Колыбельная поджигателя

      Последующие дни были благоприятными, хотя иногда ему поручали задачи, которые казались ниже его достоинства. Например, вместе с драконоблюстителями заставить Вхагар покинуть своё логово, или что было особенно унизительно, в одну из ночей присматривать за младшими племянниками. Кормилица, заботившаяся о них, заболела. Когда же Рейна застала его с младенцем Визерисом на руках, назвала его «Одноглазой няней», Эймонд едва сдержался, чтобы не отпустить несколько грубых слов в ответ. Но в итоге прикусил язык.       В эти спокойные дни на Драконьем Камне он принял решение вернуться в Малый совет, предварительно тщательно обдумав, каких целей хочет достичь. Власть была, несомненно, близка, и когда на голову Рейниры возложат истинную корону (как называл Эймонд корону Эйгона), он сможет попросить большего. Законы и правосудие окажутся в его руках, что по-настоящему радовало, ведь он всегда считал, что ему предназначено вершить правосудие в королевстве. Иногда он задумывался, сможет ли убедить сестрицу поручить ему что-то большее, например, попытаться завоевать Дорн. Однажды и навсегда он смог бы поставить это королевство на колени, хотя он беспокоился за Вхагар. Он даже обдумывал возможность захватить Дрифтмарк после одного разговора с Люцерисом, в ходе которого узнал, что наследник не особо интересуется морем. Правда, сам Эймонд находил это занятным, ведь он уже владел небом. Как бы он себя чувствовал, получив контроль и над морями? «Море невозможно подчинить», — как-то сказал ему сир Корлис. Но многие говорили то же самое о драконах, и Таргариены доказали обратное. Поэтому Эймонд мало заботился о том, что другие думали о его стремлениях.       В то знаменательное утро его вызвали в зал совета, ибо Мейстер получил важное послание, и Эймонд уже опасался, что в нём может быть. Он предполагал, что это будет письмо от одного из их союзников с жалобами на неразумные действия его братца. А с сиром Кристоном в роли Десницы, он легко мог представить письмо, заляпанное кровью. Хотя Драконий Камень был надёжно защищён от внешнего мира, Деймон постоянно получал новости о положении в других областях и так часто путешествовал, что Эймонд порой думал, что дядя выиграет войну в одиночку. Он знал, что сестрица всё ещё испытывала его, но порой Эймонд не мог удержаться и не предложить более… жестокий подход. Проскользнув в зал совета и увидев не только членов малого совета, но и всех остальных всадников драконов, он понял, что предчувствия оказались верны.       — Рад, что вы к нам присоединились, принц Эймонд, — сказала Рейнира, как только он вошёл. Он бы, возможно, обратил внимание на пассивную агрессию в её голосе, но его взгляд сразу же устремился к Люцерису, стоявшего рядом с матерью. Эймонд лишь кивнул в ответ и занял привычное место у Расписного стола, возле Дорна.       Чуть погодя Эймонд оглядел зал, игнорируя прожигающий взгляд Люцериса, и сосредоточился на всадниках драконов, которые выглядели готовыми к войне. Обе его кузины, Рейна и Бейла, были в красивых платьях, но их выражения лиц были серьёзными. Эймонд подумал, что с мечом руке они смотрелись куда как лучше — в конце концов, они Таргариены. Его племянники, Джекейрис и Джоффри, выглядели мрачно, но Эймонд не мог воспринимать Джоффри всерьёз — он всё ещё был ребёнком, с драконом даже меньше, чем у Люцериса. Единственными серьёзными угрозами среди всадников он считал Деймона, Рейнис и себя самого. Хотя у его сестрицы было много всадников, большинство из них были молоды, а их драконы — недостаточно опытны, как, например, Сиракс или Тираксес, которых Эймонд видел лишь однажды. Он мог представить себе, как его племянники Джекейрис и Люцерис примкнут к битве, но вряд ли Бейла, чей дракон Лунная Плясунья, хоть и свиреп, слишком мал. Если они нападут все вместе — хотя Эймонд считал это трусостью — у них могли бы быть шансы против драконов его братца и сестры, но Эймонд скорее отрезал бы себе руки, чем напал на сестру.       Рейнира, держа в руках свиток, начала информировать членов совета о неутешительной ситуации в Грачином Приюте. По словам лорда Стонтона, сир Кристон возглавил армию, вторгшуюся в его земли. Поскольку лорд отказался преклонить колени перед Эйгоном, армия начала сжигать его посевы и земли, ввергая их держать осаду в собственном замке в надежде на подкрепление, так как запасы подходили к концу. Ход, достойный сира Кристона, и Эймонда это не удивляло, ведь он знал, что его братец никогда не был сдержанным человеком. Теперь, когда противники начали представлять серьёзную угрозу для притязаний на трон того, оставалось лишь гадать, какие ещё шаги братец может предпринять. В письме лорда Стонтона было нечто любопытное.       — Лорд Стонтон упомянул, что их земли и посевы сожжены, — заметил Эймонд, поймав взгляд Люцериса. — И хоть мой брат иногда бывает слишком высокомерен, во времена войны ни один Король не должен спокойно сидеть на троне, — эти слова были явным упрёком в сторону сестрицы. — И как мы видим, Эйгон уже устал от интриг Хайтауэров.       — Вы хотите сказать, принц Эймонд, что король-узурпатор Эйгон сейчас находится в Грачином Приюте? — спросил один из советников.       — Я оцениваю ситуацию, — ответил Эймонд, не желая, чтобы на него свалили ответственность, если ошибётся. — Но это вполне возможно. Мой брат мог устать от… ожидания.       В зале совета воцарилась тишина, и Эймонд понял, что они взвешивают эту возможность. Присутствие Эйгона, сопровождающего сира Кристона для захвата земель, выглядело глупым шагом, но если он сидит в засаде на Солнечном огне, и если он привёл сестру на поле битвы, тогда это можно было бы считать попыткой запугивания. Однако Эймонд предпочитал думать, что единственным всадником дракона в Грачином Приюте был Эйгон, ведь мать не отпустила бы Хелейну.       — Следует ли, помимо провизии, отправить туда ещё и всадника дракона? — спросил кто-то из совета.       Рейнира смотрела в пол, но, казалось, уже приняла решение.       — Эймонд, насколько грозен дракон твоего брата?       Эймонд едва мог вспомнить что-то существенное.       — Солнечный огонь мал, но проворен, — он знал, как сильно Эйгон любил полёты, и это было его преимуществом. — В бою его ещё не использовали, но брат хорошо управляется с ним, — он не хотел недооценивать Эйгона, даже если порой всё ещё видел в нём ребёнка в теле мужчины. — Думаю, он быстро сдастся, если противопоставить более крупного дракона, например… Караксеса, — он почти упомянул «Вхагар», но в последнюю секунду решил воздержаться.       Деймон выглядел удивлённым его предложением, но тут же растянул губы в ухмылке.       — Племянник, неужто никаких других посланий от таинственного союзника больше не приходило? — Эймонд сразу понял, на что намекает дядя, и ему это показалось оскорбительным. С момента блокады Черноводного залива, он не получал писем от Хелейны, но, если Деймон упомянул это сейчас, значит, начал прикидывать, кто мог быть «шпионом» в Королевской Гавани.       — Каверзные вопросы, дядя, нам не помогут в борьбе против моего брата, — иногда он не мог позволить себе пропускать такие подколы мимо ушей.       К счастью, вмешалась Рейнира, вероятно, слишком погружённая в свои мысли, чтобы заметить нарастающую напряжённость.       — Похоже, нам предстоит столкнуться с серьёзной проблемой, — произнесла она.       — Проблема, с которой мы справимся, ваша милость, — отметил Джекейрис. Его слова прозвучали так, будто он сам в них не верил.       — Нам нельзя быть слишком самоуверенными, — ответил Эймонд, игнорируя взгляды, которые бросал на него Джекейрис. — Я могу отправиться в Грачиный Приют. В конце концов, мой братец может очнуться от собственных заблуждений, если увидит Вхагар, — он знал, что некоторые по-прежнему сомневались в его преданности. Но разве он ещё не доказал её?       Все присутствующие выражали недоверие, некоторые, как он знал, относились к нему с подозрением, однако было бы глупо не отправить его. Вхагар стала важнейшим козырем для их стороны, и он уже убедил нескольких лордов преклонить колени, даже не стараясь. Сказания о Завоевании семи королевств всё ещё живо помнится, а Вхагар оставалась единственным драконом, способным его повторить. Одной её было вполне достаточно.       — Я отправлюсь, — его вырвало из мыслей, когда принцесса Рейнис заявила о своём намерении взять на себя эту задачу. Её слова были восприняты лучше, чем его, и в этом был смысл: Мелеис была жестокой, и Драконье Логово тому доказательство. — Если Эйгон действительно один в Грачином Приюте, то мы с Мелеис справимся, — это и был ключевой момент плана: они не знали, действует ли Эйгон один. Присутствие Пламенной мечты сделало бы противостояние слишком рискованным.       — Не думаю, что моя сестра находится в Грачином Приюте, — впервые Эймонд упомянул Хелейну при дворе Драконьего Камня, но он не мог позволить, чтобы эти инсинуации остались без ответа. — Хотя Пламенная Мечта могла бы стать проблемой, принцесса Хелейна не обучена военному делу.       Рейнира и Рейнис, казалось, остались довольны его словами.       — Тогда нам нужно опасаться только Эйгона, — произнесла Рейнис.       — Если я отправлюсь, то и этого не будет, — настаивал Эймонд.       Деймон усмехнулся.       — Племянник, в такой ситуации принцесса Рейнис — более подходящий выбор, — Эймонду были неприятны слова дяди, и даже сейчас он не мог забыть действия дяди в Стоунхедже.       Эймонд понимал, что не сможет победить в споре, и это угнетало настолько, что он обернулся к Люцерису, о присутствии которого на совете почти забыл. Однако тот уставился на Расписной стол, возможно, не желая вмешиваться в разговор. Безразличие того казалось Эймонду отвратительным. Он мог бы предложить, вместе с Люцерисом отправились в Грачиный Приют, что продемонстрировало бы определённую уязвимость, но он также знал, что Люцерис был бы против этой идеи. Хотя путь до Грачиного Приюта был недолгим, он всё равно мог стать серьёзным испытанием, особенно если начнётся сражение. И тут заговорил Люцерис:       — Было бы неразумно отправлять двух всадников драконов на одно задание, — сказал он, словно читая мысли Эймонда, теперь его взгляд был устремлён прямо на него. — Особенно если эти два всадника — лучшие из тех, что у нас есть, — было забавно видеть, как Люцерис противостоит его военным устремлениям, но по красным щекам племянника Эймонд понимал, что тот находил происходящее интересным.       Большинство членов совета согласились с Люцерисом. Эймонд заметил, как Джекейрис похлопал брата по плечу, что чуть не вызвало у него вспышку ревности. Началось обсуждение высказывания Люцериса, и Эймонд отключился. Он не мог отвести глаз от племянника, который смотрел на него с лукавой улыбкой на лице. Эймонд прекрасно понимал, что за этим стоит, и нет смысла отрицать, что это его невероятно заводило.       — Ладно, пусть отправляется принцесса Рейнис, — вздохнул он с притворным поражением, привлекая внимание сводной сестрицы. По взглядам сира Корлиса, обращённым к Рейнире, было видно, что Эймонд не единственный, кто не одобрял решение не отправлять его с Вхагар. Однако Корлис предпочёл промолчать, оставляя Эймонда в меньшинстве.       Члены совета, казалось, были довольны его словами, отчасти как он догадывался, из-за страха перед очередной стычкой между ним и членами королевской семьи. Однако Эймонда злило то, что его не отпустили с Драконьего Камня, даже в столь важной ситуации. Принцесса Рейнис улыбнулась, довольная его поражением, он же не стал отвечать тем же. Дальше последовали указания Рейниры, какие припасы следует отправить и как скоро это нужно сделать.       — Как можно быстрее, — вставил один из советников, и от негодования Эймонд чуть не высмеял его.       Спустя некоторое время заседание совета было завершено, и, хотя Эймонд по-прежнему ненавидел мысль о том, что ему придётся ждать на Драконьем Камне дальнейших новостей о братце, в его голове зародилась новая идея. Он наблюдал, как советники и Мейстер один за другим покидали зал, вскоре за ними последовали и члены семьи. В основном Рейнис и сир Корлис отвлекали внимание Рейниры на себя. Эймонд заметил, как Люцерис взглянул на него перед тем, как покинуть зал, и вскоре последовал за ним, радуясь тому, что большинство его племянников и кузин уже ушли. Лишь Джекейрис остался подле матери.       Эймонд извинился, едва Люцерис прошёл мимо, и, выйдя в коридор, начал игру в догонялки. Он быстро двигался по коридорам этажа, и, начав спускаться по лестнице, старался отыскать взглядом мальчишку в синих одеждах Веларионов. Оставаясь бдительным, на втором этаже башни Каменного Барабана он заметил Люцериса, который медленно спускался к первому этажу. Эймонд ускорил шаг, предварительно убедившись, что за ним никто не следит, поспешил к племяннику. Положил руку тому на плечо и толкнул в комнату, заперев следом дверь.       Комната оказалась служебным помещением: в ней стояли столы, полки и множество свечей — всё это казалось Эймонду несущественным в тот момент, потому что всё его внимание было сосредоточено на улыбке Люцериса. Не сказав ни слова, он толкнул племянника спиной к двери, раздвинул ноги, поместив своё бедро между ними, и, услышав тихий стон, обвил одну руку вокруг шеи того. После чего с жадностью впился в его губы, попутно наслаждаясь податливостью Люцериса, когда тот прижался к его ноге.       Хотя поцелуи начались грубо, удовольствие, однако, было непередаваемым. Нежные пальцы Люцериса скользили по его спине, цепляясь за ткань. А когда Эймонд чуть сильнее сжал его шею, губы племянника раздвинулись в тихом стоне.       — У меня были основания полагать, что ты избавился от своей дерзости, племянничек, — произнёс он отстранившись. Ослабив хватку на горле Люцериса, Эймонд медленно провёл рукой по пуговицам на его одежде, дразня, а правой рукой обхватил ягодицу.       — Ты ошибся, — Люцерис ухмыльнулся, и Эймонд едва сдержался, чтобы не рыкнуть. Но в тот же миг по его телу пробежала искра. Это произошло из-за того, что их пахи случайно соприкоснулись сквозь одежду, из-за чего тело пронзило возбуждением. Он сосредоточил внимание на реакции Люцериса, который закрыл глаза, и резко прошёлся бедром по его члену.       — Эймонд, — простонал Люцерис, и их губы снова встретились.       — Тосковал по мне, не так ли? — прошептал Эймонд, расстёгивая штаны племянника. А перед тем как коснуться его нижнего белья, расстегнул и свои штаны. — А мы ведь не можем позволить Маленькому Лорду Стронгу долго томиться, — усмехнулся он, извлекая свой твёрдый член из трусов, и прежде чем Люцерис успел среагировать, сделал то же самое с ним.       — Твои слова нелепы, — прошептал Люцерис, прерывисто дыша, и вновь закрыл веки, когда Эймонд обхватил оба их члена. Тепло его дыхания заставило Эймонда почувствовать слабость в коленях, поэтому он прижался ближе к племяннику, используя того в качестве опоры, пока его рука скользила вверх-вниз, и наслаждаясь приглушёнными стонами того.       Припав губами к шее Люцериса, он ускорил амплитуду руки на стволах, с трудом удерживаясь от того, чтобы не укусить того в плечо, когда особенно резкий толчок заставил его ноги чуть не подкоситься. Эймонд не был из тех, кто позволяет себе стонать, но жар, накапливающийся в животе, и ощущение ногтей Люцериса, вонзающихся в спину сквозь ткань, оказались слишком сильным даже для него. Когда же из собственного горла вырвался низкий стон, он спрятал лицо на плече племянника. И не было ничего, что он мог бы сказать, когда одна из рук Люцериса скользнула вверх по его спине, ухватилась за волосы и потянула, заставляя Эймонда ускориться.       — Быстрее, — услышал он шёпот Люцериса. — Пожалуйста, — и когда племянник снова потянул его за волосы, заставив посмотреть на него, их губы вновь встретились, и рука Эймонда начала двигаться ещё быстрее, уже чувствуя приближение оргазма. Он отпустил свой ствол и провёл кончиком пальца по головке Люцериса, отчего тот вскрикнул так громко, что Эймонду пришлось заткнуть ему рот поцелуем. Затем продолжил поглаживать их члены, попутно содрогаясь от переполняющих чувств. Порой Эймонд шептал или стонал то в губы Люцериса, то в его плечо, в зависимости от того, куда падал его очередной поцелуй.       Когда Эймонд почувствовал, что близок к кульминации, он замедлил движения, растягивая этот момент, потому что с каждым разом стоны Люцериса становились всё громче. И хотя он не говорил ничего членораздельного, Эймонд слышал своё имя, которое проглатывалось каждый раз, когда рука доходила до основания ствола. Продолжая эту игру ещё какое-то время, он, сам того не замечая, уткнулся лицом в одежду Люцериса, постанывая, прижимая их тела ещё крепче друг к другу. Это навеяло воспоминание о той ночи в Штормовом Пределе, из-за чего он улыбнулся, но прежде чем успел что-то вымолвить, Люцерис принялся умолять. И Эймонд ускорил движения до тех пор, пока тот не ударился головой о дверь, которую они использовали в качестве опоры, и не достиг кульминации, дрожа в его руках. Эймонд быстро последовал за ним, не прекращая надрачивать, в основном, чтобы чрезмерно простимулировать племянника, и продолжая целовать шею.       — Какой беспорядок ты устроил, — произнёс Эймонд, убирая руку с обоих стволов. Люцерис, голова которого всё ещё покоилась на двери, не смотрел на него. Его покрасневшие губы и сбившееся дыхание заставили Эймонда пожалеть о том, что он вообще на него взглянул, ибо опасность повторного возбуждения была крайне близка. Он глянул на свою руку, на которой смешалось их семя, и, оглядевшись по сторонам, улыбнулся, заметив книгу на одной из полок рядом с ними.       — Не падай, — сказал он племяннику, прежде чем отпустить его.       Затем подошёл к полке, на которой стояла книга. Не особо заботясь о её содержимом, он вырвал страницу, вытер ею руку, а затем, поправив одежду, нашёл место, куда можно было выбросить испорченную страницу. После этого вернулся к Люцерису. Вид, что предстал перед ним, пришёлся очень даже по душе: племянник почти не шевелился, член его по-прежнему торчал из штанов. Одной рукой он держался за дверную ручку, а взгляд всё ещё был затуманен. Эймонд помог поправить одежду всего за какие-то считаные секунды.       — Мне стоит чаще бывать на заседаниях совета, — произнёс Люцерис, придя в себя, и Эймонд не смог сдержать улыбку.       — Теперь ты заинтересовался войной? — усмехнулся Эймонд, стоя перед Люцерисом, двумя пальцами правой руки цепляясь за шлёвку ремня племянника.       Люцерис улыбнулся в ответ:       — Похоже, я могу извлечь из неё выгоду, — Эймонд наклонился и поцеловал его, прикусив нижнюю губу, ладони же Люцериса обхватили его лицо. Эймонд держал руки на его бёдрах, но чем дольше длился поцелуй, тем больше ему хотелось оказаться в своих покоях, где он смог бы полностью его раздеть. В этой комнате такой возможности не было.       — Мы могли бы вместе отправиться в Грачиный Приют, — прошептал он, касаясь губ племянника. — Я бы потом отвёз тебя в Красный замок, — но договорить он не успел, Люцерис прервал его очередным поцелуем.       — Ещё многое предстоит, — прошептал тот.       — Но не здесь, — Эймонд нашёл его руку и сжал её. — Позволь мне закончить эту войну, Люцерис.       Люцерис улыбнулся.       — Это не наша война, хотя ты, дядя, явно наслаждаешься ею.       — Я бы справился лучше, — признался Эймонд, нисколько не стесняясь, и снова припал к его губам. — Если бы корона была на моей голове.       Люцерис изобразил удивление:       — Еретические речи против королевы вам не к лицу, лорд Эймонд, — подшутил он, из-за чего Эймонд забыл всё, что хотел сказать. Их поцелуй стал более страстным, и Эймонд, проникая языком в рот, прижал племянника к двери.       — Следи за тем, что говоришь, — простонал он отстранившись.       — Пойдём, — вместо этого ответил Люцерис, положив руку на дверную ручку, и Эймонд задумался, не произвели ли поцелуи на него тот же эффект. По внезапно прорывающемуся нетерпению в голосе племянника он понял, что тот тоже был разгорячён. Предварительно убедившись, что в коридорах никого не было, они вышли из комнаты, и, направились к выходу из башни, по направлению покоев Эймонда.

* * *

      Через три дня после того, как принцесса Рейнис отправилась в Грачиный Приют, в Драконий Камень прибыл гонец, пропахший пеплом и пламенем, хотя большую часть этого времени он провёл на корабле, борясь с волнами, чтобы добраться до замка. За эти три дня Эймонд и Люцерис, тайком пробираясь в самые разные уголки замка, предавались страстным поцелуям и ласкам, которые вызывали у Эймонда одновременно и восторг, и мучительный стыд.       После того как принцесса Рейнис улетела в спешке, облачённая в доспехи Таргариенов, сводная сестрица Эймонда отвела его в сторонку. И хотя он ожидал разглагольствований на тему его импульсивности, она лишь положила руку ему на плечо и прошептала: «Помни, что помолвка Люцериса ещё в силе». И добавила: «Хотя, страсть в нашей семье — дикая птица, которую не укротишь», — И эти слова стали последним толчком, который Эймонду был нужен, чтобы простить себя за предательство, которое он иногда ощущал. После этого он отправился в покои Люцериса с розой, которую сорвал в саду Эйгона, но их прервал Джекейрис, внезапно вошедший в комнату под предлогом необходимости поупражняться с мечом до захода солнца.       В то утро, когда прибыл гонец, Эймонд прогуливался с Люцерисом по Саду Эйгона. И хотя они договорились держать свои отношения втайне до тех пор, пока Люцерис не расскажет Рейне, Эймонд испытывал лёгкую грусть. Ведь он долго боролся с собственными демонами, чтобы примириться с тем, чего наконец-то достиг. И теперь, когда это было у него в руках, он не мог показать это миру.       — Мне глубоко омерзительна мысль о твоей помолвке, племянничек, — произнёс Эймонд, наблюдая за тем, как Люцерис остановился, чтобы полюбоваться кустом диких роз, сорт которых ему не был знаком.       — А мне — о твоей, — ответил Люцерис, двигаясь к следующему участку сада и срывая цветок с белыми лепестками.       Эймонд почти забыл о собственной помолвке с одной из дочерей лорда Борроса. Если быть честным, он даже не помнил, как её зовут. Хотя ему не нравился Драконий Камень, особенно после того, как пребывание здесь смягчило его нрав, он был благодарен за это время. Это означало, что он не мог покинуть остров и, следовательно, соединиться с этой леди. Эймонд собирался выяснить, сможет ли расторгнуть помолвку, когда сводная сестрица займёт Железный Трон. Однако даже в столь импульсивном желании он понимал, что это означало бы войну с Баратеонами, а допустить такое было бы верхом глупости, даже если их ничего не стоило стереть с лица земли.       Глянув на Люцериса, который был одет в цветах Таргариенов, он задумался, что племянник думает о собственной помолвке.       — Как считаешь, после войны этот брак будет в интересах твоей матери? — Эймонд, конечно, знал ответ, но ему хотелось услышать мнение Люцериса.       Племянник выпрямился, держа в руке розу, и глянул на Эймонда.       — Не в первый год её правления, а вот позже… — он отвёл взгляд, и Эймонд пожалел, что Люцерис это сделал. Под солнечными лучами, что пробивались сквозь тёмные, высокие деревья сада, Люцерис казался ещё прекраснее. Его волосы стали длиннее, обычно заплетённые в одну-две косы, стараниями кузин. Черты лица остались прежними, и даже в разгар войны в его взгляде светилась надежда. Курносый нос придавал ему вечно юный вид, а глаза буквально искрились. В его облике не было характерных для Таргариенов черт, но красота напоминала о мужчинах их рода.       — Я позволю тебе жениться, — произнёс Эймонд, из-за чего Люцерис удивлённо воззрился на него, нахмурив брови. — Но при одном условии: я буду тем, кто возьмёт тебя в первую брачную ночь, — он подошёл ближе и заметил, как румянец окрасил щёки племянника.       Люцерис протянул ему розу, которую Эймонд заткнул за пояс, на что младший Таргариен улыбнулся.       — Это ещё нужно обсудить, — ответил он. — Хотя мы можем сделать кое-что получше, дядя, — к тому моменту его спина уже упёрлась в дерево, и тень укрыла их обоих так, что обнаружить их, ещё стоило потрудиться. Эймонд подошёл ближе и положил одну руку на пояс Люцериса, прижимая того к дереву.       — Просвети меня, племянничек, — прошептал Эймонд, хотя прекрасно понимал, что, несмотря на желание близости, они всё ещё находились в саду, а это могло породить слухи, которые, дойдя до Королевской Гавани, поставили бы их отношения под угрозу.       — Валирийская свадьба, — предложил Люцерис, проигнорировав возможные последствия. — Такая же, как была у моей матери, — в его глазах читалась мечтательность, и Эймонд позволил себе разделить её. — Мы сбежим, дядя, и поженимся среди руин Старой Валирии, — он улыбнулся от одной только мысли об этом, и Эймонд сдержался, чтобы тут же не поцеловать его.       — Ещё никто не возвращался оттуда живым, — напомнил Эймонд.       — Мы будем первыми, — Люцерис сделал шаг к Эймонду, и, оглядевшись вокруг, осторожно прикоснулся пальцами к его лицу, очерчивая шрам, который сам же и нанёс. — Но это произойдёт только тогда, когда я стану лордом Дрифтмарка.       Эймонд улыбнулся, и Люцерис обхватил ладонью его лицо.       — Валирийская свадьба… — произнёс он, словно смакуя, сама идея его взволновала. Их отношения признают, если не Вера, то Боги их предков. В этот момент Эймонд ощутил, как идея этой свадьбы принесла с собой прощение грехов. — Твоя головка полна причудливых фантазий, — сказал он, когда пальцы Люцериса начали скользить по его лицу, осторожно спускаясь к шее, а затем двигаясь вдоль плеча, пока не достигли запястья.       — Думаю, дядя, у тебя их тоже в избытке, — ответил Люцерис, когда Эймонд приблизился. Племянник положил руку ему на грудь. — Я лишь следую традиции.       — Мы поженимся, — Эймонд взял его руку и начал покрывать поцелуями, начиная с кончиков пальцев и двигаясь к тыльной стороне ладони. — Я разорву свою помолвку, — он коснулся губами запястья, затем поднялся выше вдоль рукава Люцериса. — Но где мы будем жить? — добравшись до плеча племянника, он почувствовал благодарность за высокие деревья, окружавшие их и укрывавшие от посторонних глаз.       — Дрифтмарк, он будет моим, — произнёс Люцерис, когда Эймонд уже целовал его плечо, а племянник обвивал его шею руками.       Эймонд коснулся губами шеи племянника.       — Рейна позволит это?       Люцерис на мгновение замолчал, пока Эймонд пробирался вверх к подбородку.       — Она поймёт, — ответил он, и их губы снова встретились в поцелуе. В отличие от предыдущих, этот был мягким и наполненным невинностью. Эймонд наслаждался каждым мгновением.       — Ты целуешь меня, словно я что-то священное, — прошептал Люцерис, когда их губы на мгновение разомкнулись.       Эймонд вновь примкнул к губам племянника:       — Потому что ты достоин поклонения, — произнёс он, и их поцелуй стал ещё глубже. Люцерис провёл руками по его волосам, а Эймонд крепко обхватил племянника за талию. Однако, прежде чем они смогли зайти дальше, в своей страсти, послышались приближающиеся шаги. В панике они отскочили друг от друга, успокоившись лишь тогда, когда поняли, что их ищут всего лишь два рыцаря.       Один из рыцарей заметил Эймонда и поспешил к нему. Прежде чем тот заговорил, Эймонд уже понял, что новости плохи.       — Мой принц, — начал рыцарь, но тут его взгляд упал на Люцериса, чьё лицо пылало румянцем. — Простите меня, принцы, но дело срочное. Королева Рейнира созывает совет, — и им не нужно было повторять дважды.

* * *

      Только когда они дошли до зала совета, сердце Эймонда сжалось от тревоги. При входе в помещение их первым делом встретил пахнущий гарью гонец — маленький мальчишка, не старше четырнадцати лет, в обугленных доспехах — сжимающий письмо. Эймонд по одному его виду понял, что новости, которые тот сообщит, будут важнее тех, что написаны в этом послании.       Внутри зала все члены семьи уже были в сборе. Эймонд остался у двери, в то время как Люцерис сразу же направился к своему деду, стоящему рядом с Рейнирой. Остальные находились на своих местах: Деймон сидел на единственном стуле, его дочери стояли по бокам. Племянники Эймонда были около Рейниры, а двух младших держали на руках едва бодрствующие кормилицы. Остальные члены малого совета сгрудились вокруг Расписного стола у Долины Аррен. Единственное, что объединяло всех присутствующих, помимо общего дела — это взгляд, устремлённый на мальчика в обугленных доспехах. Эймонд не стал далеко отходить от двери, предчувствуя, что вестник принесёт печальные вести.       Мальчик посмотрел на Рейниру, и когда та, с тревогой во взгляде кивнула, заговорил. Он находился в Грачином Приюте, служа оруженосцем, когда прибыла Рейнис. Они обрадовались, когда Мелеис стала снижаться, но, как и предсказывал Эймонд, их поджидала засада. Едва дракон принцессы коснулся земли, как Солнечный огонь с Эйгоном на спине внезапно появился и ринулся в атаку. По словам мальчика, сражение длилось несколько часов, и рёв драконов оглашал округу. Он утверждал, что дождь из крови пролился на Грачиный Приют, и в это время, армия сира Кристона штурмовала замок лорда Стонтона.       — Огонь дракона принцессы Рейнис уничтожил немало солдат, — продолжил мальчик, и чем дольше он говорил, тем сильнее Эймонду хотелось заставить его заткнуться, — но в одном из таких пожаров… — мальчику стало тяжело говорить, он выглядел измождённым. Однако один из рыцарей поддержал его за плечи, и тогда он поднял голову, глядя прямо на сира Корлиса. — В одном из таких пожаров принцесса Рейнис сгорела, — вокруг послышались вздохи ужаса. Эймонд услышал плач одной из кузин, хотя не мог понять, чей именно, потому что гонец продолжил говорить. — В той же засаде погиб и король-узурпатор Эйгон.       Эти слова посеяли хаос в зале. Обе дочери Деймона обернулись к отцу, и их плач наполнил помещение. Большинство членов совета сохраняли молчание, явно шокированные, а сир Корлис подошёл к мальчику. Эймонд не мог оставаться в этом зале, его совершенно не волновала суматоха, царившая вокруг. Потому что единственное, что он слышал — это эхо слов в своей голове. Почти дрожа, он открыл двери зала совета и покинул его так же быстро, как и вошёл. Он спустился по лестнице, абсолютно отрешённый от того, что происходило вокруг.       «В той же засаде погиб и король-узурпатор Эйгон».       Его брат мёртв, и всё, что он ощущал — это нестерпимая боль в груди и ощущение, будто лёгкие наполняются ядом. Когда Эймонд, наконец, вышел из башни Каменного Барабана, холодный ветер Драконьего Камня ударил в лицо, небо над головой казалось серым, а вокруг не было ни души. Ощущая слабость в ногах, он брёл к Главному Залу, намереваясь как можно быстрее добраться до башни Морского Дракона.       «Король-узурпатор Эйгон погиб в засаде».       Сделав четыре глубоких вдоха, он подавил подступающий к горлу комок и ускорил шаг, пока не оказался перед огромными дверями, ведущими в башню Морского Дракона. Рядом не было ни рыцарей, ни слуг, и, поднимаясь по лестнице к своим покоям, он так никого и не встретил. Неужто все оплакивали Рейнис? На мгновение ему показалось, что его сейчас стошнит, и тогда он заметил, что дрожит.       «Король-узурпатор Эйгон погиб».       Эймонд не мог заплакать, по крайней мере, пока. Более того, он не мог даже мыслить. Его переполняли чувства: гнев, ненависть, беспомощность, всё это обрушилось на него разом. Эймонд вновь почувствовал себя испуганным и жаждущим мести мальчишкой. Взгляд его скользнул по покоям. Ни одна деталь в них не напоминала о семье — наоборот, всё это было напоминанием о том, что он оставил позади, и о том, что привело к смерти брата. На деревянном столе рядом с кроватью он увидел карты завоевания Вестероса и с размаху опрокинул их. На стульях вокруг него он узрел предательство и сломал их. Все книги, бумаги и мечи, что хранились в шкафу, он сбросил на пол, железо звенело о камень, дерево и ткань рвались на куски. Зеркало, единственное, что у него было, он разбил, осознав, что не может вынести собственного отражения. Потом он заметил кровь на руках — тёмную, густую, вяжущую и до ужаса знакомую. На мгновение ему показалось, что это кровь брата, а не его.       Ему хотелось закричать, сжечь дотла Драконий Камень и помчаться обратно в Королевскую Гавань, хотя он и знал, что не сможет этого сделать. Он подумал о том, чтобы позвать Вхагар, но не смог и этого. В своей ярости реальность вокруг казалась ему нелепой шуткой. Эймонд вообразил, что Эйгон жив, и что гонец, который прибыл на Драконий Камень, был лишь уловкой, чтобы заставить их сдаться, а позже ворон принесёт письмо, сообщающее, что принцесса Рейнис в плену и её пытают. Однако он чувствовал: это была не уловка, ни придумка Эйгона, ни сира Кристона. Так же, как когда-то почувствовал, что отец умер. В глубине души он понимал, что брат ушёл навсегда, и чувство вины за его смерть не покидало Эймонда.       Кровать оставалась единственной нетронутой им вещью, и когда он сел на неё, почти готовый расплакаться, мысль снова пронзила разум: брат мёртв, Эйгон мёртв, и в этом только его вина. Несмотря на то, что Эймонд всегда воспринимал Эйгона обузой для семьи, он всё же был его братом, единственным, на кого можно было свалить вину в детстве. Эйгон был, пожалуй, худшим человеком, которого ему довелось встретить, но Боги сделали их братьями, а такие узы невозможно разорвать, независимо от поддерживаемой стороны. Он вспомнил сира Аррика и сира Эррика, оказавшихся по разные стороны войны, они были братьями — и теперь оба мертвы. Неужели и его ждёт то же самое? Является ли его смерть — единственным способом всё исправить? Должен ли он просто сдаться?       Но он не мог сделать и этого, и чувство удушья вернулось. Он был невероятно беспомощен: не мог сражаться, не мог вести войска в бой и не мог покинуть Драконий Камень. Он был заперт здесь, в то время как труп брата разлагался, и ему не хотелось думать о матери или сестре, потому что, только представив их лица, он позвал бы Вхагар и отправился бы в Королевскую Гавань.       Чувство вины съедало изнутри. Эймонд не был уверен, что оно хуже стыда, ведь от стыда ещё можно избавиться, но от вина вряд ли. Он не мог подавить её, сколько бы разрушений ни приносил. Ему предстояло жить с этим, как с напоминанием, что он оказался недостаточно хорош. Если ему невыносимо чувствовать себя так, то стоило подумать о последствиях до того, как он выбрал сторону в войне, что уничтожает всё на своём пути. Он ударил рукой по столику у кровати, и, на миг испугался, что сломал пальцы, но они лишь покраснели. Тогда он вновь замахнулся кулаком, и снова, и снова, пока столик не покачнулся и не упал на пол, как и большинство мебели в его покоях.       Придя в себя, он услышал, как скрипнула дверь. Глянув в окно, он понял, что солнце уже садится. Сколько времени он провёл, жалея себя? Переведя взгляд на открытую дверь, он увидел Люцериса с покрасневшими глазами и усталым видом. Эймонд смотрел на него, не делая попытки встать, просто наблюдал, как племянник закрыл дверь и, маневрируя среди сломанной мебели, подошёл к нему, раскинув руки. Вызвано ли это было усталостью или раскаянием, которые завладели его телом, но он не сопротивлялся объятиям Люцериса. Он уткнулся лицом в грудь племянника, тяжело дыша, после чего положил руки на бёдра того, в первую очередь для поддержки. Так как у него не было сил обнять сильнее того в ответ. К тому же его пальцы всё ещё кровоточили.       Эймонд услышал стук сердца Люцериса и понял, что объятия племянника крепче его собственных. «Он тоже потерял близкого», — вспомнил он, хотя в собственных страданиях позабыл об этом. Постепенно его руки поднялись вверх, обхватывая спину Люцериса, и вскоре он обнимал его так же крепко, как тот обнимал его. Казалось, что сила этих объятий способна удержать их чувства внутри, не дать им вырваться наружу. Эймонд устал и, что ещё хуже, был полон гнева. Шершавая кожа соприкоснулась с мягкой тканью и терпением. И в этот момент он ощутил, как первые слёзы скатились по щекам.       Эймонд был не из тех, кто плачет. Он всегда следовал этому курсу и порой даже гордился им. «Принц не должен плакать, это плохое предзнаменование для королевства», как ему когда-то сказали. Хотя в детстве он плакал так часто, что мать причитала, что боится того момента, когда ему придётся повзрослеть. И, конечно, она оказалась права. Последний раз он плакал, когда потерял глаз, а после — гнев и ненависть вытеснили из его души печаль и унижение. Эймонд перестал плакать. И не подозревал, что ещё способен на это, происходящие сейчас доказывало обратное. Он потерял брата, товарища, будь то по его вине или нет. Как бы ни была извращена его душа, смерть Эйгона разрывала сердце, а все действия, что привели к этой трагедии, разъедали разум.       Вскоре комнату заполнил звук столь чужого для его слуха плача, и всё, что Эймонд мог сделать — это сильнее уткнуться в рубашку Люцериса, судорожно вцепившись в одежду. Боль в руках отступала на второй план перед комом в горле, что душил, и он бы с радостью прекратил всё это, но не получалось — слёзы и не думали иссякать. В этой уязвимости он столкнулся с незнакомой частью себя. И на мгновение закралась мысль, что всё это кажется. И вовсе не он извергает слёзы, но не тут-то было. С очередным вскриком из памяти всплывали шутки, неуместные и удачные, первый раз, когда он держал меч, и как Эйгон, тогда ещё исправно выполняющий возложенные на него обязанности, случайно заехал ему по лицу навершием. Эймонд вспомнил, как год спал в одной постели с братом, боясь, что дракон прилетит за ним посреди ночи. Вспоминал не только невинные, но и тёмные моменты — первую бутылку вина, полученную Эйгоном, первый раз, когда тот отправился на опасные улицы Блошиного конца. Всё, что их связывало, теперь было разорвано, а все данные друг другу обещания забыты. Он вспомнил, как сильно Эйгон любил Солнечный огонь, и гадал, погиб ли и тот.       Он ощутил, как Люцерис поцеловал его в макушку, погладил по спине, будто стараясь успокоить. Но предателю не заслужить спокойствия. Он убил брата, Эйгон погиб ради его искупления, в котором он теперь едва ли нуждался. Ему казалось, будто кровь на его руках — это кровь брата. Слёзы не прекращались, хотя всхлипывания утихли, а хватка на рубашке Люцериса ослабла. Он не был готов его отпустить и боялся, что не сможет сделать это уже никогда. В объятиях племянника он находил утешение, изо всех сил цепляясь за это чувство, зная, что может потерять его в любой момент.       — Боюсь, что это я убил его, — дрожащим голосом проговорил он, ощущая боль в горле.       Рука Люцериса замерла на его спине, и когда Эймонд, наконец, поднял голову, то увидел, что племянник тоже плачет. Его глаза и нос покраснели, а по щекам текли дорожки слёз. Больная часть Эймонда отметила, что тот выглядел прекрасно, но сильнее было чувство вины. Именно оно дало ему силы приподняться, и самому послужить опорой для другого. Люцерис плакал тихо. Эймонд крепко обнял его, чувствуя, как тело содрогается от всхлипов. Эймонд думал, что хуже чувствовать себя уже невозможно, но, держась за Люцериса, он, наконец, понял истинное значение войны.       На протяжении всей своей жизни он был одержимым чем-то. Иногда доминировал Люцерис, иногда — собственные грехи. Но, в целом, он решил, что сможет очиститься через войну. Весь род Таргариенов был проклят страданиями и войнами, но разве их линия не продолжалась? Услышав тихий плач Люцериса, он осознал, что всё это время в своём извращённом сознании придерживался убеждения: война — единственный путь к спасению. Но разве не было достаточно той войны, которую он вёл внутри себя, проклиная собственное имя? Эймонд запутался в истинном значении войны для Таргариенов. Он провёл годы, жаждая конфликта, который в конечном итоге разрушит их, веря, что это даст шанс на искупление. Но теперь его брат мёртв, и, как бы он ни обвинял себя, он чувствовал, что вся его семья несёт часть этой вины.       — Эта война погубит нас, — прошептал Люцерис.       — Этого не случится, — также тихо ответил он, не сомневаясь, что Люцерис наверняка уловит неуверенность в его словах.       Люцерис отстранился, но даже тогда Эймонд не разжал объятий, удерживая руку на спине племянника. И расслабился только тогда, когда почувствовал, как Люцерис ладонями обхватил его лицо. Их взгляды встретились, и, если бы не разочарование в самом себе, Эймонд, возможно, даже улыбнулся бы, ведь очи всегда были важной частью их отношений.       — Тогда эта война разорвёт нашу семью на части, — произнёс Люцерис.       — Она уже это сделала, — Эймонд склонился к нему, но вместо того, чтобы коснуться губ, поцеловал в щёку, чувствуя солоноватый вкус слёз, которые так хотелось бы вызвать самому. Люцерис расслабился в объятиях, ладони его скользнули вниз, остановившись на ключицах Эймонда, пока тот продолжал выцеловывать дорожку слёз на лице племянника. Губы Эймонда коснулись щёки Люцериса, и поняв, что страсть сейчас неуместна, отстранился.       — Мой брат мёртв, — произнёс он вслух, придавая словам ещё большую реалистичность, которая не сможет исчезнуть даже в порыве ярости и разрушения. Эйгон мёртв, и вина за это лежит на нём. И ничего уже не исправить.       Во взгляде Люцериса читалось сострадание, и Эймонду было приятно, что оно, наконец, обращено на него.       — О, Эймонд… — это простое обращение пронзило насквозь. В их отношениях были и насилие, и поддразнивания, и страсть, и он сожалел, что они оказались на таком этапе при столь ужасных обстоятельствах.       — У нас не будет времени на траур, — сказал он, столь правдивое утверждение. Король из Королевской Гавани мёртв, узурпатор или нет — он всё равно был королём, и только это сейчас имело значение для семи королевств. Если они хотят короновать Рейниру, то сделать это нужно будет немедленно, пока всё королевство не начало разваливаться, и действовать придётся решительно, отодвинув горе, что разрывало сердце.       Одна из рук Люцериса осторожно скользнула по его руке, и, взяв её в свою ладонь, он нежно поцеловал её, как когда-то делал сам Эймонд. Даже несмотря на кровоточащие костяшки, которые, казалось, его не волновали, Люцерис прижал его правую руку к своей груди.       — Здесь, в этой комнате, мы можем, — его слова звучали так искренне и мягко, что Эймонду снова захотелось заплакать, не только из-за брата, но и из-за всего, что он считал утраченным. Он едва ли знал, что происходит за стенами Драконьего Камня, единственные новости поступали только из заседаний Малого совета. По правде говоря, ему не хватало Красного замка. В глубине души Эймонд понимал, что не имеет права рассуждать о потерях, ибо отдал так мало, а получил так много. И вновь он воззвал к Богам, вопрошая: как такое могло быть допустимо?       Всю свою жизнь он провёл в страданиях, жалость к себе стала привычкой, а чувство, что он — недостойный сын, пришло так же естественно, как мёд для пчёл. Эймонд всегда принимал одиночество и страдания как часть своей натуры, до тех пор, пока не осознал, что это необязательно должно быть так. Однако стоило ему только начать понимать это, как Боги посмеялись над ним, забрав одно из немногих дорогих ему существ. И даже погружённый в скорбь, он не мог перестать думать, что, возможно, идеализировал свою привязанность к семье, так же, как и к войне. И хотя чувства всегда казались ему тяжким грузом, он черпал в них силу, зная, что они принадлежали только ему. Теперь же они запятнали стены замка, прокрались в сознание семьи и разрушали то немногое спокойствие, что они успели обрести. Он винил себя и не знал, что с этим делать, поэтому, когда Люцерис поцеловал его, Эймонд позволил себе просто следовать за ним.       Эймонд почувствовал, как Люцерис потянулся за новым поцелуем, и ответил взаимностью, позволяя тому взобраться к нему на колени. Будь то атмосфера или общие горе, но в их действиях не было обычного огонька желания. В губах Люцериса он обрёл утешение, какого даже не мог себе представить, и, почувствовав, как тот вжимает ладони в его грудь, понял, что племянник тоже его ощущает. В их движениях чувствовалась такая хрупкая нежность, что, снимая одним за другим предметы одеяния с Люцериса, вплоть до нижнего белья, Эймонд не ощутил потребности в чём-то большем. Слившись вновь в поцелуе, он аккуратно уложил Люцериса на кровать, попутно избавляясь от собственной одежды. Прохладный воздух коснулся обнажённой кожи, когда он накрыл собой племянника. Поцелуй в шею стал последней каплей, и слеза одиноко скатилась по щеке.       Люцерис держал руки на его шее, пока одна из них не нашла дорогу к его лицу.       — Уже темнеет, — прошептал племянник. Эймонду не нужно было смотреть в окно, чтобы это понять. Он кивнул, и их губы встретились в последний раз, прежде чем он натянул покрывало, укрыв их обоих, уже не заботясь о том, что предстоит завтра. В эту ночь, в этой постели существовали только они. Не было ни погибшего брата, ни смуты в королевстве, ни украденной короны. Обняв Люцериса за бёдра, он прикрыл глаза, утопая в наслаждении тепла головы того, прижатой к груди. Волосы племянника щекотали кожу, хотя даже смеяться в этот момент казалось святотатством. Эймонд только крепче прижал Люцериса к себе. Впервые за долгое время он не молился Богам.