Колыбельная поджигателя

      Несмотря на предвестие, дождь обходил Драконий Камень стороной. Тишина и шум морских волн не давали уснуть. Он ворочался в постели, думая о том, что повязка для глаз так и осталась у Люцериса.       А ещё о том, чтобы помолиться о спокойном сне, но другие мысли тут же поглощали, и всё, о чём он мог думать — это беспокойство, которое он ощущал в последние дни. После того как новость, присланная сестрой, распространилась по всей семье, образовалась напряжённость. Даже во время общих ужинов с племянниками и кузинами Эймонд чувствовал на себе пристальные взгляды. Казалось, каждый оценивал его, пытаясь решить, было ли письмо подлинным или всего лишь уловкой, чтобы отвлечь их внимание от военных действий. Однако правдивость письма подтвердилась, когда один из шпионов Деймона в Красном Замке подтвердил, что большинство флотов, к которым обратился Отто, не ответили на его призыв. Это было хорошей новостью, ведь никто особо не хотел участвовать в морской битве, как однажды сказал ему Люцерис:       — Море ещё более коварно, чем небо. Именно поэтому я его не люблю.       Последующие дни прошли относительно спокойно. Все, казалось, начали привыкать к отсутствию повязки на его глазу, да и сам Эймонд почти забыл, почему носил её. Люди, конечно, некоторое время глазели, но вскоре возвращались к своим делам. Единственным, кто продолжал смотреть на него с благоговением, оставался Люцерис. Каждый раз, когда их взгляды встречались, Эймонд вспоминал прошёптанное извинение, прозвучавшее в библиотеке.       «Были ли его слова искренними?» — размышлял он, особенно в такие ночи.       Когда ему только выкололи глаз, всё, чего он жаждал — это извинение. Но так и не получив его, он стал тем, кем стал — извращённым и одержимым человеком, терявшим контроль при одном виде искушения. Всё, что он сделал, было порождено его стремлением услышать это извинение. И вот, он его получил, но оно не принесло облегчения. Эймонд полагал, что стал настолько одержимым, что теперь никакие слова не могли тронуть его. Однако, чем дольше он находился в стенах замка, тем больше его одержимость отступала. Хотя жажда власти, которую он так долго лелеял, по-прежнему пылала в сердце. С каждым днём, проведённым на Драконьем Камне, он всё больше отдалялся от своей прежней сущности, и это пугало его.       Он по-прежнему хотел Люцериса, жаждал его, продолжая осквернять образ того ночами. Однако те пугающие и навязчивые мысли, что подталкивали его к племяннику, ослабли до такой степени, что он бы счёл их сгинувшими, если бы они не возрождались каждый раз, стоило ему взглянуть на Люцериса.       «Неужели так всё и должно было быть с самого начала?» — задался он вопросом однажды, когда помогал племяннику с уроками высокого валирийского.       Их взаимодействие было невинными, без намёка на грех, даже когда рука скользнула с валирийской книги на поясницу племянника.       Он уже почти уснул, когда громкий стук, раздавшийся в коридоре, заставил резко распахнуть глаза. Потребовалось какое-то время, чтобы зрение приспособилось к темноте. Эймонд натянул сапоги и покинул покои, опасаясь, что шум означал, вражеское проникновение в башню. Он задумался о том, чтобы взять меч, но уверенность в своих силах удержала его от этого. Первое, что он сделал, оказавшись в коридоре — пошёл на тусклый свет свечи, пока его руки не схватили фигуру в капюшоне за плечи. Эймонд собирался допросить незнакомца, которого грубо развернул, но тут увидел его лицо. Словно сами Боги посмеялись над ним — в его руках оказался Люцерис.       — Что? — был единственный вопрос, который он смог задать, отпуская племянника, выглядевшего столь же удивлённым и растерянным, как и он сам. Свеча, которую тот держал, едва освещала его, но даже при таком тусклом свете Эймонд разглядел каждую чёрточку лица. Люцерис не снял капюшон, его волосы были прижаты ко лбу. Глаза скрыла тень, а нос и щёки покраснели, вероятно, из-за холодной погоды. Губы были слегка приоткрыты — от удивления и такие манящие.       — Я… — заикаясь, пробормотал Люцерис, и это отвлекло внимание от губ племянника. По наитию Эймонд стянул с него капюшон и откинул волосы со лба, позволяя огоньку свечи осветить лицо племянничка. Вина, застывшая в зрачках, была восхитительна.       — Покидаешь Драконий Камень в разгар войны? — с издёвкой произнёс Эймонд, когда Люцерис выпрямился. — Не знал, что страх твой настолько велик.       Люцерис огляделся по сторонам, а затем снова сосредоточил взгляд на Эймонде.       — Теперь тебе придётся пойти со мной, дядя, — и, хотя тот всё ещё выглядел испуганным, голос больше не дрожал. Он улыбнулся, словно забавляясь, и обрёл ту уверенность, которую, казалось, утратил.       — И куда же, если не секрет? — Дело в том, что за пределами замка и деревень рыбаков на Драконьем Камне не было никаких перспектив. Бежать отсюда было попросту некуда. В бессонные ночи, когда его душу терзали тревоги, Эймонд часто возвращался к этой мысли.       — Пока не могу сказать, — прошептал Люцерис, и, шагнул ближе к Эймонду, почти вплотную, единственным показателем их близости был свет свечи. Затем он взглянул ему в глаза и взял за руку. — Я дам тебе один из своих плащей, — и так Эймонд понял, что они направляются наружу.       Впервые за несколько недель Эймонд вошёл в покои Люцериса, и, хоть он и не был уверен, намеренно ли это, но спальня выглядела куда более прибранной, чем в последний раз. Несмотря на темноту, лунный свет проникал через высокие арочные окна, и благодаря ему Эймонд не спотыкался о стулья и не наталкивался на неудачно расставленные столики. Люцерис сразу направился к кровати, вытащил из шкафа длинный плащ с капюшоном. Когда он подошёл к Эймонду, тот вдруг задумался, куда делась свеча, которую племянник нёс раньше.       — Думаю, он подойдёт, — сказал Люцерис, и Эймонд, совершенно заинтригованный действиями племянника, подчинился. Накинул плащ, и, хотя рукава оказались чуть коротковаты, в целом он сидел на нём идеально. Убедившись, что волосы полностью скрыты, Эймонд надел капюшон. Только после этого он осознал, что Люцерис, сидящий на кровати, смотрел на него, сложив руки на коленях.       — Мы уходим? — спросил Эймонд, подойдя ближе к Люцерису. — Или ты собираешься удержать меня здесь? — это казалось крайне заманчивой, хоть желание, разгоравшееся в груди, пока не имело названия.       Люцерис улыбнулся и встал.       — Мы сделаем кое-что получше, — в его словах слышался скрытый смысл, что заставило Эймонда улыбнуться, но он быстро принял серьёзный вид, когда племянник прошёл мимо. — Просто постарайся не шуметь.       Он не взял его за руку, но Эймонд всё равно последовал за ним.       Холодные камни Драконьего Камня, вкупе с тысячами статуй, казались Эймонду ещё более отчуждающими. Хотя он без труда ориентировался в коридорах, стоило им выйти из башни, как ледяной ветер заставил его пожалеть, что он покинул постель. Но перед ним шагал Люцерис, полный уверенности, и что бы тот ни задумал, Эймонд хотел быть частью этого. Он следовал за мальчиком вдоль стен замка, мимо стражников, патрулирующих стены. Когда же они укрылись в кустах, Люцерис закрыл рот рукой, чтобы не захихикать, когда один из стражников подошёл слишком близко.       Эймонд, уже давно позабывший, что такое невинность юности, задумался, должен ли он испытывать подобные чувства. Всё, что он делал, всё, чего хотел, было далеко от невинности. Всё та нежность и выдержка, что он начал ощущать в последнее время, казались чуждыми, и даже в такие моменты он чувствовал, как это противоречит его натуре. Но как он может простить себя за то, чего никогда не испытывал? За всю свою жизнь ему редко доводилось улыбаться. А теперь он здесь, на Драконьем Камне, погружённый в политику и учёбу, и дыры в запятнанной душе заполняются чем-то более светлым. Должен ли он принять это? Или же позволить своим внутренним демонам вновь поглотить его?       Они резко свернули направо, и перед ними предстали внешние ворота, ведущие к другой части Драконьего Камня. Люцерис обернулся на него, а затем ускользнул из его поля зрения. Эймонд даже начал сомневаться в собственном рассудке, так, как оглядываясь нигде, не мог найти племянника. Только когда из тени стены высунулась бледная рука, он понял, что они стоят у входа в секретный проход.       Эймонд взял руку Люцериса, и тот втянул его внутрь. Это был не проход, а скорее недоделанный свод, но он выполнял свою функцию, позволяя людям входить и выходить из Драконьего Камня без открытия главных врат.       — А теперь, — Люцерис проверил, скрывает ли всё ещё капюшон лицо, — за башней Каменный Барабан есть утёс, — он указал в ту сторону, хотя утёс был скрыт за стенами. Эймонд, однако, прекрасно понял, о чём говорит племянник. — Встретимся там с нашими драконами.       Эймонд в недоверии фыркнул. Однако увидев серьёзное выражение лица Люцериса, спросил:       — Что? — уже второй раз за эту ночь.       Люцерис отпустил его руку:       — Увидишь, дядя, будет весело, — сказал он и бросился прочь.       Эймонд остался стоять, наблюдая, как фигура племянника всё уменьшалась и уменьшалась, пока не исчезла в тумане, который, казалось, постоянно окутывал Драконий Камень. Он ещё раз прокрутил в голове слова Люцериса, чтобы убедиться, что правильно расслышал, после чего направился к логову Вхагар, недоумевая, почему так охотно следует за ним. Неужели они действительно собираются улететь?       На то, чтобы отыскать Вхагар, ушло какое-то время — она укрылась глубже в пещере, которую выбрала своим логовом. Чем дальше Эймонд углублялся, тем опаснее становилась обстановка. Кругом валялись острые камни, виднелись обрывы. Он не раз оказывался на грани падения, лишь чудом спасаясь, цепляясь за выступы или останавливаясь в последний момент. Давление в пещере и жара от лавы угнетали. Однажды ему пришлось остановиться, чтобы не потерять сознание. На руках остались порезы от камней, за которые он хватался, чтобы не сорваться в пропасть. Когда он уже начал думать, что погибнет здесь, глаза Вхагар блеснули в темноте. Эймонд облегчённо улыбнулся и, не говоря ни слова, взобрался наверх и вывел дракона наружу.       Когда холодный воздух Драконьего Камня коснулся их обоих, Вхагар зафыркала, но Эймонд быстро пристегнулся к седлу, чтобы та не могла вернуться в свою пещеру. Он положил руку ей на шею и вдруг понял, что с таким огромным драконом их план может оказаться под угрозой. Поэтому, до утёса, о котором упоминал Люцерис, Эймонд старался лететь как можно ниже, сливаясь с вулканами и суровыми горами поблизости.       К счастью для него, ждать долго не пришлось — Люцерис с драконом уже ждали его. Оба они казались крошечными, что выглядело комично, но, когда Эймонд приблизился, а Люцерис его заметил, быстрота, с которой они поравнялись, дала Эймонду понять, что в случае гонки преимущество будет не на его стороне. А в битве — исход казался слишком очевиден.       — Отлично! — услышал он крик Люцериса. Хотя их драконы были на одном уровне, Эймонд заметил, что дракон Люцериса был слегка напряжён, а разговаривать, сидя верхом на драконе, было непросто. — Теперь следуй за мной!       Эймонд не успел спросить, зачем, а только наблюдал, как Люцерис с улыбкой на лице взмыл в небо. Его капюшон соскользнул, и ветер откинул волосы назад, позволяя Эймонду любоваться мягкими чертами лица племянничка. В отличие от него самого, Люцерис был одет в чёрное, заранее подготовившись. Эймонд почувствовал себя жалким в ночной одежде, хотя его и прикрывал плащ, предоставленный племянником.       — Совегон, Вхагар, — скомандовал он, и они последовали за Люцерисом.       Ему казалось, что воздух у земли был холодным, но когда поднялся в небо, Эймонду пришлось зажмуриться. Лишь на мгновение он пожалел, что с ним не было повязки. Спустя некоторое время он снова открыл глаза и увидел, что Вхагар последовала за Люцерисом, что вызвало на лице улыбку.       Первые несколько минут, пока они набирали высоту, Эймонд был уверен, что они действительно собираются покинуть Драконий Камень. Но когда они оказались на достаточном расстоянии от замка и земли в целом, он перестал об этом думать и позволил Люцерису вести. Тот оглянулся на него с улыбкой.       — Догоняй, дядя! — крикнул Люцерис и подстегнул своего дракона. Когда Эймонд увидел, как дракон племянника маневрировал среди облаков, он понял, что Люцерис просто хотел полетать и решил подыграть.       Слова были ни к чему — Вхагар всё поняла и поднялась на уровень с драконом Люцериса. Эймонд повернул голову, чтобы глянуть на племянника — лицо, залитое лунным светом, показалось ему завораживающим. Хотя дракон племянничка был намного меньше, он явно был быстрее, и вскоре Люцерис, сделав резкий манёвр вниз, исчез из поля зрения Эймонда. Вхагар понадобилось немного времени, чтобы последовать за ним.       Некоторое время они продолжали игру. Холодный воздух окутывал Эймонда, но он был настолько сосредоточен, что почти не чувствовал его. Он старался держаться выше, чтобы жители Драконьего Камня не проснулись от шума, хотя, вероятно, многие уже заметили их из окон.       Люцерис, оказавшийся перед ним, обернулся на Эймонда и крикнул:       — Дракарис! — и в тот же миг взмыл в небо, а пламя, вырвавшееся из пасти его дракона, обрушилось прямо на Вхагар. Вместо злости или негодования Эймонд рассмеялся — звук, который он, казалось, давно позабыл. Он почувствовал, как Вхагар заворочалась, стряхивая с себя огонь. Эймонд развернул её и устремился вниз, надеясь перехватить Люцериса. К счастью, им не потребовалось много времени, чтобы вновь оказаться лицом к лицу, и теперь настала его очередь повеселиться.       — Дракарис, Вхагар! — прокричал он, словно ребёнок. В тот же миг дракон рванул вниз, а Эймонд, повернув голову, увидел, как Люцерис и его дракон вынырнули из пламени целыми и невредимыми, сопровождая свой триумф радостным криком. Эймонд снова рассмеялся, и они продолжили кружить в небе, пока Люцерис и его дракон снова не выровнялись рядом с ним.       — Наперегонки до замка! — услышал он крик Люцериса. И немедля ни секунды, Эймонд крепче взялся за поводья, и Вхагар последовала за соперником.       Они парили в небесах как одно целое, Люцерис то выныривал из облаков, то нырял обратно, демонстрируя навыки, которые могут быть только у молодого дракончика. Эймонд летел позади и лишь с помощью хитрых манёвров обгонял его, однако вскоре Люцерис вновь оказался впереди, с улыбкой на лице и плащом, развевающимся на ветру. Эймонд не сразу заметил, что и его плащ был в том же положении.       Вскоре они оба приземлились на утёсе, где начиналась их гонка, и Эймонд тихо выругался себе под нос, когда дракон Люцериса пронзительно зачирикал.       — Ликири, Арракс! — Люцерис попытался успокоить дракона, вылезая из седла. Эймонд невольно улыбнулся, услышав имя дракончика — потому, что оно показалось ему милым, и потому, что благозвучие Высокого Валирийского, срывающегося с губ Люцериса, было поразительным.       — Арракс — прекрасное имя, племянник, — сказал он, спустившись с Вхагар.       Их взгляды встретились, и, будто примагниченные друг к другу, они сошлись на середине. Лицо Люцериса покраснело, а волосы были откинуты назад, что придавало ему более зрелый вид. Эймонд отметил, что его собственные волосы, ровные и гладкие, остались такими же, как он их уложил. Грудь племянника то вздымалась, то опускалась, так же как и у него самого.       — Ты часто так развлекаешься? — спросил Эймонд.       — Было здорово, да? — его игривый и дразнящий тон вновь вернулся. При лунном свете черты лица Люцериса казались мягче, и, поддавшись желанию, Эймонд поднял руку и провёл пальцами по волосам племянника, наслаждаясь близостью.       — Несомненно, — ответил он, вновь вернувшись к своему серьёзному тону, хотя в глазах мелькнуло тёплое воспоминание об их совместном веселье в небе. Это, вероятно, был самый интимный момент, который он когда-либо делил с кем-то. Эймонд иногда чувствовал, что небо принадлежит только ему, и никому больше. Но теперь он последовал за Люцерисом туда, и часть его боялась, что если он уже последовал за ним в небеса, то последует за ним куда угодно.       Кончиками пальцев он очертил линию лица племянника. Взглянув ему в глаза, Эймонд осознал, что потерян. Молитвы Богам всегда были полны отчаяния, но теперь, в безмятежности жизни, те просьбы казались бессмысленными. Он жаждал мести и справедливости, убеждённый, что всё, чего он когда-либо хотел и что могло его искупить — это война. Он видел в этом возможность заставить Люцериса испытать те же страдания, что и он сам, но вскоре это стремление померкло. Теперь его пальцы касались губ племянника, а сердце громко стучало в ушах. Грешил ли он? В прикосновении к шее Люцериса он растворился, не найдя в себе прежнего. Дрожь в руках стала откровением.       — В твоих глазах больше нет того огонька., — прошептал Люцерис. С дрожью в руках он приблизился к Эймонду и осторожно коснулся его груди, словно боясь спугнуть хрупкую нежность этого момента. Затем его руки легли на плечи, как будто утверждая своё право на близость.       — Виноваты небеса, — его левая рука обвила бёдра племянника, а правая опустилась на грудь, затем прошлась по животу, и, наконец, остановилась на спине, заключая в объятия. — Только ли небеса? — продолжил Люцерис.       Эймонд знал, чего племянник ждал от него, но он не мог признаться в этом, не сейчас.       — Ты не боишься? — спросил он вместо этого. В его душе разгорелась жажда, хотя Эймонд понимал, что ещё слишком рано так желать Люцериса. Но теперь, когда он почувствовал его горячую кожу под холодными пальцами, проникнув под плащ, он не был уверен, что те желания, которых он так боялся, действительно сгинули.       — Меня учили не бояться того, чего я жажду, — эти тонкие намёки, наполненные таким контрастом их воспитания, болью ударили по Эймонду. На мгновение он даже хотел отстраниться, но их лица были так близко, что дыхание Люцериса ощущалось на коже. И он не посмел пошевелиться.       — Дядя? Чего ты жаждешь?       Эймонд отвёл взгляд, не в силах ответить. Но затем Люцерис притянул его ближе за плечи, и он почувствовал слабость.       — Прощения, — честно признался он. — Искупления грехов на войне. — Их губы едва не соприкоснулись. Эймонд не был уверен, что сможет долго продержаться.       — Именно поэтому ты здесь? — в глазах Люцериса он увидел тот взгляд, который слишком часто замечал в своём отражении. — Ты веришь, что проливание крови принесёт тебе искупление?       — Осторожнее, — тихо сказал он. — Многие рыцари ответят согласием на такой вопрос.       — Но ты не рыцарь, дядя.       — Нет, — Эймонд услышал, как сильный морской ветер столкнулся с волнами. — Я не рыцарь, но жертвоприношение — мне знакомо.       Люцерис улыбнулся.       — Полагаю, как и всем Таргариенам.       И в этот момент Вхагар громко взревела. Эймонд обернулся и увидел двух мужчин в плащах, которые, хоть и находились на расстоянии, явно спешили к ним — это были драконоблюстители.       — О, нет, — в отчаянии выдохнул Люцерис, и его тон показался Эймонду удивительно притягательным.       Отстранившись от Люцериса, Эймонд почувствовал ледяной порыв ветра, ударивший в грудь. Он бы вздрогнул, если бы не почувствовал цепкую хватку Люцериса на своём плече.       — Нам пора уходить, племянничек, — с лёгкой усмешкой произнёс он, и по выражению лица Люцериса было понятно, что тот думал о том же.       Люцерис раздражённо фыркнул, злясь, но затем выпрямился и крепко схватил Эймонда за руку. Прикосновение было удивительно приятным, но тут его думы прервал Люцерис:       — Следуй за мной, — сказал тот, и они побежали.       Они оставили драконов позади, зная, что те найдут дорогу обратно в своё логово. И помчались так быстро, что у Эймонда перехватило дыхание, а его хватка на руке Люцериса лишь усилилась. Они бежали по утёсу зигзагами, пока не оказались перед стеной, которую узнал Люцерис. Перед ними был проём, в которую они быстро проскользнули. Бежали по коридорам, пока снова не оказались на открытом воздухе, но теперь уже внутри крепости. Их прежняя игра по уклонению от стражников, возобновилась.       Им потребовалось совсем немного времени, чтобы добраться до башни Морского Дракона. По-прежнему держась за руки, они поднимались по лестнице, пока, наконец, не оказались перед дверью в покои Люцериса. Инстинктивно Эймонд отпустил руку племянника. Он не знал, было ли это от усталости или раздражения, но на его лице появилась улыбка, которая отзеркалилась на лице Люцериса. Эймонд чувствовал себя свободным, прямо как в небесах.       — Дарует ли война тебе такое же чувство, дядя? — спросил Люцерис, не убирая с лица улыбку.       Эймонд не ответил. Вместо этого он взял руку племянника в свою и поцеловал, затем отпустил до того, как Люцерис успел приблизиться.       — Уже поздно, Люцерис.       Эймонд хотел поцеловать его, дотронуться, податься вперёд и забрать всю оставшуюся невинность. Хотел стать одним целым с Люцерисом, но боялся причинить тому боль. Открыв дверь и слегка подтолкнув Люцериса внутрь, он испугался, что поглотит его, отравит тот тёплый свет, который исходил от племянника, своей тьмой. Поэтому Эймонд ушёл, не оглянувшись на Люцериса, который так и остался стоять в дверях, ожидая поцелуя, который неизвестно когда настанет.       Правда была в том, что Эймонд устал, по крайней мере, от уязвимости этой ночи. Он нашёл покой, но сам себя за это корил, ведь тот стыд, что он видел в глазах своей матери, он видел и в себе. Если он не был сыном своей матери, то кем тогда? Эймонд слишком долго пребывал в глубинах неопределённости, а теперь оказался на острове, где всем было плевать, что он делал, если это не представляло опасности — настолько резкий контраст с родным домом, что он не знал, подходит ли это ему.       Он снял плащ и сапоги, аккуратно положил их на место, а затем лёг в постель. Прикосновения Люцериса всё ещё ощущались в его руках и во всём теле. Помимо страха, в нём разгорелось осязаемое желание. Что-то в его сущности всегда жаждало большего — будь то власть или похоть. Эймонд боялся, что утянет Люцериса на самое дно вместе с собой.