не чувствовал себя связанным долгом. Свобода войны целиком овладела им. Он мог делать всё, что захотел, присоединиться к любой стороне, и если, в конце концов, Боги простят его, миссия будет выполнена. Однако, прежде чем он смог выбрать, чью сторону принять, перед его глазами вновь возник образ Люцериса, навсегда запечатлевшееся в душе. Помимо стремления к власти, его преследовал стыд. Всю свою жизнь он пытался искупить его, но одним движением руки уничтожил годы преданности Богам. Он собственноручно доказал, что его душа запятнана и, что он прогнил изнутри. Хотя кровавая справедливость казалась наилучшим выходом, теперь его разъедала похоть, заставляя чувствовать себя раздираемым. Эймонд распахнул глаз, снял повязку с глаза и посмотрел в зеркало. Под ней засверкал сапфир. Испуганный человек смотрел на него в отражении, а ответ на все вопросы лежал у его ног. Возможно, он не сможет искупить свои грехи через войну, но разве ему не говорили, что ненависть и желание взаимосвязаны? Его потребность в Люцерисе была взаимозаменяема: она могла варьироваться от ненависти до вожделения. Если кровопролитие не способно искупить его грехи, то, возможно, плотское удовлетворение сможет это сделать. Он знал, что такие желания осуждаются Богами. Но он был Таргариеном, ближе к Богам, чем к людям, и это могло стать его выходом. Возможно, ему не придётся калечить, и в исполнении своих желаний он сможет обрести спокойствие, избавив себя от страхов. Так или иначе, он найдёт искупление и, наконец, сможет обрести покой. По какой бы другой причине Боги поставили Люцериса на его путь, если не для следования извращённым желаниям его души? Мысль о присоединении к стороне сводной сестрицы оставляла у него горький привкус. Его назовут предателем, и семья больше никогда не посмотрит ему в глаза, но это должно было быть сделано. Альтернатива найдена, и Эймонд должен воспользоваться ей.
