Колыбельная поджигателя

      Была глубокая ночь, когда Эймонд вошёл в Тронный зал, единственное место, которое он до сих пор не посетил после взятия Королевской Гавани. Перед ним предстали высокие потолки и окна, зал, лишённый какого-либо убранства, а люстры, свисавшие с потолка, давали достаточно света, которого лунный свет не мог обеспечить. Холодные полы и стены подчёркивали жар крови дракона, а Железный трон, возвышающийся перед ним, не давал Эймонду забыть об этом. Его поступь была тихой; большинство членов семьи уже находились в зале, включая Хелейну и племянников. Будто отталкиваемые ледяным дыханием власти, они держались на почтительном расстоянии от трона, но не настолько далеко, чтобы проявить неуважение. Единственный свободный проход в центре зала намекал Эймонду на путь, по которому пройдёт сводная сестрица. Вместо того чтобы свернуть вправо, он пошёл по прямой к трону. Однако, оказавшись перед холодным блеском клинков, его охватила глубокая вина. Каждый меч казался обвиняющим взглядом, осуждающим его выбор. Видят ли они в нём слабого человека? Или же ещё хуже, убийцу родичей?       Эймонд отступил в сторону, когда оказался достаточно близко к трону, и встал рядом с Хелейной, держащей детей за руки. Она не повернула головы, когда он подошёл, но Эймонд знал, что она заметила его ещё при входе в зал, как и все остальные. Он держал руки за спиной, подальше от меча, и сосредоточил внимание на происходящем. Тронный зал казался ещё более внушительным, чем обычно. Несмотря на то что сторонники Рейниры уже собрались в зале, ожидая начала церемонии, Эймонду всё равно казалось, что их слишком мало. И хотя выбранное сестрицей время для коронации было неудобным, он понимал, что она должна заручиться поддержкой присутствующих. Эймонд повернул голову направо и увидел оставшихся родственников: сир Корлис гордо стоял, подняв голову, около трона, а всё его внуки и внучки выстроились неподалёку — Джекейрис, затем Бейла, Рейна и Джоффри. Однако Люцерис, единственный, кто интересовал Эймонда, находился вдалеке от них, ближе к стенам Тронного зала, чем к своей семье. Он не взглянул на Эймонда, когда тот вошёл, и, в ответ, Эймонд сперва тоже проигнорировал его. Но пока зал наполнялся союзниками, слугами, служанками и лордами, Эймонд начал задаваться вопросом, вызвали ли казни у племянника отвращение.       Люцерис был уже без доспехов, и, как и все остальные, а также без меча. Заметив это, Эймонд инстинктивно положил руку на рукоять собственного клинка и огляделся. С тревожным осознанием он понял, что только он один среди присутствующих был вооружён, по крайней мере, явно. Несмотря на страх, что ему придётся спрятать меч, он понимал: никто не осмелится сказать ему ни слова. По крайней мере, пока не станет известно, что именно он казнил Отто Хайтауэра и сира Кристона. Выпрямившись, он снова посмотрел на Люцериса, который теперь тоже глядел на него. Племянник выглядел уставшим, как и все в зале, но в его движениях прослеживалась какая-то живость. Одежда его была опрятной, а волосы, если это не был обман зрения, аккуратно подстрижены и уложены; хотя всё ещё оставались слегка длинноватыми, теперь не придавали Люцерису того дикого облика, как на Драконьем Камне. Он выглядел более утончённо, облачённый лишь в красный цвет Таргариенов и стоящий, как рыцарь, ожидающий приказов. Тень смягчала юные черты племянника, скрывая их в полумраке. Эймонд не отрывал от него взгляда, пока не услышал, как двери вновь отворились. На этот раз в зал вошла сводная сестрица в сопровождении королевской гвардии. И хотя она всегда предпочитала платья, сейчас на ней были доспехи.       Светские беседы, которые удерживали Тронный зал от погружения в полную мрачность, постепенно стихли, и все взгляды обратились к Рейнире, включая и взгляд Эймонда. Она шла к Железному трону без короны на голове, и только заметив в руках Деймона корону Визериса, он понял, что корону Эйгона так и не нашли. Её шаги заглушались звоном доспехов, и чем ближе она подходила к трону, тем более детской и уязвимой казалась, словно сидение на Железном троне должно было оправдать все её жертвы. Рейнира остановилась перед троном и развернулась к залу. Воздух в Тронном зале стал холодным, а Деймон с лёгкостью водрузил корону на её голову, словно та всегда принадлежала ей. Эймонд наблюдал, как его дядя отошёл и встал слева от трона и принялся наблюдать, как Рейнира взбиралась по ступеням вверх. С каждым её шагом Эймонд всё больше сожалел о смене верности, и когда она, наконец, уселась, атмосфера в зале стала напряжённой.       — Да здравствует Рейнира Таргариен, — голос Деймона эхом разнёсся по залу, — первая своего имени, Королева андалов, ройнаров и Первых людей, — люди перед Эймондом начали опускаться на колени, — Владычица Семи королевств и защитница государства. — Здесь не последовало никакого торжества, как на коронации его брата. Эймонд тоже склонился, в тишине и уважении, что окутали зал.       Эймонд опустил голову, закрепляя тем самым свою верность, что никакой другой поступок не смог бы выразить. Когда он встал, за ним последовала и сестра, а вскоре и остальные члены семьи. Однако мужчины и женщины, находившиеся перед ними, продолжали стоять на коленях, некоторые даже положили руки на чистый камень пола. Двери вновь распахнулись, и, хотя в зал вошли новые мужчины, вероятно, для принесения клятвы, Эймонд обратил взор на Рейниру. В её глазах он увидел глубочайшее удовлетворение и самодовольство, корона на голове отливала тёмным цветом, а с рук, сжимающих трон, по пальцам заструились тонкие струйки крови.       Эймонд не хотел больше смотреть на это зрелище и сосредоточился на людях, которые вставали с колен и подходили к Рейнире, чтобы снова склониться. Одни говорили: «Да здравствует её милость», другие, с воодушевлением глядя на корону, торжественно произносили: «Клянусь в верности королеве, истинной наследнице Железного трона и защитнице государства». С каждой новой партией людей, входящих в Тронный зал, его терпение иссякало. Он изнемогал от усталости и с тоской думал, как бы отыскать предлог, чтобы покинуть помещение. Ему не было интересно наблюдать, кто из присутствующих принесёт клятву, а кто нет. Поток людей казался бесконечным, и вскоре зал наполнился до предела людом всех возрастов, пришедших посмотреть на новую королеву. Эймонд жаждал призвать Вхагар и повелеть ей сжечь их всех дотла.       Глубокой ночью, когда облака закрыли луну, коронация, наконец, завершилась. Мужчины и женщины стали постепенно покидать зал, а Эймонд же, оставшись среди немногих, наблюдал, как сводная сестрица, с трудом спустившись с Железного трона, устало направилась к выходу. Руки её кровоточили, ноги едва не подкашивались. Она проигнорировала руку Деймона, предложенную для поддержки, и с высоко поднятой головой и исполненными амбиций глазами пошла к широко открытым дверям Тронного зала. Остальные члены семьи оставались на месте ещё на какое-то время, наблюдая, как уходит королевская гвардия и члены совета. Когда и сир Корлис покинул зал, остальные последовали его примеру. Эймонд, несмотря на усталость, повернулся к Железному Трону и, предварительно проверив, покинула ли Рейнира Тронный зал, сделал пару шагов к нему.       В зале он остался совершенно один, но, прежде чем успел что-либо предпринять, к нему подошёл Люцерис, всё это время остававшийся в тени, и молча встал рядом. Эймонд не осмелился взглянуть на него, устремив взгляд на трон, к которому одновременно испытывал ненависть и желание, — те же противоречия, что и к самому Люцерису, когда они встретились вновь после многих лет разлуки. Теперь, когда война окончена, сможет ли он полюбить трон так же, как научился любить племянника? Когда лунный свет снова скользнул через окна и осветил Железный трон, клинки заискрились, и Эймонда охватила неодолимая тяга, но ощутив прикосновение руки Люцериса, он вернулся к реальности. Это прикосновение заземляло его, спасая от злобы, что клокотала внутри, и воспоминаний о том, как этот самый трон стал источником всех его бед. Он вспомнил недолгие мгновения, когда видел брата на этом троне, и, как и сейчас с Рейнирой, это казалось ему чем-то неправильным. Трон, столь требовательный, был создан не для обычных людей, но о Таргариенах всегда говорили, что они ближе к богам, чем к людям. Так почему же обладание этим троном несёт столько страданий? Трон отнял у него близких, но не смог избавить от одержимости.       Пальцы Люцериса скользнули по его руке, согревая ледяную кожу, и Эймонд вдруг осознал, как замёрз. Их пальцы переплелись, и воспоминания о днях, проведённых на Драконьем Камне, ожили перед глазами. Эймонд оторвал взгляд от трона, переведя его на племянника, и осознал, что всё, что он делал, было ради него. Могущество подождёт у порога, а душевное успокоение и то, ради чего он столь долго боролся, было прямо перед ним. Люцерис отпустил его руку и, повернувшись, двинулся прочь, а Эймонд, не колеблясь, последовал за ним.

* * *

      Они будто снова играли в игру, ту самую, что затевали на спинах драконов. Эймонд позволил Люцерису немного оторваться, прежде чем двинулся вслед, и, хотя знал, что они оба направляются к одной из их спален, игра поднимала ему настроение. Безмолвные коридоры протянулись вокруг, и лишь шаги Люцериса, которые иногда замедлялись, а потом вновь ускорялись, указывали путь. Эймонд шагал по Красному замку, ощущая, как с каждым шагом тяготы растворяются, позволяя разуму отдохнуть от тяжести прошедшего дня.       Племянник вывел его на свежий воздух, и Эймонд с благодарностью ощутил ночной бриз, ласкающий волосы. Следуя за Люцерисом, он порой чувствовал себя так, будто идёт за призраком: тот то появлялся, то исчезал в темноте, словно облако, и в сердце Эймонда закрался холодный страх. Он уже потерял людей в этой бессмысленной войне, и последствия её всё ещё были далеко не завершены. Где гарантия, что он не потеряет ещё больше? Наблюдая, как Люцерис скрывается из виду, Эймонд ускорил шаг, опасаясь, что может потерять того, ради кого так долго шёл по этому трудному пути. Люцерис, не подозревая о его терзаниях, однажды обернулся. Их взгляды встретились, и племянник улыбнулся Эймонду. В этой улыбке было что-то соблазнительное и лукавое.       Они оказались в коридорах, ведущих к Твердыне Мейгора. Поднимаясь по бесчисленным лестницам, освещённым лишь свечами, Эймонд ощущал, словно кинжал впивался в его бок. Руки снова заныли, хотя раны уже затянулись корочкой. Он старался не смотреть вниз, опасаясь обнаружить кровь, которая могла быть не только его. Люцерис снова растворился в лабиринте коридоров, и Эймонд осторожно двигался вперёд, прислушиваясь к малейшему звуку. Он избегал важных покоев, включая те, что теперь принадлежали его сводной сестрице, а также те, где, как он знал, всё ещё пряталась его мать.       Эймонд почувствовал укол в сердце, когда в мыслях вновь возникло лицо матери, и боль на щеке вновь дала о себе знать. Он ни с кем ещё не обсуждал инцидент, упомянув его лишь перед Люцерисом, но какая-то часть его опасалась, что это событие может превратиться в одну из тех замалчиваемых тайн, о которых все предпочитают не говорить. Ведь если мать отреклась от тебя, что остаётся обсуждать? Он не желал, чтобы их отношения закончились вот так, но понимал, что изменить ничего не может. Даже если бы он умолял на коленях: Эймонд убил Отто Хайтауэра, и как бы тот ни был ужасен, он оставался её отцом, так же как Эйгон — его братом. В их семье злобные люди процветали, и, Эймонд невольно включал себя в их число, осознавая, что его собственные действия стали одной из главных причин того, что всё сложилось именно так.       Ещё до того, как успел погрузиться в мучительные думы, он заметил приоткрытые двери своих покоев и, несколько колеблясь, вошёл внутрь, догадываясь, что там его ждёт Люцерис. Заперев дверь, он услышал тихие шаги по полу. Пройдясь по покоям, Эймонд, несмотря на привычный порядок, не мог избавиться от ощущения чуждости. Касаясь мебели и открывая шкафы, он понимал, что не полностью узнаёт собственное пространство. Он дома, но для него здесь больше не осталось места. На мгновение его охватило паническое ощущение отчуждённости. Оглядывая каждую поверхность, каждый уголок комнаты, он осознал, что это место пропитано ненавистью и одержимостью — теми же чувствами, что текли в его крови и порой всё ещё брали над ним верх.       Он изменился, и дом, казалось, отвергнул нового его. Эймонд вернулся в Красный замок другим человеком, и с этим ничего нельзя было поделать. Он продолжал проверять шкафы и касаться мебели, пока что-то не привлекло внимание в спальне. Люцерис, лежавший на кровати и наблюдавший за ним, озадаченно проследил за его взглядом. У самого входа в спальню находился камин. Эймонд точно помнил, что зажёг его в утро перед тем, как отправиться в Штормовой Предел. Но теперь, в лунном свете, он выглядел совсем иначе: свежие угли истлели, словно кто-то недавно раздувал огонь.       Подойдя ближе, Эймонд опустился на корточки, вытянул руку к мрачной глубине и ощутил тепло, затем холод металла. Люцерис, встав с кровати, осторожно подошёл к нему и сосредоточил взгляд на руках Эймонда. Там под слоем пепла, лежала корона Эйгона Завоевателя, поблёскивая один из рубинов в лунном свете. Само её присутствие изменило атмосферу в комнате. Он услышал, как Люцерис вздрогнул, как осознал, что именно Эймонд держит в руках. Корону пытались сжечь или же спрятать в покоях человека, которого, как они думали, никогда не станет возвращаться. Эймонд смахнул с неё пепел и почувствовал необъяснимую тягу       — Корона Завоевателя, — прошептал он, вертя её, словно не веря, что именно держит в руках. Люцерис, впервые увидевший её так близко, смотрел с любопытством и трепетом. Эймонд осознал, что племянник никогда не видел её на чьей-либо голове, в отличие от него, который лицезрел, как она покоилась на голове брата, как игрушка, слишком большая для капризного ребёнка.       Люцерис осторожно коснулся рубинов и забрал корону у Эймонда из рук.       — Она прекрасна, — сказал он и, помедлив, добавил: — Это та самая, которую носил… — он замолчал, но Эймонд понял, что тот хотел спросить о брате и ответил коротким кивком. Взгляд Люцериса изменился, и, будто в шутку, словно играя в переодевания, он водрузил корону на голову Эймонда. И та пришлась как раз впору.       Её вес был ни слишком тяжёлым, ни слишком лёгким. Он чувствовал, что она сидит на его голове лучше, чем любой капюшон. На лице Люцериса застыла гордость — та же, что Эймонд видел на лице сира Корлиса, когда Рейнира шагала по Тронному залу. И Эймонд ощущал, что то, что они делают сейчас, запретнее всего, что было в его жизни до этого момента; не накладывало на его душу бремени.       — Она тебе к лицу, — произнёс Люцерис; его рука застыла в воздухе, словно он боялся коснуться Эймонда. Тот взял его руку и поцеловал её. Он чувствовал себя кем-то другим, но в этот момент это не имело значения. Их губы встретились, и вместе с поцелуем ушли страх и тревога, руки начали расстёгивать пуговицы на одежде племянника.       Они подошли к кровати, корона всё ещё покоилась на его голове, пока их поцелуи становились всё глубже. Обе руки Люцериса лежали на плечах Эймонда, в то время как он сам старательно справлялся с первым слоем одежды племянника. Они помогали друг другу, разрывая поцелуи лишь на мгновения; Эймонд чувствовал неведомую ранее близость. Люцерис присел на кровать, снимая сапоги, а рубашка уже сползала с его плеч. Эймонд, стоя напротив и возясь с ремнём и плащом, уловил его взгляд и не мог удержаться от улыбки. Он снял сапоги, пока Люцерис избавлялся от штанов. Вид ног племянника, заставил член встать колом.       Спустя мгновение они оба стояли, обнажённые; руки Эймонда жгло от чувства, которое опознал как похоть.       Член был твёрдым, как скала, и ему не нужно было смотреть на пах Люцериса, чтобы знать, что тот находится в том же состоянии. Он коснулся груди Люцериса, и тот рванул вперёд, ввиваясь в губы, цепляясь языком; их руки беспорядочно порхали по телам друг друга. Эймонд почувствовал внезапное умиротворение и улыбнулся в губы Люцериса, когда тот снял корону с его головы.       — Отложим пока, — сказал Люцерис, кладя корону в изножье кровати.       Они снова поцеловались. Эймонд уложил Люцериса на кровать и осторожно взобрался сверху. Холодная кожа встретилась с горячей кожей племянника, и в этом контрасте он почувствовал, как все тревоги тают. Он начал покрывать поцелуями его подбородок и шею, ощущая руки Люцериса и укол ногтей на спине. Племянник легонько вздрогнул, когда почувствовал на своей шее горячие губы Эймонда. Нежные укусы и поцелуи оставляли на его коже яркие отметины. Достигнув ключиц, Эймонд поднял глаза, встречаясь с томным взглядом племянника. В глазах Люцериса было озорство, и более того, он нашёл то, чего всегда жаждал. Рука двинулись вниз, и обхватила член племянника. Это действие было встречено стоном и ощущением ногтей, глубоко впивающихся в плечи. Хотя член Эймонда пульсировал жажда чего-то большего, он оставался терпеливым, лишь надрачивая ствол Люцериса. Губами он жадно выцеловывал тёплую грудь племянника, вызывая у того непроизвольные стоны. Лёгкое прикосновение языка к соскам заставило тело Люцериса содрогнуться.       Вожделение пульсировало в воздухе, но Эймонд старался продвигаться трепетно, осторожно, панически боясь потерять Люцериса. Однако в этот миг интимности он осознал, что страхи были напрасны. И поэтому с каждым прикосновением, с каждым поцелуем и укусом, он желал, чтобы они оставались здесь вечно, и ему не нужно было поднимать глаза, чтобы точно знать, что племянник чувствовал то же самое. С каждым движением его руки дыхание Люцериса становилось всё более хриплым, срываясь на тихие стоны, полные мольбы и отчаяния. Достигнув живота, он ненадолго прервал ласки, а затем, словно нехотя, провёл губами по знакомым изгибам тела, пока, наконец, не вернулся к губам Люцериса.       — Я никогда не презирал тебя, — прошептал он в губы Люцериса. Тот был слишком ошеломлён удовольствием, чтобы ответить, поэтому Эймонд замедлил движение руки на члене, чтобы привести племенника в чувство. Люцерис открыл глаза, когда поцелуи Эймонда прекратились, и на его губах заиграла улыбка.       — Я уже понял это, — ответил он, прежде чем снова поцеловать Эймонда. Пятка племянника коснулась задней части его бедра, а затем скользнула вниз к икре, соблазняя, но не слишком навязчиво. В ответ Эймонд ослабил хватку на стволе Люцериса, и тот издал тихий стон. — Я так близко, дядя, — сорвалась сладкая мольба с его губ, — Пожалуйста. — Руки Люцериса обхватили его лицо, заставляя их глаза встретиться, но Эймонд не поддался.       Он приподнялся на кровати и оглядел отпущение его грехов, раздвинувшее ноги. Эймонд осторожно шире развёл ноги Люцериса и, удерживая их в таком положении, расположился между ними. А когда Люцерис ослепительно улыбнулся и обвил ногами его поясницу, притягивая их ближе друг к другу, обхватил оба их члена и начал медленно ласкать, не отрывая взгляда от племянника, который к тому времени уже одной рукой доводил начатое Эймондом до конца. В тишине лишь созвучия страсти наполняя пространство, Эймонд, словно художник, изучал каждую линию тела Люцериса, желая запечатлеть его в своей душе навеки.       Он жадно целовал его, а, отстранившись, коснулся рта Люцериса рукой, которой только что ласкала их члены.       — Соси, — приказал он, надавливая пальцами на нижнюю губу племянника. Люцерис подчинился, и Эймонду с трудом удалось сдержать стон. Чувствуя, как язык Люцериса покрывает пальцы слюной, он на мгновение пожелел, чтобы это не его член во рту племянника, а потом вытащил пальцы и улыбнулся результату.       Молча, Эймонд захватил губы в плен, одновременно скользя пальцами вниз к заднице Люцериса. Не отрываясь от губ племянника, он проник одним пальцем внутрь и почувствовал, как тот напрягся. Эймонд прижал их тела ближе, добавляя ещё один палец, Ногти Люцериса впились в его спину, как когти ястреба, ноги обвили поясницу, а глаза закрылись от удовольствия. Спустя некоторое время он ввёл третий палец, и тут их стволы соприкоснулись; напряжение возросло. Движения стали быстрее, ритмичнее, он хотел быть уверен, что Люцерис готов к следующему этапу. Не глядя вниз, он вытащил пальцы, обхватил член и вставил его в племянника.       — Дыши, — прошептал Эймонд, не зная, говорит ли это Люцерису или себе. Тело охватило жар, и Эймонд инстинктивно прижался к шее Люцерису. Тот вздрогнул, напрягшись всем телом, а его ногти прочертили на спине Эймонда тонкие, болезненные линии. Закрыв глаза, он растворился в блаженстве, ощущая долгожданное отпущение всех грехов.       Ему не потребовалось много времени, чтобы начать двигаться, ориентируясь на стоны племянника. Несмотря на отчаянное желание, он воздержался от того, чтобы схватить член Люцериса, и вместо этого сжал его ягодицы, используя это как точку опоры, чтобы проникнуть глубже, пока стоны Люцериса не превратились в почти нечеловеческий крик, а его имя не стало мантрой. Вскоре он стал двигаться быстрее, стараясь попадать в то место, что сводило Люцериса с ума, и подавляя собственные стоны, рвущиеся из горла. Глубоко вонзившись в Люцериса, он застонал и закрыл глаза, движения его стали беспорядочными, руки племянника отпустили его плечи и впились в простыни, голова запрокинулась, а из открытого рта вырвались нечленораздельные крики.       — Эймонд, Эймонд, — Каждый медленный толчок сопровождался повторением его имени. Распахнув глаза, он увидел, как племянник, совсем близко подступивший к краю, прикусил нижнюю губу, — дядя, пожалуйста. — Сердце дрогнуло при звуке мольбы, и он невольно ослабил хватку на ягодицах Люцериса. Сосредоточившись, он наполовину вытащил член, а затем сильно въехал в племянника, заставляя их обоих стонать и охать с каждым толчком. С каждой прошёптанной мольбой хватка Люцериса становилась всё сильнее, и, в конце концов, он впился ногтями в его кожу, вполне вероятно оставив глубокие царапины.       Люцерис кончил без предупреждения; его спина изогнулась, что послужило для Эймонду стимулом к дальнейшим действиям: одной рукой держась за ягодицу племянника, он поднял его ногу, доводя до пика и себя. Тот прикрывал глаза рукой, и Эймонд нашёл это очаровательным. Стыдиться в такой момент было как-то неуместно.       Он вышел, расплескав остатки семени по простыням, а когда снова глянул на Люцериса, увидел, что племянник кончил на живот. Эймонд только подумал о том, чтобы очистить его своим языком, как Люцерис, потянулся к нему, соединяя их губы в страстном поцелуе. Поцелуй был страстным и глубоким, словно души сливались воедино. Эймонд чувствовал, как его энергия перетекает в любимого племянника. Опираясь локтями по бокам от головы Люцериса, Эймонд углубил поцелуй. Их тела слились в единое целое, и Эймонд почувствовал, как всё его существо растворяется в существе племянника.       — Теперь ты обрёл покой, дядя? — поинтересовался Люцерис, когда они отстранились друг от друга.       — Боюсь, здесь я никогда его не обрету, — тихо ответил Эймонд, слегка пошевелившись и подавив стон, когда почувствовал, как член скользнул по внутренней стороне бедра Люцериса. — Но, возможно, рядом с тобой это осуществимо. — Люцерис улыбнулся, и их губы вновь встретились.       После всего, что он совершил, его искупление оказалось в руках Люцериса. И хотя месть, которой он так жаждал за потерю глаза, так и не была достигнута, Эймонд думал, что то, что он испытывает сейчас, гораздо ценнее любой проклятой победы. Он снова и снова целовал Люцериса, расслабляясь под его прикосновениями, а их пахи прижимались друг к другу в едином ритме.       Он по-прежнему ощущал вину и гнев внутри. Возможно, Красный замок больше не был его домом, но годы, проведённые в жажде чего-то недостижимого, сделали его терпеливым. Если оставаться в месте, которое его больше не принимает, означало быть рядом с Люцерисом, он был готов пойти на это.       — Королевская Гавань больше не кажется домом, — прошептал он в губы Люцериса.       — Мы всегда можем вернуться на Драконий Камень, — ответил племянник, выглядящий восхитительно: волосы прилипли ко лбу, а лёгкий румянец на щеках пробуждал в Эймонде чувство гордости. Но больше всего его восхищали глаза Люцериса, меняющиеся от синего до тёмно-зелёного, как цвета морской волны, в которых можно было разглядеть целый спектр эмоций. Эймонд сомневался, что способен на то же. И тут в душе вновь вспыхнул тёмный садистский импульс взыскать долг, который он считал неоплаченным.       — Мне следовало потребовать твой глаз, племянничек, — заявил он, улыбаясь, когда Люцерис закрыл оба глаза. — Думаю, это принесло бы нам меньше бед.       Люцерис вновь встретился с ним взглядом, и руками зарылся в волосы Эймонда. В этот момент он понял: одержимость, глубоко укоренившаяся в его крови, всегда рождалась из желания быть любимым. Всю свою жизнь он чувствовал себя безумцем, поглощённым гневом, а отвержение за отвержением только делали его сильнее. Но даже самая больная и измученная часть его души отчаянно стремилась к теплу, к ощущению обнажённой кожи на своей. Уязвимость всегда делала Эймонда слабым, и он научился подавлять эту часть себя, но теперь больше не мог. Всё, чего он желал — утонуть в заботе, которую ему даровали, и, хотя он вновь и вновь чувствовал, что проигрывает, понимал: есть вещи, от которых нужно отказаться, как бы болезненно и жестоко это ни было.       — Предначертано ли нам было пройти через столько всего? — спросил он, и руки Люцериса в его волосах замерли.       Племянник, казалось, обдумывал вопрос, прежде чем обнять его.       — Не стоит искушать судьбу, дядя, — тихо ответил он. — Но я верю, что всё, что мы пережили, произошло потому, что мы этого заслуживаем.       Спокойный ответ для измученной души.       — Тогда давай убежим, прежде чем судьба вспомнит о нас, — предложил Эймонд, вспомнив разговор о валирийской свадьбе. Сейчас эта идея казалась ему особенно привлекательной.       — Куда бы ты меня отвёз? — спросил Люцерис.       — В руины Старой Валирии, — ответил он приподнимаясь. В его действиях не было ни намёка на похоть. Эймонд лёг рядом с Люцерисом, обвил рукой талию, потянув племянника на себя и меняя их положение. — Мы поженимся, как ты и хотел.       Люцерис улыбнулся:       — И когда же это случится?       Эймонд обхватил племянника руками, выводя на его спине воображаемые круги и горы.       — Когда ты сам этого захочешь, — прошептал он. Эймонд всегда жаждал власти, и корона Эйгона, что покоилась ранее на его голове, казалась правильной, но её вес он не смог бы выдерживать долго. Теперь, будучи мастером над законами, ему предстояли дни без отдыха, пока правление сводной сестрице не укрепится. В исполнении того, чего он всегда желал, ощущалась определённая пустота. Однако стоило сосредоточиться на Люцерисе, эти чувства угасали. Эймонд понимал, что только один путь может принести ему долгожданный покой.       Племянник смотрел на него с лёгкой улыбкой, а затем их губы вновь встретились в поцелуе, Эймонд мысленно проклял богов, наконец восставая против их воли. Они лишили его свободы и прощения, которых он так жаждал. Страх перед последствиями исчезал без следа, стоило ему почувствовать, как рука Люцериса потянулась вниз, пальцы обвили его член, и Эймонд, обеими руками удерживая племянника за талию, притянул его ближе.       — Где мы будем жить? — прошептал Люцерис, не отрываясь от его губ, при этом начав плавные, размеренные движения рукой, заставляя Эймонда сосредоточиться на его словах.       — Дрифтмарк, — выдохнул Эймонд, чувствуя, как грудь тяжело вздымается от удовольствия, что снова начинало захлёстывать. — Мы его займём. — Они слились в поцелуе, и когда движения руки Люцериса ускорились, Эймонд закрыл глаза, позволяя себе раствориться в ощущениях, сжимая талию племянника чуть сильнее. — Я всегда жаждал тебя, племянничек, — сорвались слова с губ. Люцерис ускорил темп, и, хотя Эймонд не хотел умолять, чувствовал себя близким к этому. Поэтому продолжил: — Даже если только затем, чтобы покалечить или осквернить, но я всегда знал… — он резко вдохнул, когда рука Люцериса размазала предэякулят по члену, так же как он сделал это с ним однажды. Открыв глаза, увидел улыбку на лице племянника.       — Продолжай говорить, дядя, — потребовал Люцерис, и Эймонд заметил в его голосе оттенок садизма. Он не был уверен, всегда ли племянник был таким, возможно, они изменили друг друга, превратив в более честные версии самих себя. Глядя на Люцериса, он позволил себе отдаться удовольствию и жару, нарастающему в нутре, и когда накрыл оргазм, он втянул племянника в поцелуй, заглушая собственные стоны. Чуть погодя их губы разъединились, Люцерис выпрямился и, глядя на Эймонда, поднёс ко рту испачканную в семени руку и вылизал дочиста. От этого вида по позвоночнику пробежали мурашки, а когда Люцерис закончил, он заставил себя сесть, ощущая, как зад племянника прижимается в его паху.       В который раз страстно целуясь, Эймонд почувствовал вкус своего семени на языке Люцериса, но это его не волновало. Одержимость, пугавшая в юности, сейчас стала движущей силой. Единственное отличие теперь было в том, что он почувствовал себя освобождённым — больше не было греха, а запреты и вовсе не заботили. Целуя шею Люцериса, он спускался всё ниже, к плечам. Он не мог насытиться, жажда была неутолима. Может быть, Боги ещё не написали финал этой истории, однако с каждым прикосновением к нежной коже племянника он всё меньше думал о будущем, чувствуя себя всё свободнее.       Эймонд многое потерял в своей жизни: был мучеником, солдатом, преданным сыном, но несмотря на все эти роли, он не мог заставить себя взглянуть в зеркало. Однако, стоило ему услышать, как Люцерис выстанывает его имя, словно молитву, он осознавал, что ничто другое не могло бы принести ему большего удовлетворения. Он грешил, мучил других и самого себя, но его молитвы оставались неуслышанными. Боги забрали у него брата, так почему Эймонда они должны волновать? У него отняли мать, а основы его мира рассыпались в прах в тот самый момент, когда он ступил на землю Штормового Предела. Почему тогда измена должна что-то значить?       Когда Люцерис потянул его за волосы, устраиваясь у него на коленях, их губы вновь встретились, и в этот момент Эймонд осознал, что его сущность остаётся неизменной. В исполнении своих желаний он нашёл нехарактерное для себя счастье. И хотя Таргариенов считали ближе к богам, чем к людям, именно в объятиях Люцериса, Эймонд почувствовал себя по-настоящему живым.       Когда они оторвались друг от друга, он посмотрел в остекленевшие от эмоций глаза Люцериса, и прошептал обещание прямо в губы:       — Nyke jāhor dōhaeragon ao, sir se mirre       Эймонд не был уверен, понял ли Люцерис его, но тот ответил:       — Hāe nyke jāhor tōli       Их поцелуй возобновился, и Эймонд понял, что, несмотря на все внутренние терзания, он приобрёл нечто, чего никогда не сможет потерять. Под светом луны он нашёл то, что будет с ним вечно. Он снова уложил Люцериса на кровать и, осыпая его живот поцелуями, отрёкся от Богов, ибо связь между ними была сильнее любых земных или божественных законов.       Конец.