Колыбельная поджигателя

      Два дня прошло с тех пор, как весть о смерти Рейнис и Эйгона достигла стен Драконьего Камня. Всё это время Эймонд не покидал своих покоев, погружённый в планирование. И хотя он не видел Люцериса с той ночи, проведённой вместе, он догадывался, что племянник тоже пребывал в не лучшем состоянии. Все эти дни начинались с того, что он избавлялся от всего, что ему не нравилось, а это было почти всё. Хотя был благодарен слугам, он понимал, что они подчиняются скорее из страха, чем из уважения. Руки начинали заживать, хотя на них всё ещё были багрово-красные следы, и ему приходилось осторожно двигать пальцами, чтобы порезы не открылись вновь. Боль заставила его держать рядом ведро с водой, куда он периодически погружал руки. Остальное время он иногда проводил за плачем, но после четвёртого раза слёзы иссякли, и Эймонд решил обратить свою печаль в гнев, как делал всегда. Очевидно, его внутренняя суть не изменилась, изменились лишь мотивы, заставлявшие его, идти вперёд.       В тот день, когда он намеревался, наконец, покинуть покои, его разбудил Мейстер, вручив письмо вместе с завтраком. И вот, стоя в одной ночной рубашке, он читал письмо прямо в дверях, не обращая внимания на проходящих мимо слуг и служанок. Почерк сестры он узнал сразу. Хотя в этот раз он был даже мельче, чем обычно, и из-за чего закрался страх, что слова будут полны оскорблений в его адрес.       «Сир Кристон отправил ворона, сообщившего о смерти нашего брата», — Эймонду пришлось заставить себя продолжить чтение. Хотя он нашёл странным, что в словах сестры почти не было следа печали. «Матушка не выходит из покоев, а Малый совет Эйгона заперся в башне Десницы вот как уже несколько дней», — всё это он уже предполагал, и, ради душевного спокойствия, проигнорировал упоминание матери, так как не был готов столкнуться с горем той. Остальная часть письма Хелейны описывала хаос, царящий в Красном замке, и, как и в случае с отцом, новость о смерти Эйгона пока держали в строжайшей тайне. «Боюсь, они заставят меня сражаться, Эймонд», — написала она вместо прощальных слов. Эймонд чуть не разорвал письмо в клочья, но, подавив порыв, вернулся в покои, решив больше сюда не возвращаться.       По пути к башне Каменного Барабана он никого не встретил. В замке почти не было рыцарей, а единственные, которые он заметил по дороге, были из королевской гвардии. Слуги и служанки, казалось, все скопом находились в башне Морского Дракона, ибо в других частях замка их не было. Когда он проходил через Главный зал, драконы издали рёв, и, наконец, войдя в башню, он ощутил тяжёлую, холодную и пахнущую гарью атмосферу. Эймонд не знал, удалось ли вернуть тело принцессы Рейнис, ведь его покои были изолированы от остального замка. Но он надеялся, что ей хотя бы устроили достойное погребение — того же он желал и для своего брата.       Чем выше он поднимался по лестнице, тем холоднее становилось, и он опасался, что окоченеет ко времени своего будущего похода в Королевскую Гавань. Однако мысль о теле брата, охваченном пламенем, помогла ему отвлечься. Достигнув Зала с Расписным столом, Эймонд ни на йоту не удивился, что у дверей не было стражи. Он толкнул двери, всё ещё держа в руке письмо сестры, и вошёл в помещение. На мгновение ему показалось, что меч на поясе стал слишком отягощать, но он сохранил уверенную осанку и взглянул на семью, не показывая и следа скорби, черпая силу в своей ярости.       Никто не приветствовал, хотя он и не ожидал этого: они выглядели так, словно заседали здесь с тех самых пор, как им стало известно о смерти Рейнис и Эйгона. Он занял место рядом с Дорном и взглянул на сводную сестрицу. Рейнира была одета в цвета Таргариенов — чёрный и красный, как и все присутствующие. Её лицо выражало страдание, и краснота в глазах подтверждала это. Рядом с ней стояли принц Деймон, сир Корлис (выглядевший нетерпеливым), и племянник Джекейрис. Все они, похоже, были скорее раздражены, чем опечалены, что Эймонд счёл циничным, но в некоторой степени уместным. Вокруг стола собрались остальные члены совета и Мейстер Джерардис, который, вероятно, уже знал содержание письма, которое Эймонд держал в руке.       — Мне написала сестра, — начал он, голосом хриплым и натужным — по очевидным причинам. Откашлявшись, он передал послание мейстеру Джерардису, который отдал его Рейнире. — Королевскую Гавань нужно взять немедленно.       Рейнира молчала, читая письмо, затем передала его Деймону.       — Это именно то, что мы планировали, принц Эймонд, — произнесла она, и в её словах слышалось негодование, пренебрежением его обязанностям как члену совета. Но не упомянула об этом вслух, зная, что Эймонд находился в трауре. — И если слова твоей сестры правдивы, то, кажется, твой… — она хотела сказать «брат», но осеклась. — То зелёный совет, возможно, ожидает, что мы сделаем именно это.       — Этот курс действия наиболее логичный, — заметил Джекейрис, и на мгновение Эймонду захотелось ударить его головой о стол.       Деймон передал письмо сиру Корлису, но тот не стал его трогать, и письмо перешло к Джекейрису.       — Королева Рейнира и я пролетим над столицей, а флот сира Корлиса прибудет с восточной стороны Черноводной, — озвучил Деймон простой и чёткий план, однако Эймонд не собирался ждать.       — Я вылечу первым, — твёрдо заявил он, не собираясь принимать отказ. — Мы с Вхагар облетим Королевскую Гавань, пока не прибудет флот Веларионов. После этого я отступлю, — это было самое разумное из его решений, ведь часть его жаждала найти сира Кристона и превратить того в пепел. Но, судя по словам сестры, тот ещё не прибыл в Королевскую Гавань, и зная его, Эймонд был уверен, что тот не вернётся в замок. Не после того, как потерял короля.       — Вхагар загонит членов совета в подполье, — заметил сир Корлис.       — А что даёт нам уверенность, что этого уже не произошло? — парировал Эймонд. — Я буду охранять ворота и прослежу, чтобы никто не покинул город.       Все в зале замолкли, Деймон и Рейнира переглянулись, обдумывая его предложение. Ведь иметь самого большого дракона, готового поспособствовать захвату престола, было бы весьма кстати. Однако слова сира Корлиса тоже были верны: одна лишь тень Вхагар могла погрузить столицу в панику, поэтому Эймонду следовало держаться низко и пристально следить за воротами, окружавшими Королевскую Гавань. Возможно, при удаче ему даже удалось бы разыскать сира Кристона, ведь его руки так жаждали пролить кровь.       — Хорошо, — решительно сказала Рейнира. — Начинай подготовку, флот сира Корлиса отправится в Королевскую Гавань уже сегодня, — никто из совета не возразил, и Эймонд кивнул, после чего развернулся, жалея, что письмо сестры не осталось у него.

* * *

      По пути из башни Эймонд на мгновение задумался о Люцерисе, но тут же отбросил эту мысль. Понимая, что иначе ему потребуется больше времени, чтобы покинуть Драконий Камень. В душе клокотало только чувство ненависти, которую он не хотел умиротворять. Люцерис проявил к нему терпение, и Эймонд осознал, что та ночь была первой на Драконьем Камне, когда он проспал всю ночь не просыпаясь. Причиной тому могло быть как присутствие племянника, так и банальная усталость, не позволившая терзать себя думами. Но умиротворение, дарованное смертью брата, он посчитал слишком уж непристойным. И в итоге мирный сон обернулся терзанием души, когда поутру на него обрушилось осознание, какое горе его действия принесли семье.       Как будто ожидая его, Вхагар уже бодрствовала в своём логове. Эймонду почти не пришлось рисковать: драконица вышла из пещеры едва ли не мгновенно. Последние годы она редко была воодушевлённой, однако теперь, видя, её приближение, он знал, что жажда мести горит и в её крови. Что связывало их ещё крепче. Недалеко стояли два драконоблюстителя, но Эймонд прогнал их прочь. С лёгкостью взобравшись в седло, он надёжно закрепился, понимая, что проведёт в нём немало времени. Убедился, что меч на месте, и тут сердце сжалось от осознания того, что кинжал, возвращённый Люцерисом, остался в покоях. Мысль оставить его ужасала, но возвращаться было уже поздно. Оглянувшись, он заметил, как несколько кораблей флота Веларионов уже отчалили от Драконьего Камня, и это стало знаком к отправлению.       Командовать Вхагар взлететь не пришлось — она сделала это сама, и Эймонд ощутил её волнение через связь. Мысль о том, что его дракона подстёгивает то, что его самого разрывало изнутри, показалось болезненным. Чтобы успокоиться, он велел Вхагар несколько раз облететь Драконий Камень, пока флот Веларионов потихоньку выходил в море. Хотя кораблей, казалось, мало, Эймонд знал, что на Дрифтмарке пришвартовано ещё больше, или даже в блокаде у Королевской Гавани. Подготовка началась ещё с известия о смерти Рейнис. Эймонда мало волновали такие детали. Он хотел бы и не вспоминать о Дрифтмарке вовсе — это напоминало о Люцерисе и о поспешном обещании жениться, которое они дали друг другу, прежде чем пришла весть о смерти его брата. Наблюдая за отплытием кораблей, он глубоко вздохнул, притупляя гнев. Цель — найти сира Кристона, но в мысли пробирался и дед, Отто Хайтауэр. Он лишь примерно представлял, где искать обоих, но с драконами и союзниками найти их не составит труда. Направив Вхагар вслед за флотом Веларионов, Эймонд задумался, сколько времени пройдёт, прежде чем его меч обагрится кровью.

* * *

      Окутавший воздух был холодным, и Эймонду пришлось следить за тем, чтобы Вхагар летела с той же скоростью, что и флот, чтобы раньше времени не поднять панику в зелёном совете. Он опустил взгляд на руки, и на мгновение почудилось, что они испачканы чужой кровью. Но, проморгавшись, понял, что это два пореза на костяшках снова открылись, именно из них сочилась кровь. Осторожно коснувшись ранок, он осознал, что они оказались глубже, чем должны были, но боли не чувствовалось. Стряхнул кровь и вновь взялся за поводья.       Какое-то время Эймонду казалось, что его преследуют. При каждой возможности он оглядывался, ожидая увидеть другого дракона, готового атаковать и столкнуть их в море, но всякий раз видел только облака. Снизу были видны корабли флота Веларионов, и время от времени он замечал, как солдаты на палубах смотрели вверх на Вхагар. Это было возможно только у кораблей с севера, так как Вхагар была настолько велика, что Эймонду едва удавалось что-то разглядеть из седла. Он легонько ударил Вхагар побоку, призывая ускориться, и задумался, сможет ли на самом деле защитить ворота, окружающие Королевскую Гавань. Даже если он сам не справится — Вхагар удастся, ведь их связывали крепкие узы. Порой, казалось, драконица чувствовала всё, что испытывал он сам.       Потребовалось некоторое время, чтобы добраться до Королевской Гавани. Когда очертания города стали вырисовываться вдалеке, Эймонд дождался, пока флот не подойдёт ближе. Тогда он, наконец, увидел весь флот сира Корлиса. Сотни кораблей уже достигли Черноводной, и только те, что везли меньшее количество воинов, а также сира Корлиса, присоединились к ним сейчас. Эймонд знал, что вскоре прибудут Рейнира и Деймон, возможно, с другими всадниками на драконах, поэтому направил Вхагар вниз, летя быстро, но низко, уже представляя хаос, в который погрузится город до заката. Шум от взмахов крыльев Вхагар был оглушительным, и когда Эймонд увидел землю под собой, его губы растянулись в ухмылке, в то время как вес меча неприятно врезался в бедро.       Сначала он просто кружил вокруг Королевской Гавани, но только мимо ворот, не залетая непосредственно в город. Стражники и рыцари, конечно же, уже заметили его, но они, вероятно, также видели и флот Веларионов, перекрывающий воды, и понимали, что вот-вот произойдёт. Как думал Эймонд, солдаты на кораблях флота Веларионов должны были войти в город через эти же ворота. Если же стражники верны короне его братца, то, либо у его сводной сестрицы уже были люди внутри столицы, либо же в рядах рыцарей и охраны затесались крысы. Он надеялся, что оба этих предположения окажутся верны. Когда он повёл Вхагар прямо над Королевской Гаванью, его взгляд устремился к Красному замку. Эймонд опустился так низко, что, если бы повернулся под нужным углом, мог бы разглядеть людей, покинувших свои дома и лавки, чтобы взглянуть на Вхагар.       В небе он кружил, казалось, целую вечность, используя это время, чтобы убедиться, что солдаты, несущие знамёна Рейниры, добрались до ворот. Он не заметил ни единой души, покидающей город, так как, как ворота, так и оставались закрытыми, не выпуская никого наружу и не впуская никого внутрь. Конечно, это продлилось недолго, ведь стоило ему закрыть глаза и насладиться прохладным ветерком, уносящим печали, как, открыв их снова, он увидел Сиракс и Караксес, летящих к нему. Он улыбнулся, предвкушая грядущее, и заставил Вхагар подняться выше, пока его сводная сестрица спускалась прямиком к холму Эйгона. Казалось, что одним рыком Караксеса война разгорелась, ведь как только его услышали, Эймонд понял: сражение началось. У всех ворот завязалась битва — одни солдаты пытались открыть их, другие удерживали. Эймонд взмыл ещё выше, замечая, как яростно сражаются у Речных ворот, или Грязевых, как их прозвали в народе. Снаружи сотни рыцарей не давали открыть ворота, и он предположил, что такая конструкция эффективнее снаружи. Увидев, что почти никто не защищает их изнутри, он сделал то, что казалось логичным.       Эймонд подлетел ближе к земле, наблюдая, как рыцари снаружи сражаются с солдатами под знамёнами Рейниры. Завидев дракона, солдаты Рейниры отступили к реке, что было разумным решением, потому что в тот момент Эймонд не испытывал ничего. Он задался вопросом, чувствовал ли его брат то же самое, когда устроил засаду на Рейнис, и, не колеблясь ни секунды, прошептал:       — Дракарис.       Адский огонь обрушился на рыцарей, глядевших вверх на дракона. Запах горящей плоти и металла не достиг его, потому что сразу же после этого он вновь взмыл в небо, продолжая наблюдать, как солдаты Рейниры без труда врываются в столицу, не заботясь о тех, кто бросался в реку. Не испытывая ни малейшего интереса к жертвам и оставаясь равнодушным к мёртвым телам на земле, он направился к холму Эйгона, когда заметил в небе ещё двух драконов: Арракса, дракона Люцериса, и Вермакса, дракона Джекейриса. Они притормозили, чтобы посмотреть на мёртвых в реке. Однако Эймонда теперь интересовало лишь одно: пролить как можно больше крови.       Если его действия будут иметь последствия, он разберётся с этим позже. Приземлившись на холме Эйгона, чуть ниже, прямо под летящими Караксесом и Сиракс, он отпустил драконицу. Если она захочет вернуться на Драконий Камень, это уже будет не его забота, потому что всё его внимание сосредоточилось на Красном замке и людях, которые прятались внутри. Обнажил меч, не зная, встретит ли сопротивление, но, когда вошёл в распахнутые главные ворота, увидел только двух стражников из Золотых плащей, членов городской стражи, которых Эймонд опознал как верных Деймону. Завидев его серебряные волосы и сапфировый глаз, они пропустили его без малейших возражений, и вот он дома. Не торопясь, он убрал меч в ножны и начал бродить по замку, ощущая сквозняк, исходящий от стен и тайных ходов, переплетавших весь замок. Больше всего он старался запомнить, вид опустевшего замка, прежде чем хаос охватит весь город. Мятежи уже начались в некоторых частях Королевской Гавани, но вскоре их подавят, если солдаты Рейниры выполнят свою работу. А если и нет, то драконы в небе по-прежнему были лучшим средством устрашения, после неконтролируемой жестокости.       Коридоры были пустынны, и лишь изредка Эймонд встречал какого-нибудь слугу или горничную, которых не знал. Вероятно, сводная сестрица, сейчас находится в Башне Десницы, обсуждая с советом дальнейшие действия, но сам же он хотел насладиться каждым уголком Красного замка, по которому успел соскучиться. Особенно его беспокоило осознание того, что сестра и мать где-то здесь, в этом замке. Эймонд был уверен, что сможет встретиться с сестрой лицом к лицу, но встреча с матерью вызывала тревогу. Проходя через внутренний двор замка, он мысленно вернулся к последним словам матери, но это не принесло утешение. Часть его боялась реакции той на его появление. Впрочем, он уже смирился с мыслью, что их воссоединение не станет тем моментом, о котором слагают песни в трактирах.       Подходя к Башне Десницы, он услышал шум крыльев дракона и, подняв голову, увидел Арракса, летящего ниже и ближе к Красному замку. На спине дракона восседал Люцерис, и Эймонд задумался, стоят ли теперь его жертвы чего-то или же Боги снова посмеются над ним в последние часы уходящего дня.       Однако перед тем, как войти в башню, его вновь охватили чувство вины и стыда. Знакомые ощущения, преследовавшие ещё до начала войны. Эймонд посмотрел на башню перед собой и, полные сомнения, мысли о семье, которую он оставил позади, завертелись в голове. Он мог повернуть назад, добраться до своих старых покоев и запереться там, или же вступить в новый этап этой почти завершившейся войны, приговорив предателей и врагов, что окончательно закрепило бы его роль в истории. Но ни один из этих вариантов не обещал того прощения, которое могла даровать только мать. Взвешивая варианты, пока рёв драконов и отдалённые крики людей раздавались вдали, Эймонд представлял сестру, одинокую в покоях с детьми. Затем мать, охваченную отчаянием и гневом, и, слишком похожую на него самого, отчего его голова раскололась от боли. Ведь ярость матери представлялась отражением собственной ярости. Если даже мать, казалось бы, прощённая, всё ещё кипела гневом, то что ожидало его? Того, кто осознал, что война — это не повод для фантазий, кто понёс последствия и получил куда больше, чем рассчитывал. И того, кто считал себя вечным мучеником, но понял, что это стоило слишком дорого. Эймонд отступил на шаг, потом ещё на один и ещё, пока не направился к Твердыне Мейгора, надеясь найти сестру в своих покоях, охваченный невероятным страхом и всё ещё не в силах противостоять тому, что считал слабостью.

* * *

      Путь к Твердыне Мейгора он знал, как свои пять пальцев, и если память не подводила, Хелейна должна была быть в королевских покоях, ведь её провозгласили королевой сразу после того, как корону возложили на голову Эйгона. Почувствовав, как руки холодеют, ему на мгновение захотелось снова нацепить повязку на глаз. Однако он так и не спросил Люцериса о ней. И вот, проглотив сомнение, он оказался перед дверью в королевские покои, которые редко посещал.       Эймонду показалось странным, отсутствием стажи у дверей, но слишком заморачиваться этим не стал. Сделав глубокий вдох, он мысленно пожелал, чтобы сестра оказалась внутри. Открыл двери, и его тут же окутала совсем иная атмосфера. Первые несколько шагов по комнате отзывались эхом, пока, наконец, он не услышал шуструю поступь. И вот она, Хелейна, такая же красивая, как и всегда. Её лицо казалось ещё более бледным, волосы растрёпанными, а глубокий синий цвет платья только подчёркивал это. Эймонд едва заметил дрожь в её руках, ведь сам почти трясся от волнения. На мгновение они замерли, смотря друг на друга с опаской, словно любое движение могло превратить другого в иллюзию и оставить их наедине с пустотой. Но затем Эймонд сделал ещё один шаг вперёд, и Хелейна последовала за ним. Гнев отступил, уступив место чувству утешения и грусти, когда сестра кинулась ему в объятия. Сначала это было неловко — они никогда раньше не обнимались, но вскоре Эймонд позволил себе расслабиться в её руках и обнял в ответ с той же силой, что и она.       Когда они отстранились, он заметил, что Хелена впервые выглядела печальной, или, может быть, счастливой. В любом случае он ощутил огромное облегчение от того, что она была в порядке. Хотя ему показалось странным, что её до сих пор не переправили в Старомест вместе с их матерью и дедом.       — Я ждала твоих писем, — произнесла она почти шёпотом.       Эймонд почувствовал боль в сердце.       — Я не мог рисковать, — ответил он, оглядывая комнату. На королевской постели он заметил своих племянников, которые крепко спали. Хелейна, проследившая за его взглядом с беспокойством.       — Они не знают, — тихо добавила она, и Эймонд не стал расспрашивать подробнее.       Он смотрел на сестру в тишине, радуясь, что та жива и здорова, в то время как их брат мёртв — тело его, неведомо где, и даже о местонахождении их матери ему было неизвестно. Эймонд решил не интересоваться.       — Ты нам сильно помогла, — произнёс он вместо этого.       Хелейна отвела взгляд.       — Я не могла допустить и твоей гибели, — сказала она. Они не разговаривали так долго с самого детства, из-за чего чувство вины тяжёлым грузом легло на плечи. Потребовалась война и смерть брата, чтобы вырвать Хелейну из состояния оцепенения, и всё это спровоцировал он сам. Эймонд не был уверен, сможет ли спать спокойно после всего этого.       — Ты потерял повязку, — заметила она, всегда знающая больше, чем казалось на первый взгляд. Чем проницательней была Хелейна, тем сильнее иногда рос его страх.       Инстинктивно Эймонд дотронулся до шрама, но затем опустил руку, надеясь, что мысли о Люцерисе не отразятся на лице.       — Эта война забрала у нас многое, — сказал он, пытаясь отшутиться, но при этом чувствуя всю правдивость собственных слов. Он снова взглянул на сестру, которая, казалось, возвращалась в свою раковину. Несмотря на то что ему хотелось видеть более оживлённую Хелейну, он понимал, что не может просить у неё слишком многого. Особенно после всего, что уже отнял.       — Я отправлюсь в зал совета, — сказал он, и сестра резко воззрилась на него, внезапно обеспокоенная, но ничего не сказала.       — Но я вернусь, — добавил Эймонд, не будучи уверен, старается ли успокоить её или же себя.       — Что заставило тебя уйти? — её внезапный вопрос заставил замереть, и он не был уверен, что на этот раз сможет встретиться с её взглядом.       Эймонд застыл на месте, колеблясь между правдой и ложью, глубоко внутри задаваясь вопросом, посчитал бы кто-нибудь ещё жертву, принесённую ради одного человека, достойной. Неожиданно перед глазами всплыли губы Люцериса, ощутилось тепло руки на лице, и стоны в ушах. Эймонд испугался, что покраснел, поэтому опустил взгляд на пол.       — Какой сон тебе чаще всего снился? — спросил он, внезапно вспомнив тот период, когда Хелейна не переставала бормотать о трёх повторяющихся снах, что мучили её каждую ночь, пока однажды не прекратились.       Она смотрела на него с недоумением, но они были братом и сестрой, и потому она напрягла память.       — Два дракона в небе, танцующие в бурю, — прошептала она, и Эймонд кивнул. Это был её самый яркий сон, и тот, что он запомнил лучше всех. По её словам, два дракона, один большой и чудовищный, другой маленький, но отважный, поднимались в небеса с противоположных концов земли. Когда они встречались, вместо того чтобы вступить в трагичную битву, они кружили вокруг друг друга, будто танцуя. Это был единственный сон, в котором не было крови, и так полюбившийся Хелейне.       — Вот это, — он надеялся, что чувства, вызванные этим сном, помогут ей понять его мотивацию. Потому что, хотя он и хранил образ Люцериса в сердце, называть его имя в стенах замка казалось кощунством. Хелейна уставилась на него, пытаясь разгадать смысл его слов, но это были её сны, и вскоре она нашла ответ. Молчание окутало их, и на миг они словно вернулись в детство, ибо любое проявление братской связи, вне зависимости от возраста, пробуждало воспоминания о безмятежных днях под материнским крылом.       Она кивнула, и это было разрешением, в котором он нуждался. Эймонд покинул комнату, чувствуя себя иначе, словно часть греха отпала. Хотя гнев снова завладел им, осознание того, что сестра в порядке, принесло ему немного покоя. Теперь он решил утопить себя в пучине обязанностей, зная, что семья не успокоится, пока Рейнира не займёт Железный трон. И не имело значения, будет ли она носить корону Эйгона или Визериса — они зашли слишком далеко, чтобы придавать значение таким мелочам.       Ледяной ветер Королевской Гавани встретил его, как старый знакомый, и он медленно двинулся по пустым коридорам. Количество слуг и служанок, заметно сократилось, а рыцарей под знамёнами Рейниры, наоборот прибавилось. Достигнув Башни Десницы, Эймонд увидел одного из своих племянников — Джоффри Велариона, стоявшего на страже у дверей башни с рукой на мече и в идеальной стойке. Наверное, ему стоило поговорить с ним, но тут те же двое из Золотых плащей, что повстречались ему у главных ворот замка, стоящие рядом с племянником, открыли для Эймонда двери.       В сравнении с атмосферой в Твердыне Мейгора, обстановка в Башне Десницы казалась неумолимой. Снаружи доносились рёв драконов и звуки, напоминавшие о бунте, бушующем в столице. Направляясь к залу совета, Эймонд невольно сравнивал это место с Драконьим Камнем. Хотя в определённых смыслах Красный замок нравился ему больше, величие Башни Каменного Барабана придавало Драконьему Камню особую возвышенность. И хоть оба замка хранили в себе следы ауры его предка, Эйгона Завоевателя, только на Драконьем Камне он иногда ощущал кровавую жажду завоеваний, сочащуюся из стен. В Красном же Замке, где царили предательство и смерть, он отучился сочувствовать. И поэтому, распахнув двери в зал совета, он не почувствовал ничего, кроме холодного безразличия. Но затем, заметив мать, вдовствующую королеву Алисенту, стоящую с высоко поднятой головой, перед Рейнирой, Деймоном и другими лордами, его сердце сжалось от боли.       При его появлении в зале повисло напряжение. Эймонд оставил двери открытыми, сделав несколько шагов вперёд, разрываясь между желанием бежать и остаться. Сводная сестрица, в этот раз без короны, держала одну руку на кинжале, а дядя Деймон, опирался на меч, словно на трость, обе руки покоились на эфесе, в то время как поза была угрожающей. Если бы случился угрожающий выпад в сторону матери, Эймонд не знал, на чью сторону бы встал.       Медленно Алисента повернулась, и их взгляды встретились. Сердце Эймонда ушло в пятки. Женщина перед ним едва напоминала прежнюю себя. Волосы её были в беспорядке, а лицо приобрело болезненную бледность, совсем не такую, как у Хелены, которая всегда отличалась фарфоровой кожей. Сгорбленная спина и затуманенный взгляд не сочетались с прежним образом — сдержанной, пусть и порой испуганной, но всегда собранной. В её глазах он увидел что-то новое. Взгляд, обычно такой спокойный и безмятежный, теперь был полон пылающей ненависти. Она медленно приблизилась к нему, и когда её рука со всей силой ударила его по лицу, в тишине комнаты раздался оглушительный звон. Эймонд, ошеломлённый, не мог оторвать взгляд от её глаз, в которых была бездна боли и гнева.       — Как ты посмел?! — закричала она, хватая его за ткань на груди. Оглушённый от боли и шока и инстинктивно отшатнувшийся на два шага назад, Эймонд заметил, как двое мужчин подкрадываются к матери. Несмотря на её поступок, внутри взбрыкнул защитный инстинкт. — Как ты можешь разгуливать с мечом, будто он не запятнан кровью?! — снова закричала она, и он позволил ей выплеснуть боль, которую сам и вызвал. Видя, как её глаза налились слезами, Эймонд мысленно пожалел, что это не он погиб в Грачином Приюте.       — Матушка, — попытался он воззвать к ней, но та тут же оттолкнула его.       — Я тебе не мать! — воскликнула Алисента, с искажённым лицом истерикой. Она ткнула в него пальцем, как во что-то ненавистное, отчего у Эймонда сжалось сердце. Видеть такое презрение было мучительно, сквозь него он не узнавал матушку перед собой. На миг ему захотелось, чтобы этот взрыв гнева оказался лишь дурным сном, но нет это было очень даже реально.       Эймонд чувствовал, как все взгляды в комнате были устремлены на него, изучая, оценивая, следя, оттолкнёт ли он свою обезумевшую мать или проявит милосердие. Сосредоточившись на матери и не стремясь заслужить одобрение окружающих, он попытался подойти ближе, как в детстве. Однако она держала его на расстоянии вытянутой руки, вынуждая остановиться. Её глаза полыхнули яростью, а по щеке скатилась слеза. Что напомнило ту самую ночь, когда он лишился глаза — ночь, с которой всё началось. Теперь его мать вновь выплёскивала свою боль, но в этот раз на него самого. Он гадал, съест ли её потом заживо стыд, и поглотит ли чувство вины, так похожие на его собственное. Однако, когда она немного собралась, словно вспомнив, где они находились, Эймонд на мгновение засомневался, разделяют ли они вообще общую кровь.       — Всё это, — её рука опустилась, — ты сделал ради чего? — В красных, полных усталости глазах читалась безграничная печаль.       Стыд, казавшийся забытым, снова пронзил его, а страх заглушил гнев.       — Ради прощения, матушка, — ответил он. И в тот момент перед глазами мелькнули веснушки на теле Люцериса. Вынырнув из этих мыслей, он увидел, как сводная сестрица уставилась на него: она поняла, что к чему, и это стало новым испытанием.       Алисента в ярости подошла к Эймонду ближе, но поднятая рука, для следующей пощёчины задрожала.       — Значит, ты разрушил нашу семью напрасно, — слова оказались болезненнее удара, проникая глубоко под кожу прямо в сердце. — Только Боги могут даровать тебе прощение, и теперь они никогда этого не сделают. — Она чуть собралась, а затем продолжила: — Ты сделал это ради чего-то другого. — сказала она дрожащим голосом. Эймонд испугался, что она подберётся слишком близко к истине. — Власть? Тебе тоже нужна была корона?       Он едва не кивнул, потому что она была права. Но Рейнира, поддавшись вперёд, с почти садистским интересом, следила за их разговором.       — В твоём текущем состоянии это имеет значение? — попытался он уйти от ответа. — Думаешь, я не скорбел, матушка?       Внезапная улыбка, растянувшая губы матери, была незнакома и странно пугающа. В этот момент Эймонд осознал, как его действия, продиктованные жаждой мщения, и желанием Люцериса, принесли боль и разрушение тем, кто был ему дорог. Это осознание начало тяжёлым грузом ложится на сердце.       — Ты мне больше не сын, — прошептала она, в её глазах сверкала ярость, а по щеке скатилась ещё одна слеза. — Я потеряла двух сыновей, — прошептала так тихо, что услышал только он. Затем развернулась, бросив что-то Рейнире напоследок, и покинула зал. Эймонд не осмелился последовать за ней.