Колыбельная поджигателя

      Сам Эймонд никогда не проявлял особого интереса к торговому ремеслу. Проведя всю жизнь в замке, окружённый лишь мечами и книгами, он не питал привязанности ни к морю, ни к его дарам. Однако на Драконьем Камне дела обстояли иначе. Живя на острове, единственным способом достать буквально что угодно была доставка по морю, а у Веларионов были сотни кораблей.       В этот день несколько флотов Веларионов пришвартовались к острову. Большинство кораблей были заполнены солдатами, но среди них были и торговые суда. Некоторые из торговцев попросили аудиенции у Королевы и в ожидании её разрешения разложили свои товары у причала, позволяя всем желающим осмотреть их и приобрести то, что приглянется. У Эймонда, не занятого ничем более важным, появилась мысль лично осмотреть рынок в поисках чего-то интересного.       Хотя у него было не так уж много денег, те монеты, что были при нём, вполне могли покрыть расходы на спонтанную покупку. Бродя среди выставленных торговцами мелочей и провизии, он задавался вопросом о целесообразности организации такого импровизированного рынка. Проходя мимо торговца тканями, Эймонд вспомнил блокаду Черноводной, которую планировал Корлис Веларион. Это должно было перекрыть доступ к товарам для Королевской Гавани и значительно ослабить позиции его братца. Народ останется недоволен, как и торговцы, теряющие доход. Наклонившись поближе, чтобы рассмотреть какой-то вид специй, другой торговец привлёк его внимание.       В самом конце импровизированного рынка сидел мужчина с небольшой коробкой перед собой. Подойдя ближе, Эймонд понял, что для того, чтобы получше рассмотреть товар, придётся опуститься на колени, что он скрепя сердце и сделал.       — Это украшения, мой принц, выполненные из драгоценных материалов, — прозвучало, как только Эймонд присел.       Эймонд взял в руки маленькую фигурку, вроде сделанную из кварца, изображающею обнажённую женщину, держащую меч обеими руками. На первый взгляд фигурка не представляла ничего особенного, но Эймонд заметил, что чем дольше он на неё смотрел, тем прозрачнее она становилась. Первоначально он склонялся к мысли о магическом происхождении предмета, так как не сомневался, что держит в руках именно кварцевую статуэтку. Однако вскоре отверг эту мысль, признав, что он далеко не сведущ во всех тонкостей работы с металлами и камнями.       — Сколько стоят… эти сувениры? — спросил он, положив фигурку обратно.       Торговец улыбнулся ему:       — Зависит от того, какую именно вы выберете, — он указал на фигурку в форме раскрытой книги. — Эта стоит десять серебряных оленей, мой принц, — затем перевёл взгляд на кварцевую фигурку, которую держал Эймонд. — А эта — тридцать, большинство из них примерно в этом ценовом диапазоне.       — Мм, — промычал Эймонд. Следующим он взял в руки брошь в виде дракона. Она была маленькой, но довольно тяжёлой, возможно, предназначенной для скрепления ткани. Брошь сияла на солнце, а её синий цвет напоминал сапфировый глаз Эймонда. Однако принц не мог определить, из какого камня она была сделана, так как с некоторых сторон камень был мутным, а с других — почти прозрачным. Это была работа начинающего мастера, как понял Эймонд, но всё же интересная. Подняв брошь против солнца, он заметил тот же эффект прозрачности.       — А по какой цене эта? — спросил он.       — Двенадцать серебряных оленей, — ответил торговец.       Не раздумывая долго, Эймонд достал из мешочка нужное количество монет и передал их торговцу.       — Я возьму её. Замечательная работа.       — Спасибо, мой принц, вы очень щедры, — сказал мужчина, низко склонив голову в знак благодарности.       Эймонд сжав брошь в руке, встал, отряхнул с колен песок и направился в сторону замка. Когда он отошёл на достаточное расстояние от импровизированного рынка, он снова взглянул на брошь. Она изображала маленького дракона, свернувшегося кольцом с закрытыми глазами, но детализация была великолепной. Вблизи можно было рассмотреть каждую щель и чешуйку, покрывающую дракона, даже когти были искусно вырезаны на броши. Эймонд также заметил, что она была не полностью синей — по телу дракона проходили маленькие чёрные пятна, что придавало ей реалистичности. Положив брошь в карман и с новой идеей в голове, он направился к башне Морского Дракона.       Ночами ранее Эймонд пришёл к выводу, что наилучший способ обрести искупление — это заставить Люцериса страдать. Хотя соблазнение само по себе было задачей непростой, так как Эймонд едва мог сдерживать свои порывы, он всё же уделял много времени молитвам, посещая септу на Драконьем Камне — место, которое нашёл для себя утешительным. Потому что оно напоминало ему о матери, по которой он скучал.       Несмотря на то что шла война, на Драконьем Камне царило ощущение полной изоляции, и поскольку Эймонд не был полноценным членом совета Рейниры, его почти всегда держали в неведении. Полёты на драконах были опасны, так как могли привлечь нежелательное внимание, и потому Эймонд не видел Вхагар уже несколько дней. Единственным развлечением оставались тренировки, но даже они казались ему скучными, ведь в замке жило немного людей, и мало кто представлял для него достойный вызов. Иногда он тренировался с Люцерисом, но их никогда не оставляли наедине, и потому никаких разговоров не возникало, что злило Эймонда до предела. На этот раз у него был чёткий план, который он жаждал осуществить. Порой он надеялся, что Люцерис разделит вместе с ним уроки высокого валирийского, но даже этого ему не позволяли. Он узнал, что уроки племянника проходили днём, в то время как его в поздние вечерние часы. Жизнь снова стала однообразной, что он едва мог терпеть. Однако Эймонд понимал, что ему нужно запастись терпением, и теперь воспринимал эту возможность как награду за свои жертвы.       Направляясь к башне Морского Дракона, ему думалось, что брошь станет хорошим подарком, отражающим начало ухаживаний. Он не знал, сколько продлится война, и, хотя надеялся, что она будет долгой (ведь это означало бы множество смертей, из которых он мог извлечь выгоду), это были аморальные мысли. Как долго бы война ни длилась, он всё равно будет заперт на Драконьем Камне вместе с союзниками сводной сестрицы. Это его раздражало, но в то же время давало возможность не торопить события с Люцерисом. Узнать его получше, чтобы затем использовать, казалось гораздо более заманчивой перспективой, чем любые его предыдущие планы.       Достигнув башни, Эймонд легко преодолел лестницу и поблагодарил Богов за то, что покои Люцериса были первыми на этом этаже. На мгновение он испугался, что дверь будет заперта или что Люцерис окажется внутри, но ему нечего было терять, и потому, без лишних раздумий, он открыл дверь и оказался в покоях племянника.       Покои Люцериса, по сравнению с его собственными, были настоящим дворцом. Первое, что привлекло внимание Эймонда — это высокие потолки и красивые арочные окна, ведущие на балкон, за ними — огромная кровать, а также многочисленные диваны и низкие деревянные столики, разбросанные по всей комнате. Закрыв за собой дверь, он начал изучать помещение. Рядом с кроватью Люцериса стоял большой вместительный шкаф, который Эймонд тут же заглянул. Его руки скользили по одежде, большая часть которой была тёмных тонов. Его охватило сильное желание, будь у него такая возможность, взять себе что-то из этих вещей. Однако он остановился, когда услышал, как отворилась дверь. Всё, что он мог сделать — это застыть на месте, чувствуя, как дрожат руки, в отчаянной попытке придумать оправдание. В этот момент Эймонд чувствовал не столько стыд, сколько чувство собственной ничтожности.       — Дядя? — и вот он, причина всех его мучений. Люцерис выглядел усталым, лицо покраснело, и в голосе слышалось лёгкая хрипотца. По одежде было очевидно, что племянник только что закончил тренировку, и мысль о том, что Люцерис, вероятно, собирается принять ванну, позабавила Эймонда.       — Ты упражнялся? — спросил он, пытаясь разрядить напряжение, повисшие в комнате.       Люцерис вошёл в покои и, не отводя взгляда от Эймонда, закрыл дверь.       — Да, я только что закончил свои дневные занятия, — на мгновение оба замерли, не зная, что делать дальше. Тогда Эймонд подошёл к племянничку и ловким движением выудил из кармана драконью брошь.       — Вот, я хотел подарить тебе это, — произнёс он серьёзным тоном.       Люцерис немного замешкался, вероятно, думая, что это какой-то трюк (и отчасти так оно и было), но, когда Эймонд ничего больше не предпринял, взял брошь. Сначала он поднёс её к лицу, затем отдалил, рассматривая точно так же, как недавно сам Эймонд, а потом просто сжал брошь в руке.       — Неуместно дарить такие красивые вещи во времена войны, — сказал Люцерис, однако в его глазах читалось совсем другое.       — И неуместно сердить меня, — его слова прозвучали сурово, но если всё время будет сдерживаться, то ничего не добьётся. — Похоже, мы оба презираем правила, племянник, — лёгкая улыбка тронула губы Люцериса, и в ответ на что Эймонд отвернулся, смотря куда угодно, только не на племянника.       — Видимо, так, — ответил Люцерис и прошёл мимо Эймонда к балкону. Остановившись у перил, он махнул рукой, приглашая Эймонда присоединиться, и тот последовал за ним.       Вид с балкона был потрясающим, море выглядело настолько завораживающим, что вмиг стало ясно, почему Веларионы почти что поклонялись ему. Несмотря на то, что множество кораблей скрывало его от солнечных лучей, пейзаж был великолепен. В этот момент нахождение рядом с Люцерисом казалось стоящим предательства, хотя эта мысль тут же вылетела из головы Эймонда.       — Торговец продал тебе эту брошь? — спросил Люцерис, прищурившись от солнца. Это вызвало у Эймонда желание заслонить его лицо от лучей. К счастью, в этом не было необходимости, так как Люцерис немного подвинулся и встал рядом с Эймондом, опираясь на перила, почти касаясь его рук.       Эймонд сдержался, чтобы не прижаться к племяннику, и ответил:       — Старик с одной лишь коробкой, — ответил он.       — Кажется, я знаю, о ком ты, — сказал Люцерис, слегка улыбнувшись.       — Постоянный торговец Веларионов? — предположил Эймонд.       Люцерис рассмеялся:       — Нет, Боги с тобой. Когда-то, по словам моей бабушки, он был известным художником, — Люцерис наклонился вперёд, опираясь локтями на перила и открывая ладонь, в которых находилась брошь. — Но потом, одни говорят, что он сошёл с ума, другие, что Боги прокляли его за использование тёмной магии в искусстве.       — А во что веришь ты? — Эймонд перевёл взгляд на руку Люцериса. На его бледной коже синеватый цвет броши сверкал особенно ярко.       — Думаю, он был просто слишком талантлив, — ответил Люцерис. Он снова сжал брошь в кулаке, а затем поднял её вверх, чтобы оба могли полюбоваться преломлением света через камень. — Однако талант редко ценится во времена войны.       Эймонд понял, что это был самый долгий и, пожалуй, самый обычный разговор, который они когда-либо вели. И, что удивительно, он получал от него удовольствие. Он погрузился в речи Люцериса, и все чувства, которые подталкивали его на поступки, о которых он мог бы позже пожалеть, внезапно испарились. На их месте возникло ощущение мира и садистского счастья, которое он, казалось, не заслуживал.       — Ты боишься войны?       — Боюсь, мне не избежать её, — последовал невероятный ответ.       — Помнится, раньше ты говорил иное, — поддразнил Эймонд.       Люцерис промолчал, затем вновь сжал брошь в руке и спрятал её в карман.       — Я хочу доказать свою ценность, — признался он спустя некоторое время. Худшее было не в том, что его слова были пропитаны печалью, а в том, что Эймонд услышал в них отголосок себя.       Они погрузились в молчание, сопровождаемое лишь тихим шумом волн и их неясными желаниями. Эймонд взирал на племянника, который был сосредоточен на флоте, и чувствовал страх перед собственной ненавистью и сопутствующей с ней похотью. Он убедил себя, что хочет лишь использовать Люцериса, но одного короткого разговора оказалось достаточно, чтобы заставить его усомниться в собственных действиях. Остановится ли он на полпути? Хотя сейчас стыда и близко не ощущалось, его пугало, что это чувство могут вновь овладеть им. В этом он нашёл ответ.       — Это в нашей крови, — сказал Эймонд. — Конфликты всегда будут нас преследовать.       — Вот почему ты ненавидишь меня? — Люцерис посмотрел на него. — Следуешь зову крови?       Эймонд почувствовал, как внутри всё сжалось, пронзила боль, когда он не смог найти ответа на вопрос племянника. Ненависть была его постоянным спутником, самым яростным из всех чувств, но это было не то же самое, что та безумная одержимость, в которой он не смел признаться. Он не мог признаться ни в своём вожделении, ни в своих грехах, и именно это стало причиной его предательства. Сможет ли он рассказать об этом когда-либо хоть кому-то?       — Не стоит задавать вопросы, на которые нет ответа.       Люцерис тихо хмыкнул.       — И что же нам делать? Я не знаю, сколько продлится эта война, — он предложил нечто, возможно, союз, но суть была не в названии — Эймонд увидел перед собой прекрасную возможность.       — Заключить пакт о ненападении, — предложил Эймонд, хотя идея наверняка первой возникла у Люцериса. Он словно вновь оказался в Штормовом Пределе, вставая на сторону того, кого презирал. На этот раз всё было иначе — это касалось не только альянса, но и его внутренних стремлений.       — Значит, дружба? — спросил Люцерис, с улыбкой на губах, выглядя при этом восхитительно.       — Мир, — поправил Эймонд, хотя глубоко внутри знал, что это мало чем отличается.       Люцерис развернулся, отстранившись от него, и, протянув руку, сказал:       — Что ж, скрепим его, — Эймонд подражая, пожал протянутую руку племянника.       Мысль о том, что их взаимодействие может выйти за рамки обычных поддразниваний, вызывала у Эймонда тревогу. Он ненавидел сковывать свои амбиции в угоду другому. Люцерис раздражал его, но, несмотря на это, был ещё почти ребёнком. Война никогда не была красивой, и в глазах племянника улавливалась тень страха перед её последствиями. А часть самого Эймонда, которую он не признавал, начала управлять его суждениями. Хотя из-за новых обстоятельств теперь он мог осуществить свои планы, сама ситуация всё ещё беспокоила его. С тех пор как он оказался на Драконьем Камне, его стремление к разрушению было подавлено, а морская стихия постепенно смягчала его характер, делая более податливым.       Не разжимая руку Люцериса, он притянул его ближе, испытывая при этом злость на себя. Второй рукой провёл по волосам племянника, чувствуя его дыхание на лице. Ему хотелось поцеловать его и разом покончить с этим новым, мнимым миром.       — У любого мира должны быть согласованы правила, — сказал он, отпустив руку Люцериса.       Тот не отстранился, их торсы всё ещё были в дюйме друг от друга, но между ними возникла другая, неосязаемая дистанция.       — И какие же это правила? — спросил племянник.       Эймонд задумался на мгновение, а затем увидел для себя возможность эксплуатации этого пакта.       — Пока ни одного пункта не приходит на ум, — ответил он.       — Придумаем их на ходу дела? — предложил Люцерис, и эта мысль понравилась Эймонду.       Он медленно перевёл взгляд с лица племянника на шею, потом вниз, через торс, задержавшись на ногах, и снова поднял глаза.       — Подарки следует принимать, — произнёс Эймонд. — Даже во времена войны, — намекая на начало их разговора.       Люцерис улыбнулся, и его раздражение улеглось.       — Ладно, — кивнул он. — И страх не допускается.       Это дополнение, хотя и понятное, задело что-то внутри Эймонда. Говорил ли Люцерис о себе? Или же это была насмешка? Намерения племянника по-прежнему оставались для него загадкой. Интуиция подсказывала ему, что не стоит слишком сильно ему доверять.       — Страх недопустим, — он смаковал эти слова, — справедливое условие, — и, хотя это причиняло боль, Эймонд отстранился и направился в сторону спальни Люцериса, покидая балкон и оставляя племянника позади. — У меня есть дела, племянничек, — это, конечно же, была ложь, но она была необходима, потому что нахлынувшие чувства грозили захлестнуть с головой.       Люцерис остался на балконе, у Эймонда не хватило мужества обернуться и взглянуть на него. Поэтому он вышел из покоев, стараясь держаться как можно более непринуждённо, заложив руки за спину.

* * *

      Их разговор не давал Эймонду покоя ещё несколько дней. Слова, что срывались с его губ, были чуждыми. Тревожило то, что его желания, разгорающиеся всё ярче, могли стать отражением истинной сущности, которую он пытался скрыть. Хотя их новый союз казался уместным, вслед за ним неизменно последовала ярость. Эймонд не испытывал отвращения к нему, однако отчётливо ощущал, что им манипулируют.       Однажды, находясь в септе, он вновь задумался над происходящим и понял, что это место было даже прекраснее некоторых комнат в замке. Высокие стены и тёмные тона выделялись на фоне десятков свечей, разбросанных по полу. В септе стояли семь статуй, олицетворяющих семь ликов Богов, и на этот раз Эймонд решил молиться, стоя на коленях перед Старицей, потому что чувствовал потребность в наставлении, а её жемчужные глаза в контрасте с его сапфировым казались ему особенно уместными.       «Направь меня», — молился он. — «Не позволяй Драконьему Камню подорвать мои усилия и не дай ему подавить мои амбиции».       Мир, который Эймонд обрёл после нескольких дней в замке, был для него настолько чужд, что пугал. Он вырос на идее войны, жаждал её, чтобы посвятить себя Богам, но теперь оказался запертым на острове, где культивировалась лишь дипломатия. Единственной пролитой кровью была не его заслуга, а дело рук дяди, а сам же он лишь наблюдал и подчинялся.       Эймонд не знал, помогло ли уединение у безмятежного моря разобраться в себе, но какой бы ни был ответ, удовлетворения это не приносило. Он прибыл на Драконий Камень в поисках искупления, многократно обращаясь с молитвами к Отцу, надеясь, что таким образом обретёт прощение. Поначалу казалось, что Боги вняли мольбам: его планы начали реализовываться, слова были приняты во внимание. Но всякий раз, когда он смотрел на Люцериса, его устремления колебались.       Он повернулся к статуе Воина: «Даруй мне силы разжечь огонь в сердце, не дай забыть о своих грехах». Но как бы усердно он ни молился и как бы ни сосредоточивался, чувство стыда, которое владело им в Королевской Гавани, казалось, возвращалось лишь тогда, когда в нём вспыхивало вожделение.       Открыв глаза, ему показалось, словно на него смотрит статуя Неведомого, и вдобавок ощутил нечто вроде объятий.       Несмотря на все молитвы за последние дни, внутри Эймонда уже происходили перемены, и худшим для него было то, что он не мог этого осознать. Его страх и гнев отдаляли его от всех, и, если они ослабевали, были ли это ответом Богов? Прощали ли они его за планы уничтожить племянника? И если это так, должен ли он склонить колено перед предложенным ему миром?       Он снова взглянул на статую Старицы: «Не дай искушениям осквернить мою душу», — и затем поднялся.

* * *

      На пути к своим покоям он столкнулся с удивлённым слугой, который поспешно объявил, что его присутствие требуется в зале совета. Эймонд, всё ещё мысленно погружённый в молитвы, последовал указаниям в одно из мест, за право быть в котором, как он считал, ему придётся бороться.       Достигнув открытых дверей зала, он постарался очистить разум от душевных терзаний, сосредоточившись на жажде власти, которая всегда двигала им всякий раз, когда он ступал в эту часть замка. В зале собрались те же мужчины и женщины, к которым он уже привык. Однако среди них выделялся один человек — его племянник, Джекейрис Веларион, который, согласно слухам, вернулся со своей миссии по сбору знамён в честь матери. Эймонд ощутил укол зависти его успеху.       Совет начался с обсуждения манёвров, которые предпринимала сторона его братца. Несмотря на то, что несколько влиятельных домов уже поддержали претензии Эйгона, совет Рейниры по-прежнему опасался, что действия Эйгона могут привести к чему-то более серьёзному.       — Мой братец не смог бы командовать армией, даже если бы у него были подробные инструкции, — перебил Эймонд мужчин, называвших Эйгона опасным врагом. — Именно Десница, Отто Хайтауэр, принимает все решения за него, — небрежно добавил он, тем самым не только показав, кого считает настоящим врагом, но и попутно оградив мать от возможных последствий.       — Тогда давайте убьём его и покончим с этим, — голос Деймона застал его врасплох, но не сами слова.       Когда они встретились взглядами, по залу прошёл ропот. Эймонд уже готов был заговорить, но его прервала сводная сестрица, призвавшая всех к порядку.       — У него наверняка есть планы на случай своей смерти, — сказал Эймонд. — Его смерть — ничего не даст.       — Правда? — переспросил Деймон, вновь проверяя его. Эймонд почти слышал, как тот называет его слабаком.       По правде говоря, Эймонд не слишком переживал бы из-за смерти деда, однако это не было бы удачным ходом с их стороны. Война только началась, и обе стороны едва ли сделали достаточно, чтобы оправдать убийство такого масштаба. Беседа сместилась с Отто на их союзников, и Эймонд стал перечислять места, от которых они до сих пор не получили известий. Он даже подумал о Дорне, но вспомнил о Вхагар и о том, как, по словам летописцев, дракон Рейнис Таргариен был сбит с неба во время попытки его завоевания. Возможно, посылать Вхагар, имевшей тесную связь с тем драконом, было бы неудачной идеей.       — Мы собрались не для того, чтобы обсуждать убийства, — вмешалась Рейнира, возвращая внимание всех к своей персоне. — А из-за союзников, которые присягнули нашей стороне. И причин, по которым они это сделали. — Она прочистила горло, и Джекейрис передал ей листок бумаги, вероятно, с посланием, принесённым вороном. — Несколько союзников из Долины присягнули нашему делу. Лорды Костейн из Трёх Башен, Тарли из Рогова Холма, Гримм с Серого Щита и многие другие выразили своё желание поддержать мои претензии. — Она вернула письмо сыну и посмотрела на Эймонда. — Хотя в своих письмах они изложили разные причины и интересы, один мотив повторялся в каждом из них. — Хотя она и не подошла к нему, Эймонд почувствовал себя неуютно под её взглядом. Он задумался, зачем же, если не из-за войны, был созван совет. — Союз с принцем Эймондом сыграл ключевую роль в их решении, — её слова обрушились на присутствующих как ушат холодной воды.       В зале вновь послышались шепотки, но теперь всё внимание было приковано к нему. Эймонд, однако, не смотрел ни на кого, кроме сводной сестрицы, на губах которой играла лёгкая улыбка. В груди зародилась гордость и, что-то похожие на счастье. Он опустил взгляд на горы — сама мысль о том, что лорды, причём весьма влиятельные, решили поддержать Рейниру из-за него, хотя он едва что-то сделал, была ошеломляющей. Возможно, таким образом, Боги давали ему знак — сыграть в ту игру, которую затеял Люцерис? Если так, то он примет её правила с радостью.       — Слухи о том, что произошло в Стоунхедже, разошлись среди лордов, — сказал Джекейрис, который, очевидно, первым узнал о новых альянсах. — Когда они узнали, что самый большой дракон Вестероса поддерживает нашу королеву, они были готовы признать истинного наследника Железного трона, — по залу вновь прошёл гул одобрительных реплик, а Эймонд купался в удивлении и признании.       Спустя минуту Рейнира вновь заговорила:       — Тем самым мой брат доказал нам свою верность, — он предугадал её слова, прежде чем они сорвались с её губ. — И мы ответим ему тем же, — она не подошла к нему, как он на то надеялся, но её признание уже было достаточным. — Принц Эймонд Таргариен присоединяется к совету в качестве советника, и, если обстоятельства сложатся в нашу пользу, должность мастера над законами будет ему обеспечена, — она встретилась с его взглядом, и, хотя Эймонд не мог заставить себя улыбнуться, он постарался выразить глазами всю свою признательность.       Остаток встречи прошёл для него в каком-то забытьи. В душе ощущалось удовлетворённость и покой, который ничто не могло нарушить. До этого он боялся, что его место в малом совете будет временным, ведь его не отправляли на миссии, и участия в обсуждениях он почти не принимал. Но оказалось, что одного его присутствия было достаточно, чтобы гарантировать место в совете. Похоже Боги ответили на его мольбы — хотя бы отчасти.       Эймонд размышлял, означало ли место в совете, что сводная сестрица учла и другую его просьбу, но при покидании зала совета его не попросили остаться. Из чего он понял, что её заявление всё ещё в силе. Если он действительно хотел добиться Люцериса, ему предстояло разрешить внутренний конфликт, который терзал его душу. И если для этого придётся пройти через муки настоящих ухаживаний, он сделает это.       Эймонд верил Богам. По его мнению, они отвечали на мольбы, даруя блага. Хотя его сознание, осквернённое сомнениями, было переполнено противоречивыми мыслями, направление его жизненного пути можно было объяснить лишь тем, что его поступки соответствовали высшей воле. Когда Эймонд достиг своих покоев и начал раздеваться, то прокрутил в голове все свои проблемы.       Изначально он присоединился к сводной сестрице из-за амбиций и, в какой-то мере, в поисках искупления за грехи — те, что овладевали его телом, пятная душу. Эймонд ненавидел быть предателем и на протяжении многих дней убеждал себя, что ему нет дела до Драконьего Камня. Но на самом деле этот мирный остров, медленно, но верно, проникал в трещины его сердца. Хотя начало его пути было каменистым, и одиночество по-прежнему оставалось верным спутником, война, казалось, не могла добраться до этих стен. После жизни, проведённой в постоянных конфликтах, он неожиданно легко поддался новообретённому покою.       Эймонд всё ещё тонул в пучине стыда. Каждый взгляд на Люцериса напоминал ему о собственной ничтожности, о том, как чувства не раз брали над ним верх. В них он пытался найти оправдание своим поступкам и отмаливал их. Порой он задумывался, что, если выполнит обещание Богам, его простят. Эта мысль всё ещё оставалась высеченной на камне разума, но теперь он стал представлять себе нечто большее, чем простую одержимость. Его ненависть и злость к Люцерису значительно ослабли, и даже несмотря на собственные порывы, он понял, что может держать себя в рамках, показывая себя в ином свете. Если он сдастся чувствам, что тогда останется от него?       Переодеваясь в ночную рубашку, Эймонд решил придерживаться своего плана. Его стремления остались прежними, даже если ситуация вокруг изменилась к лучшему во многих аспектах, а это означало, что его ждёт долгожданное искупление. Он получит Люцериса, власть и избавится от одержимости. Всё, что ему оставалось — это мирится с раздражающим ощущением застоя, ведь ответ находился в том самом человеке, которого он так долго преследовал. Первый шаг к его честолюбивым планам уже был сделан, теперь Люцерис мог стать его проводником к прощению. Эймонд знал, что нужно лишь правильно разыграть карты. И хотя новые, более постоянные чувства медленно начинали прорастать в нём, он верил, что вожделение будет утолено. Нужно лишь только подождать.

* * *

      Спустя несколько дней после короткого заседания совета Мейстер остановил его на входе в башню Морского Дракона. Эймонд на мгновение испугался: его либо собирались отправить на задание, либо его истинные замыслы были раскрыты несмотря на то, что он делился ими лишь с Богами. Но Боги любили играть в свои игры, кто знает, какую информацию о нём хранили стены замка.       Эймонд последовал за Мейстером, которого, как выяснилось, звали Герардисом, к лежбищу воронов, где хранились и отправлялись сообщения. Комната была тёмной, полная воронов, бумаг и свечей. По сравнению с остальной частью Драконьего Камня в ней творился беспорядок, хотя даже в этом хаосе и ощущался порядок. Мейстер Герардис нашёл нужный свиток менее чем за минуту, предназначенный, по всей видимости, Эймонду.       — Это прибыло сегодня утром, мой принц, — сказал Мейстер, передавая Эймонду свёрнутый лист пергамента. — Он был адресован исключительно вам, — что означало, что Мейстер не читал содержимого письма.       Эймонд кивнул, взял письмо из его рук и развернул, внезапно ощутив беспокойство, ведь он не знал никого, кто мог бы отправить ему сообщение. Он взглянул на Мейстера, с намереньем поблагодарить, но тот лишь понимающе кивнул и удалился, оставив Эймонда одного среди множества пар глаз.       Письмо действительно адресовано ему, а почерк оказался настолько мелким и аккуратным, что Эймонду пришлось несколько раз вчитаться, чтобы понять его суть. Помимо его имени, в письме не было ни приветствия, ни вопросов о самочувствии, только сухая информация. В нём подробно описывались планы Отто Хайтауэра: Десница намеревался привлечь флоты Тироша, Лиса и Мирра для того, чтобы ослабить влияние, которое сир Корлис оказал на Черноводную, препятствуя торговле в Королевской Гавани. Согласно письму, его дед пообещал торговые привилегии в Королевской Гавани, а также предложил уступить Ступени Трём дочерям. Вкратце, вскоре ожидалась морская битва, и Эймонду предстояло предупредить совет.       Однако, прежде чем, Эймонд успел покинуть комнату с посланием в руке, он заметил несколько строк в конце:       «Брат, я понимаю твои намерения и доверяю твоему суждению, поэтому вверяю это письмо тебе с наивысшей осторожностью, ибо не желаю, чтобы в нашей семье проливалась кровь. Береги себя и не дай нам встретиться как чужакам».       Чтобы сохранить анонимность, он разорвал письмо, засунув часть послания от сестры в кармане плаща. Это должно было выглядеть так, будто в письме содержалась лишь информация, касающаяся войны. Свернув остаток пергамента, он вышел из комнаты, внезапно ощутив головокружение и оцепенение. Хотя он был уверен, что Мейстер остался снаружи, после открытия двери, за ней никого не оказалось. Эймонд быстрым шагом направился к залу совета, что было для него нехарактерно.       Казалось, лестнице вокруг башни Морского Дракона не будет конца. Когда же он, наконец, вдохнул свежий воздух, постарался подавить все свои сомнения. Путь до башни Каменный Барабан казался мучительным, но он был рад, что его сопровождало солнце. Пока он шёл, мысли вернулись к сестре, милой Хелейне. Знала ли она, как заклеймили его за смену альянса? И что он сам думал о своей семье? Эймонд никогда не считал сестру человеком, склонным к политическим интригам, но, если война призывала, кровь Таргариенов всегда откликалась на зов. Однако предательство, которое она совершала, было опасным. Если кто-то в Красном Замке прознает об этом послании или даже здесь, на Драконьем Камне, ей придётся дорого за это заплатить. Вопрос о том, как она получила эту информацию, не был для Эймонда загадкой, ведь Хелейна всегда была любимицей их деда, и, вероятно, от него и выведала всё. Достигнув дверей башни Каменный Барабан, Эймонд быстро прошептал молитву Матери: «Прояви милость, защити мою сестру», — и погрузился в мрачные коридоры башни.       Он же почти добрался до зала совета, но сомнения всё не отпускали. Поддавшись импульсу, он вошёл в библиотеку, заперев за собой дверь. Глубоко вздохнув, он направился к столу в конце комнаты, что находился вдали от посторонних глаз.       Эймонд знал эту библиотеку по частым визитам в башню Каменный Барабан. Хотя ему не довелось изучить всё её богатство, он любил проводить время в тишине среди книг. Бесчисленные исторические тома и редкие свитки хранились в этих стенах, многие из них были даже интереснее тех, что находились в Королевской Гавани.       Однако на этот раз стол, который он считал своим укромным местом, был занят. За ним сидел мальчик с тёмными волосами и в чёрной одежде. Люцерис Веларион, углублённый в книгу, сидел спиной к Эймонду. Услышав шаги, тот обернулся, и их взгляды встретились. Эймонд почувствовал, что его сердце вот-вот разорвётся.       — Люцерис, — на этот раз он обратился к племяннику без оскорбления и подошёл ближе, держа письмо в руке. Множество рядов книг и полок окружали их, и вскоре Эймонд оказался в тени страниц и свечей.       — Дядя, — казалось, Люцерис предпочитал приветствовать его таким образом. Вместо того чтобы встать со своего места, он остался сидеть, повернувшись подступавшему к нему дяде. Когда же Эймонд остановился рядом, Люцерис уже повернул всем корпусом в его сторону, оказавшись лицом к его торсу и бёдрам. Это положение вызвало у Эймонда мурашки, потому что, протяни он руку, мог бы легко коснуться лица племянника. — Что привело тебя сюда? — тут же спросил племянник.       Из уважения, а также из-за ощущения удушья, Эймонд отступил на несколько шагов, но, поскольку полки окружали стол, расстояние между ними увеличилось лишь на несколько сантиметров.       — Разве я не могу бродить по замку, где мне вздумается, племянник? — слова его звучали резко, но не тая в себе оскорбления.       Люцерис улыбнулся, и Эймонд тут же отвёл взгляд, опасаясь утонуть в этих глазах.       — Библиотека не самое популярное место для прогулок, — сказал племянник. Эймонд бросил взгляд на стол: на нём были разложены несколько книг с картинками.       Он положил на стол письмо, мгновенно привлекая внимание Люцериса.       — Прочти, — сказал он импульсивно, и племянник подчинился. Сначала на лице Люцериса всё ещё играла улыбка, но затем его выражение стало более серьёзным. Эймонд заметил, как напряжение пробежало по его вискам. — Я получил его этим утром.       — Союзник из Королевской Гавани? — предположил Люцерис, закончив читать послание.       Эймонд не мог признаться:       — Возможно. Но если всё написанное — правда…       Люцерис кивнул, осознавая серьёзность информации, присланную его сестрой.       — Это нужно представить на малом совете, дядя, — сказал он, возвращая послание. Их пальцы слегка соприкоснулись, и по телу Эймонда пробежал разряд. На мгновение их руки неподвижно застыли, но, в конце концов, Эймонд отступил и убрал письмо за пояс.       — Так и сделаю, — заверил он.       В этот момент их взгляды снова встретились, и невыносимое желание схватить Люцериса и поглотить его целиком пронзило нутро Эймонда. Было бы так легко удержать его на месте и исполнить свои давние мечты, но это не помогло бы ему обрести искупление. Вместо этого он отвёл взгляд от губ племянника и перевёл на книги, разложенные на столе.       — Не принимал тебя за заядлого читателя, — поддразнил Эймонд.       Люцерис взглянул на свои книги и улыбнулся:       — Я и не такой, — он взял одну из книг и протянул её Эймонду. — Это сборники рассказов о чудесах дальних земель, и сказаниях, услышанных от путников.       Переворачивая страницы, он погружался в мир сказок, где встречались великаны, ломающие деревья одним ударом, чудовищные змеи, пожирающие целые селения, и пейзажи, поражающие своей красотой и яркостью красок. Некоторые страницы были помечены — либо словами, либо маленькими зарисовками, которые, судя по всему, оставил сам Люцерис. Эймонд невольно улыбнулся.       — Должно быть, все эти места стоят того, чтобы их посетить, — сказал Эймонд, возвращаясь ближе к Люцерису. Положил книгу обратно на стол, он вновь занял ту же позицию, что и в начале разговора.       Теперь племяннику пришлось задрать голову, чтобы встретиться с ним взглядом, и мысль о том, как близко оказалось лицо племянника к его паху, разожгла пламя в теле Эймонда.       — Если бы у меня была возможность, я бы посетил их, — произнёс Люцерис, оставаясь в том же положении, с руками на подлокотниках стула. Эймонд заметил, что тот немного подался вперёд, сокращая и без того малую дистанцию между ними.       — Скоро ты станешь Лордом Приливов, племянничек, — в его голове уже рождались фантазии, и болезненная одержимость захватила разум. Эймонд снова посмотрел на лицо Люцериса и глубоко вздохнул, когда заметил, как тот облизывает губы — движение было настолько тонким, что его можно было бы и не заметить, если бы не свечи, освещающие лицо племянника.       Однако, несмотря на благие намерения, Люцерис отвернулся, словно сама мысль об этом внушала ему отвращение.       — Я не хочу этого, не хочу такой ответственности, — произнёс он.       Хотя похоть никуда не делась, к Эймонду вернулось чувство старой обиды. Эти слова, особенно из уст того, кто обладал тем, чего он так жаждал, вызывали разочарование. Лишь из-за их договора он сдержал себя, иначе уже сжал бы руками шею Люцериса с достаточной силой, чтобы скрутить её. Вместо этого он с трудом сглотнул и осторожно поднял руку, чтобы коснуться лица Люцериса. Ладонь мягко легла на левую щёку племянника, заставив того посмотреть обратно на него.       Шероховатая кожа соприкоснулась с мягкой, не похожей ни на что другое. Кончики пальцев Эймонда скользнули по щеке Люцериса, пока рука не легла на лицо с достаточной силой, чтобы он мог управлять им так, как ему хотелось. Племянник взирал на него в ответ, однако в его взгляде было нечто такое, что так походило на его собственный грех, что Эймонд испугался, что потеряет контроль. Он чувствовал горячее дыхание Люцериса на своей ладони и бессознательно прикусил нижнюю губу. Похоть и ненависть сплелись в клубок, что разъедал его ещё в Штормовом Пределе.       — Многие бы отдали всё, чтобы быть на твоём месте, — сказал Эймонд, надеясь услышать объяснение от племянника, чтобы отвлечь себя от жгучего огня в груди.       — Такие как ты, дядя? — одна из рук Люцериса потянулась к Эймонду, и взяв его левую руку, направил её к своему лицу. Эймонд почувствовал, как затвердел член. В тот момент он был благодарен множеству слоёв одежды, скрывающих его состояние.       Вместо того чтобы оттолкнуть племянника, он подчинился его жестам и обхватил лицо Люцериса обеими ладонями; тем временем одна из рук того по-прежнему сжимала его запястье.       — Именно, Люцерис. Так что ты собираешься сделать? — Эймонд уже не был уверен, что их разговор всё ещё касался обязанностей и долга.       — Позволю тебе взять то, чего ты так желаешь, — Люцерис отпустил его запястье, и тогда Эймонд провёл большим пальцем по нижней губе племянничка, а затем положил левую руку ему на затылок, удерживая на месте. — Надеюсь, тогда ты перестанешь меня ненавидеть.       — В каждом моём поступке скрыта мудрость, недоступная тебе, племянник, — сказал Эймонд, его рука по-прежнему крепко прижималась к разгорячённой коже Люцериса.       Изменив позу, Эймонд опустился на колени и выпрямился, глядя в глаза Люцерису. Его руки не сдвинулись с места, продолжая нежно касаться мягкой кожи, подавляя в себе желание оставить на ней следы. Когда их взгляды встретились вновь, рука Люцериса поднялась, но остановилась, не дойдя до лица Эймонда. Он заметил борьбу на лице племянника, что только подстегнуло желание.       — Могу я взглянуть? — спросил Люцерис, и Эймонд понял, что тот имел в виду. Он убрал левую руку с лица племянника, правой медленно скользя вниз по телу Люцериса до бедра. И сжал с жадной страстью, вперемежку с неожиданной уязвимостью, о существовании которой он даже не подозревал.       — Считай это моим вторым подарком, — ответил он, ощутив пальцы Люцериса на своей коже. Они осторожно скользнули по шраму, пока не коснулись повязки, к которой Эймонд уже успел срастить. Молча глядя на племянника и игнорируя боль, которую вызывала эта ситуация, он позволил тому самому снять повязку. Как только её больше не стало, он крепче сжал бедро Люцериса, словно этот жест прервал его трансовое состояние. Рука племянника вновь нашла дорогу к лицу Эймонда, и он осторожно провёл пальцем по коже вокруг глаза со вставленным сапфиром.       — Прости, — прошептал Люцерис, что удивило Эймонда. Последний разжал руку на затылке племянника и, как и чуть раньше, провёл ладонью вниз по телу, пока не добрался до второго бедра. Он сосредоточился на плоти, а не на мыслях, так как грехи, казалось, осязаемо ощущались на языке, и стоит только заговорить, как Эймонд вмиг пожалеет о сказанном.       На мгновение в этой комнате исчезли угроза войны, грехи и чувство вины. Страх быть названным бастардом или предателем рассеялся в воздухе, и лишь потрескивание пламени отзывалось эхом о стены. Эймонд позволил себе погрузиться в покой, однако страх перед ним удержал его от большего. Чего бы он ни хотел достичь, это должно было занять больше времени. Искупление приходит с ценой, и, хотя он уже платил её, он хотел, чтобы и другие платили вмести с ним. Это касалось и Люцериса: даже если под его прикосновениями все тревоги исчезали, Эймонд не желал так быстро завершать его страдания. Возможно, это делало его извращенцем. Однако извращённость и порочность было его сущностью. Потому он поднялся, ощутив на себе тяжесть долга, и посмотрел на Люцериса, который неожиданно показался недовольным.       Эймонд позволил ему придержать повязку:       — Для Велариона ты слишком увлекаешься огнём.       — Я такой же Таргариен, как и ты, дядя, — в глазах Люцериса мелькнуло раздражение, что дало Эймонду понять, что он всё сделал правильно.       — Тогда научись укрощать его, — возможно, это было предупреждение, а может быть, и приглашение.       — Погоди, дядя, — услышал он за спиной, но к этому времени уже сделал несколько шагов назад. Не дождавшись, что тот скажет дальше, он вышел из комнаты, с каким-то странным чувством облегчения. За ним не последовало никаких шагов.       Закрыв за собой дверь, Эймонд поблагодарил Богов и отправился в зал совета — у него было ещё много дел.

* * *

      Сдерживать свою похоть оказалось так же легко, как он и ожидал. Бесконечные лестницы башни позволяли ему отвлечься от желания, но стоило ему коснуться чего-то тёплого, как Эймонд вновь впадал в вихрь собственных чувств, и всё, что он мог ощущать в этот момент — это прикосновение кожи Люцериса. Их близость потрясла его до глубины души, и невыносимая боль своего несовершенства снова начала терзать. Приближаясь к этажу, на котором находился зал совета, он прошептал под нос короткую молитву, на этот раз обращённую к Отцу, прося прощения, прежде чем войти в зал.       К его удаче, и сводная сестрица, и сир Корлис стояли у Расписного стола. Как только он вошёл, их беседа прекратилась, но, в отличие от его первых дней в замке, они не выглядели раздражёнными его присутствием, скорее удивлёнными, и Эймонд задумался, не из-за того ли, что теперь его сапфировый глаз был на виду, после снятия повязки Люцерисом.       — Ваша милость, я пришёл передать важное сообщение, — сказал он. Рейнира жестом, пригласила его подойти ближе. Оказавшись перед ней, Эймонд вынул письмо из-под пояса и передал сводной сестрице. Они стояли рядом с большой каминной топкой, и, хотя огня в ней не было, он всё равно ощущал жар.       После того как Рейнира прочитала письмо, она передала его сиру Корлису, который выглядел не менее обеспокоенным.       — Мейстер Герардис вручил его мне сегодня утром, — Эймонд очистил разум от произошедшего ранее, — но я уверен, что его содержание верно.       Сир Корлис свернул письмо с тревожным выражением лица и сказал:       — Кто отправитель?       Хотя сводная сестрица не задала вопрос вслух, Эймонд понял, что она думает о том же.       — Я не могу раскрыть эту информацию, — твёрдо ответил он, прекрасно понимая, что это может дорого ему обойтись. — Я уже доказал свою преданность и не горю желанием подрывать позиции моей сестры. Однако отправитель этого письма должен остаться втайне.       — Письмо апеллирует серьёзными обвинениями, — заговорила Рейнира. — Если мы начнём готовиться к морскому сражению, а это окажется уловкой, это серьёзно ударит по моим притязаниям, — Эймонд выдержал её взгляд.       — Понимаю, Ваша милость, но уверяю в правдивости написанного, — настаивал он, и в отчаянии нашёл выход. — Если содержание письма окажется ложью, то пусть рука, что её передала, будет отсечена, — он протянул правую руку перед Рейнирой и сиром Корлисом. Сводная сестрица, возможно, удивлённая его настойчивостью, взяла его руку в свою. Её прикосновение было чужим и холодным, но в то же время выражало понимание, и, впервые за долгое время, Эймонд ощутил тепло семьи, которое придало ему сил.       Рейнира и сир Корлис обменялись взглядами, общаясь без слов. Сир Корлис посмотрел на него, и Эймонд ответил ему тем же. В их молчании нарастало напряжение, пока Корлис не заговорил:       — Если парень так говорит, — но в его тоне не было поражения, напротив, Эймонд уловил нотку гордости, которую ему никогда не доводилось слышать в Королевской Гавани. Сводная сестрица отпустила его руку, и он инстинктивно сжал её в кулак. — Я отдам приказ флотам, но атаковать мы не будем, пока не убедимся в твоих словах, — Эймонд кивнул и взглянул на Рейниру.       — Да воздадут тебя Боги, брат, — её взгляд был строгим, теперь, вероятно, полностью сосредоточенным на грядущей войне. — Спасибо тебе за преданность.       — Ваша милость, я действую лишь в интересах королевства, — он не был уверен, стали ли его слова правдой, да и не желал это выяснять. Развернувшись, он покинул зал совета, чувствуя, как на него устремлено больше внимания, чем прежде. И задумался, не стоят ли за этим сами Боги.