Колыбельная поджигателя

      Остаток собрания Эймонд провёл молча. Он ощущал на себе взгляды всех присутствующих и время от времени слышал обсуждения, касающиеся в основном, того, что делать с союзниками Хайтауэров, которых удалось отследить благодаря рваным письмам, обнаруженным рыцарями и солдатами Рейниры в лежбище Красного замка. Единственное, что на мгновение вырвало его из мрачных мыслей, было упоминание Деймоном имён тех, кого уже заключили в темницу. Некоторых, по словам дяди, вскоре собирались допросить, но единственные имена, которые по-настоящему интересовали Эймонда, были: Отто Хайтауэр, легко пойманный в замке, и сир Кристон, допустивший ошибку, решив пробраться в город без оставшегося войска, планируя, по всей видимости, тайно вывезти вдовствующую королеву Алисенту из столицы. Эти имена словно удар хлыстом пронзили Эймонда. Он отвлёкся от дум и напряжённо слушал, планы сестрицы на этих двоих.       Однако внезапное появление сира Корлиса прервало мрачные разговоры о пытках. Прибыв в сопровождении солдат, он представил собранные доказательства: планы и письма, указывающие на то, что Отто Хайтауэр и мастер монеты Эйгона замышляли завладеть золотом Визериса. Когда разговор в Малом совете перешёл к богатствам и казне, Эймонд потерял интерес, и мыслями вновь вернулся к недавнему разговору с матерью.       Он не мог выбросить из головы её пронзительный взгляд и бледное лицо. Хотя её слова и поступки он почти предугадал, момент, когда она отреклась от него перед новоиспечённой королевой, всколыхнул в нём бурю чувств — от стыда до унижения, и он не был уверен, какое из них хуже. Он знал, что не дождётся пышного приёма по возвращении в Красный замок. Всё, чего он действительно хотел — чтобы мать и сестра остались живы, вне зависимости от того, как они отнесутся к его появлению. Однако её хлёсткие слова, категорический отказ — разожгли в нём что-то, что, как ему казалось, было утоплено волнами Драконьего Камня. Смотря на деревянный стол перед собой, он ощутил, как по телу распространяются волны вины, а привычное чувство стыда, копившееся годами, захлестнуло с новой силой. Дыхание стало затруднённым, и Эймонду показалось, что он вот-вот упадёт замертво. Он не мог отделить мысли от реальности, и стоило ему попытаться сосредоточиться на чём-то ином, как в памяти всплывали слова матери: «Ты мне больше не сын», — он вспоминал, как она заботилась о нём в детстве, обнимала, прижимала к себе.       «Ты разрушил нашу семью напрасно», — и в его сознании промелькнула ночь, когда он потерял глаз, и с какой яростью мать защищала его тогда, а теперь эта же ярость была направлена против него. Однако глубоко внутри Эймонд понимал, что эти чувства — две стороны одной медали, и так же, как мать легко переходила от одного состояния к другому, он знал, что и сам способен на это. «Я потеряла двух сыновей» — вечное обещание материнской безусловной любви разбилось на тысячи осколков, и единственное, что удерживало Эймонда от погружения в отчаяние в зале совета, была мысль о Люцерисе, той цене, которую он заплатил за утраченную материнскую любовь.       Он чувствовал гнев, отчаяние и стыд, но больше всего он ненавидел себя за то, что вновь переживал все те чувства, которые и превратили его в измученного человека. На Драконьем Камне он обрёл покой, простил себя и попытался сражаться в войне, которая не была его, но затем умер брат, и Боги напомнили ему, что он — Таргариен, и, хочет он того или нет, ему придётся сражаться. Эймонд размышлял, не привело ли его пренебрежение Богами, когда он впервые поцеловал Люцериса, к тому, что они наказали его в ответ? С гибелью же брата его молитвы и вовсе прекратились. Он стал мало заботиться о стыде и боли, которые его действия могли вызвать. Теперь, глядя на реакцию своей набожной матери, он пришёл к мысли, что всё, чего он достиг, было делом его собственных рук, а не чудесной помощи некоей всемогущей силы. Но если всё было в его руках, то действительно ли гибель брата была его виной? Было ли пренебрежение матери лишь следствием его поступков? Страх перед ответом на этот вопрос лишь усиливал чувство стыда. Казалось, он вот-вот утонет в этом омуте самобичевания. И в этот момент раздался голос сестрицы, и, подняв глаза, Эймонд понял, что не может позволить себе погрузиться в безумие.       После неприятного разговора с матерью он не мог оставаться на месте. Покинув зал, он направился во внутренний двор Красного замка, в надежде, что ему поручат какую-нибудь задачу или же повстречать того, кого можно обезглавить.       Проходя по пустым коридорам, Эймонд старался сосредоточиться на пути вперёд, игнорируя боль и тревогу в сердце, надеясь, что в скором будущем его желания будут исполнены. Хотя он не осмеливался думать, к кому именно теперь обращается с этими просьбами. Был ли он уверен наверняка в том, что сам управляет собственной судьбой? Или же и дальше слепо верить в Богов?       Он пробирался по замку, стараясь не привлекать внимания. По пути встречалось всё больше рыцарей, облачённых в доспехи. И вот, в пустом коридоре, он увидел приближающуюся фигуру. Перед ним, как призрак искупления, предстал Люцерис, с пристальным взглядом, устремлённым прямо на него. Эймонд не знал, был ли это проблеск надежды, вернувший его к жизни, но он, наконец, ощутил нечто иное, кроме ненависти и ярости. Холодное безразличие испарилось, пока он приближался к племяннику, который, в свою очередь, шёл ему навстречу. Люцерис выглядел прекрасно, повзрослевшим, с аккуратно уложенными волосами и двумя тонкими косами с левой стороны. Он был в боевых доспехах, и Эймонд, никогда не видевший его в защитном обмундировании, понял, что это было уместно, хотя, возможно тому были виной смесь чувств, бушующих внутри. Заприметив, храброе и немного свирепое выражение лица племянника, он постарался подавить свои страдания.       — Люцерис, — позвал он его, но вместо приветствия племенник вытащил из пояса кинжал и передал его ему. Только взяв его в руки, Эймонд понял, что это был тот самый кинжал, оставленный им на Драконьем Камне.       — Люди у Речных ворот всё ещё горят, — выпалил племянник, и Эймонд не мог понять, испытывать ли ему стыд или гордость. Вместо ответа он убрал кинжал и посмотрел на Люцериса.       — Моя мать не приказывала убивать рыцарей, — голос племянника был твёрдым, но разум Эймонда всё ещё зациклился на воспоминание об отречение на совете.       — Если бы я их не сжёг, наши люди погибли бы, — оправдывался Эймонд, не находя в этом обмене слов никакой радости и на мгновение, не решаясь встретиться с племянником взглядом.       — Всадники на драконах должны были охранять с небес, а не калечить, — Люцерис подошёл ближе, держась на привычном расстоянии, хотя на этот раз Эймонд опасался, что поцелуем тут и не светит.       — Твоя мать в курсе моих намерений в этой войне, — сказал Эймонд. — Как и ты. — хотя ему и хотелось не спускать глаз с Люцериса, он оглядел коридоры, чтобы убедиться, что они пусты. — Наивность тебя не красит, племянник.       Люцерис молчал, силясь подобрать ответ, но тут его взгляд переменился. Гнев уступил место нежности, и он протянул руку к лицу Эймонда, но вместо того, чтобы коснуться его, лишь скользнул пальцами по левой щеке, той самой, которую ударила его мать.       — Что случилось? — Эймонд был поражён такой быстрой сменой эмоций Люцериса. В его голове мелькнула садистская мысль: что бы произошло, если бы он использовал эту уязвимость?       Но затем боль в щеке вернула его к реальности стыда и греха. Он не был уверен, что сможет рассказать Люцерису о матери. Поэтому просто сжал руку племянника, позволяя себе на мгновение ощутить её тепло. Когда Люцерис ответил на жест, Эймонд понял, что тот тоже скучал.       — Матушка была в башне, — коротко ответил он, и по внезапному беспокойству во взгляде Люцериса почувствовал себя ребёнком, которого отругали за проступок.       Люцерис ничего не сказал, но и не отстранился. Они так и стояли молча, переплетя руки. Глядя на племянника, который на секунду отвёл взгляд, Эймонд почувствовал, как боль внутри медленно начала отпускать. Он хотел бы снять с Люцериса доспехи, но понимал, что это невозможно. И даже зная, что нашёл бы прощение в его прикосновении, он оставался стойким, держась только за руку и желая, чтобы это чувство никогда не покидало его. Эймонд ненавидел войну, но она привела его к Люцерису. Пускай его одержимость просто сменила вектор, ему это было безразлично. Ощущая гнев в груди, он понял, что покой ему возможен только на Драконьем Камне, а здесь, в Королевской Гавани, среди стен, которые всё видят, ему приходилось помнить о целях, что поставил перед собой на Вхагар.       Разорвав рукопожатие, Эймонд, без колебаний, озвучил планы, которые вынашивал с момента гибели брата.       — Отто Хайтауэр и сир Кристон Коль умрут от моей руки, — почти прошептал он. Теперь только Люцерис знал об этом, но Эймонд опасался, что кто-то другой доберётся до них раньше.       Глаза Люцериса расширились, но на этот раз из-за внезапности слов, а не от их жестокости. Он знал, на что способен Эймонд и что тот утратил, поэтому просто уточнил:       — Казнь уже назначена?       — Пока нет, — сказал он, желая, чтобы они находились в его покоях, — но, когда солнце сядет, Малый совет вновь соберётся, и там я вынесу приговор. — Сначала Эймонд сам не понимал, зачем рассказывает это племяннику, но какая-то часть его, та, что заставила говорить, знала ответ. В Люцерисе была его отдушина, с ним не нужно было надевать маску. Люцерис — его одержимость и искупление. Поделившись, Эймонд осознал, что душа жаждет благословения: если тот, в ком сосредоточилась его извращённая любовь, поймёт его, то прощение Богов не будет иметь никакого значения.       Люцерис, казалось, обдумывал его слова. Сам Эймонд не знал, как именно проведёт казнь, но если Рейнира теперь королева, то он как мастер над законами, мог использовать предоставленную власть в своих целях.       — Я не смогу тебя остановить, — произнёс Люцерис. — Иначе это было бы не чем иным, как лицемерием. — Эймонд улыбнулся и провёл рукой по щеке племянника, обхватил лицо, как ему нравилось, а затем притянул к себе и поцеловал в макушку, радуясь, что его боль, была встречена пониманием.       Племяннику, однако, поцелуя показалось недостаточно. Он положил руки на плечи Эймонда, и их губы встретились.       — Ты взвалил на меня ношу, которой я не хочу нести, — сказал Люцерис, — и меньшее, что ты можешь сделать, дядя, это вознаградить меня. — И в этот момент тяготы войны и стыда растворились в поцелуе. Эймонд обхватил его за бёдра, но неудобные доспехи мешали коснуться кожи под рубашкой. Поэтому он положил одну руку на затылок племянника, углубляя поцелуй и легонько прикусывая нижнюю губу того.       Когда они отстранились, Эймонд улыбнулся.       — Уходи, — приказал он, — пока я не забыл обо всём. — Затем отпустил руку Люцериса. В ответ тот медленно провёл руками по груди Эймонда, не останавливаясь, пока пальцы не коснулись ремня на поясе.       — Уходи, — повторил Эймонд, на этот раз взяв его за запястье, останавливая, хоть, и неохотно.       — Ты прощён, — ответил Люцерис, разворачиваясь и уходя.       Глядя вслед, Эймонд почувствовал, как отчаяние и горе, съедавшие его в зале совета, отступили, а на их место вновь пришли гнев и страсть. Прошло так много времени со встречи на Штормовом Пределе, а он по-прежнему чувствовал то же самое, что и тогда, когда впервые встретился взглядом с Люцерисом в замке лорда Борроса.

* * *

      После этого он больше не видел Люцериса. Его день был настолько заполнен делами, что всё, что Эймонд успевал — это ходить по Красному замку, либо сопровождая рыцарей, которым предстояло подавить очередное восстание, либо в ожидании, размышляя над бесконечными встречами и словами, которые не давали душе обрести покой. Он был осквернён, грешен. Его брат погиб, а мать сломалась от горя. Однако теперь перед ним предстала награда в лице Люцериса и власти, будто прощение самого себя было в его собственных руках. Эймонд гадал, как бы обернулась война, если бы он просто решил убить Люцериса в ту ночь на Штормовом Пределе. Вместо этого он позволил себе быть поглощённым чувствами, позволил одержимости управлять телом неделями, пока, наконец, Боги или судьба не положили конец его покою.       К заходу солнца Королевская Гавань была, по большей части, закрыта для всего внешнего мира. Вхагар кружила над столицей, будто ожидая чего-то, чего никогда не произойдёт. Сам же он направлялся к Башне Десницы, чувствуя оцепенение, но будучи полностью уверенным в собственных намерениях. Несмотря на то, что он всё ещё ощущал шлепок материнской руки на щеке, на его губах сохранялась память о поцелуе Люцериса. И если ради этого блаженства нужно было терпеть боль, то он с готовностью примет все возможные оскорбления.       Башня выглядела оживлённой: теперь в Красном замке находилось больше людей, чем прежде, и, соответственно, рыцарей и мечей было заметно больше, чем на Драконьем Камне. Пробираясь сквозь толпу, Эймонд готовился к возможной реакции на то, что он собирался предложить. Хотя сводная сестрица, вероятно, решит казнить всех союзников одним махом, скорее всего, поручив это ближайшему рыцарю, Эймонд надеялся убедить совет предоставить ему право покарать тех, кого презирал. Таким образом, он станет убийцей родичей, но будет ли это достаточным наказанием?       «Что такое ещё один грех?» — подумал он, перешагивая порог зала совета.       Обстановка внутри была напряжённой, но в какой-то степени бурной. Сводная сестрица восседала на стуле во главе стола, предназначенном для короля, рядом с ней сидел Деймон, а по другую сторону Джекейрис. За столом Эймонд также узнал Мейстера Джерардиса, сира Корлиса и нескольких других союзников. Когда он сел ближе к краю стола, разговоры стихли. Он предположил, что недавняя сцена с матерью была ещё свежа в их памяти, но вскоре Рейнира начала новый веток обсуждений, касающийся исчезнувшего золота, которое, по слухам, спрятали некоторые из членов зелёного совета. И это отвлекло часть взглядов от него.       — Тиланд Ланнистер был… тщательно допрошен, — заговорил Деймон, — похоже, эти глупцы начали контрабандой вывозить золото моего брата. Однако пленник проявил стойкость, — с раздражением добавил он, и Эймонд гадал, через какие мучения пришлось пройти этому человеку. — Предположительно оно осело в банке в Староместе, — его руки двигались по столу, как будто он всё ещё находился в зале с Расписным столом и пытался показать, где будет нанесён следующий удар.       — Также исчезла корона Завоевателя, — с раздражением и лёгкой усталостью добавила Рейнира. На это замечание заговорили ещё несколько человек, и интерес Эймонда, наконец, отвлёкся от собственных страданий. Он не понимал, зачем кому-то могла понадобиться корона его братца. Даже если Зелёные выйдут победителями, то, кто будет править? Племянники ещё слишком юны для короны. Если Эймонд прав, то корона, вероятно, уже на полпути в Старомест, и при содействии драконов её можно будет без труда вернуть.       — У нас есть какие-нибудь зацепки? — спросил кто-то из мужчин.       Рейнира кивнула.       — Похоже, её оставили здесь, в Красном замке, потому что Эйгон, — она посмотрела на Эймонда, — не был в короне во время засады, — казалось, что теперь гибель брата будут называть «засадой». Эймонд задумался, как они называют смерть Рейнис, когда его нет в комнате. Засадой или жестоким убийством?       Когда разговор перешёл от украденного золота к новым альянсам, ожидаемая тема судьбы пленников была наконец вынесена на обсуждение, и при первом упоминании о темницах Эймонд выпрямился на своём месте.       — Лорды Росби и Стокворт были казнены за… — Рейнира на мгновение замялась, — разногласия в лояльности, — поспешность их казней, о которых Эймонд ничего не знал, заставила опасаться, что те, кого он намеревался убить собственноручно, уже мертвы. — Но некоторые, такие как Отто Хайтауэр, сир Кристон, Мейстер Орвайл и Джаспер Уайлд, всё ещё томятся в темнице, — и это был его шанс.       — Меня мало волнуют судьбы остальных, — произнёс он непоколебимо, — однако Отто Хайтауэр и сир Кристон должны быть судимы и казнены. — Он знал, что все присутствующие в зале чувствовали к этим людям то же, что и он, но его ненависть была гораздо сильнее. Если бы не племянник, его намерения могли бы проявиться ещё раньше.       — На Севере существует традиция, — заговорил Джекейрис, устремив взгляд на Эймонда, — по которой человек, осудивший другого на смерть, должен сам принести приговор в исполнение. — Эймонд не ведал, рассказывал ли Люцерис тому о его намерениях, раскрытых наедине, но в момент, когда другие члены совета одобрительно закивали, он почувствовал благодарность.       После этих слов в зале воцарилась тишина. Хотя они могли бы поручить казнь любому рыцарю или Палачу, если тот найдётся, идея того, что член королевской семьи проведёт две особые казни, станет постоянной темой для пересудов в столице. Эймонд заметил, как Рейнира взглянула на стол, а затем подняла голову и встретилась с ним взглядом.       — Мастеру над законами предстоит исполнить эти казни, — было дано разрешением без особых колебаний, и он задумался, сложнее ли это было бы, если бы не вмешательство Джекейриса. Упоминание о его новой должности, казалось, вызвало у некоторых мужчин в совете беспокойство. Они переглядывались, как будто не веря, что он так быстро перерастёт свою должность советника. Но теперь Королевская Гавань была их, и настало время окончательно сформировать Малый совет.       — Согласен, — ответил он. — Казни будут проведены немедленно, — Помимо личных мотивов, существовали и политические соображения. Быстрая казнь пленников предотвратила бы возможные восстания и укрепила бы их позиции.       Рейнира согласно кивнула. Деймон же откровенно наслаждался происходящим. Эймонд, чувствуя сладкий вкус победы, откинулся на спинку стула. Его мысли уже рисовали картину казней, которые, как он решил, лучше всего провести на дворе Красного Замка. Пока члены совета продолжали обсуждать судьбу остальных пленников, Эймонд сосредоточился на выборе орудия для предстоящего дела. Интересно было бы использовать любимое оружие сира Кристона, но он знал, что его собственный меч будет куда надёжнее. По мере продолжения встречи он уже мысленно смаковал пролитую кровь. Приведёт ли справедливость его мать в чувство? Поможет ли это восстановить их отношения? Ответ на оба вопроса Эймонд знал заранее, и часть его ощущала удовлетворение в своём равнодушии к ним. Покидая зал совета, в сопровождении желающих увидеть казнь, он представлял себе удовлетворение, которое испытает, когда голова сира Кристона упадёт на землю.

* * *

      Небо уже потемнело, когда Эймонд, ожидая заключённых, взвешивал свой меч в руке во внутреннем дворе Красного замка. Люди, собравшиеся посмотреть на исполнение приговора, держались на расстоянии. Сводная сестрица, в сопровождении Джекейриса и Деймона, наблюдала с возвышения — открытого коридора, соединяющего две башни, где было достаточно места, чтобы наблюдать за кровопролитием, как за зрелищем. Официального объявления о казни не было, но слухи уже облетели замок, и главным образом слуги и рыцари собрались посмотреть, ведь это было отвлечение от тех тревог, что царили весь день.       Эймонд сохранял спокойствие, подбадриваясь обещанием смерти. Однако, оглянувшись на собравшихся, почувствовал, как ярость внутри нарастает. Хотя остриё меча было надёжно упёрто в землю, его сердце колотилось как бешеное, и на мгновение ему даже захотелось увидеть Люцериса среди толпы. Возможно, его присутствие помогло бы сохранить ясность разума. Но стоило отвлечься на эти мысли, как из того же коридора, где стояла сестрица, появились двое Золотых плащей, и вскоре за ними из темноты выступил Отто Хайтауэр. Руки его были скованы за спиной, а ноги оставлены свободными — вероятно, посчитали, что он уже слишком стар, чтобы попытаться сбежать.       Мужчина глянул на Эймонда, потом на меч и на мгновение, его шаг замедлился. Эймонд же выпрямился и крепче обхватил меч, наблюдая, как его дед, родная кровь, спускается по ступенькам, становясь совершенно беззащитным перед своей судьбой. Тишина была почти оглушительной. Эймонд знал, что любые слова, которые они могли бы обменяться, мало что изменят. Глядя на стоящего перед ним на коленях человека, он едва не рассмеялся: такой слабый и хитрый мужчина, как он, смог разрушить так много за столь короткое время.       — Отто Хайтауэр, за акт измены королеве тебя признали виновным, — Эймонд произнёс громко и ясно. — Суд был проведён, — он почувствовал привкус крови на губах и волнение, пульсирующее в жилах. Поднимая меч, он задумался, смотрит ли мать на происходящее, из-за чего руки слегка задрожали. — И вынесен приговор — казнь.       Его дед попытался поднять голову, но, словно вспомнив своё положение, покорно вернул её в прежнее положение. Эймонд никогда не питал к нему особых чувств, а уважение было не больше, чем данью приличию. Сейчас же он видел лишь жалкие попытки замаскировать трусость под фальшивую честь.       — Что бы подумала твоя мать, мальчишка? — ехидный вопрос был встречен не менее жестоким ответом.       — Моя мать погибла на войне, — произнёс он холодно, глядя на обнажённый затылок человека, который когда-то считался семьёй. Он не испытывал ничего. Лишь на мгновение он встретился взглядом со сводной сестрицей, и когда та кивнула, меч его рассёк плоть и кость с той же лёгкостью, что и соломенные манекены. Жалкий конец для весьма хитроумного мужчины. Тело обмякло и рухнуло на землю, голова, издав глухой звук, ударилась о землю, откатилась всего на один оборот, и Эймонд увидел закрытые глаза и нейтральное выражение лица деда — как будто он принял судьбу без страха перед Неведомым.       Эймонд ощутил необъяснимую ярость, ведь даже в смерти он не добился от него никакой реакции. Но когда те же рыцари, что привели Отто на двор, подошли, чтобы забрать тело, чувство гнева сменилось удовлетворением, пока он смотрел, как кровь медленно вытекала из перерезанной шеи.       Меч, словно продолжение его души, трепетал в руке. Он ощущал противоречивые чувства: удовлетворение от мести и отвращение к самому себе. Став убийцей родичей, он обрёл новую, тёмную идентичность, которая одновременно пугала и притягивала. Тишина двора создавала ощущение, будто он был один в целом замке. Он не потрудился вытереть клинок, зная, что предстоит ещё одно дело. Душа ликовала, предвкушая волю судьбы, что вела вперёд. Он поднял голову и снова воззрел на Рейниру, остававшуюся стоической, и задумался, ощущает ли она то же самое чувство свершённой справедливости. Эймонд отбросил мысли о матери, сосредоточив всё внимание на следующем человеке, чей шаг сопровождался лязгом цепей и криками обречённого.       Ему не нужно было поднимать голову, чтобы узнать, что к нему приближается сир Кристон, но всё равно сделал это и увидел, как человек, которого он некогда считал наставником, превратился в чужака. Сира Кристона вели двое рыцарей, как и Отто; его руки и ноги были скованы цепями, а одежда выглядела грязной и помятой, лишённой знаков отличия, что прежде указывали на высокий статус в стенах Красного замка. Лицо его выражало безумие, а шаги — отвращение, будто он ненавидел саму землю, по которой ступал. Сир Кристон оглядел всех во дворе, прежде чем его взгляд остановился на Эймонде, и тот, чтобы ясно дать понять, что его ждёт, вонзил меч в землю.       Вот он, убийца его брата, больше не похожий на того, кем был раньше.       Когда сира Кристона поставили перед ним, он сплюнул Эймонду под ноги.       — Вот и явился трусливый принц, — произнёс он, отказавшись склонить колени. Но рыцари по бокам вынудили его опуститься на землю.       — Сир Кристон Коль, за акт измены королеве тебя признали виновным, — повторился Эймонд, не считая этого человека достойным чего-то иного. — Суд был проведён, — начал он, но Кристон его перебил.       — Суда не было, — в отличие от Отто Хайтауэра, сир Кристон глядел ему в лицо. — Я рыцарь и по праву требую суда поединком.       Эймонд знал, что тот попытается использовать закон в свою пользу, но он сам был теперь мастером над законами, и ему было глубоко безразлично, что скажет убийца. Находя удовлетворение в своей безжалостности, он поднял меч.       — Такая честь не будет предоставлена цареубийце, — ответил он, а тише добавил: — Ты отнял у меня брата, — при взгляде на мужчину перед собой он испытывал лишь отвращение. Не закончив фразу, Эймонд одним движением рассёк плоть и кость, и снова голова и тело рухнули к его ногам.       Вот и всё. Эймонд отомстил за брата, отомстил за семью и мог теперь свободно вздохнуть. Однако, глядя, как уносят тело сира Кристона, его отвращение растворилось в пустоте. Подняв меч к свету луны, он гадал, испытает ли когда-нибудь подобное чувство снова. Переведя взгляд на сводную сестрицу, он обнаружил, что её глаза устремлены в землю, а сына и мужа в сторону, избегая его лица.       Толпа во дворе начала расходиться, поняв, что казней больше не предвидится. Когда слуга протянул Эймонду кусок ткани, чтобы он мог вытереть меч, тот тихо поблагодарил его. С мечом в руке он подошёл к Рейнире, аккуратно вложил оружие в ножны и склонился перед новоиспечённой королевой, которая, наконец, взглянула на него.       — Всё исполнено, — произнёс он, чувствуя, как в руках вновь нарастает боль.       Она глубоко вздохнула, и её ледяной взгляд чуть не пробрал его до мурашек.       — Почётная задача, — её намерения, как и всегда, оставались неразгаданными. — История не запомнит тебя как убийцу родичей, — добавила она, будто Эймонду было важно, что подумают потомки города, обагрённого кровью.       Он бросил взгляд на Джекейриса, который выглядел немного нервным. Только практика удержала Эймонда от усмешки.       — Хочу выразить благодарность за напоминание о законах Первых Людей, — сказал он, воспользовавшись случаем, чтобы поблагодарить племянника за его недавнюю поддержку, — и её милости за разрешение почтить их.       Рейнира кивнула, и, на миг потянулась, чтобы коснуться его плеча.       — Ночь ещё не завершена, Эймонд, вскоре состоится моя коронация, — маленькое удовольствие, которое она могла позволить себе после захвата столицы. Эймонд гадал, удалось ли найти корону Эйгона Завоевателя или она намерена надеть корону их покойного отца. — Я жду тебя в Тронном зале, — сказала она, и это стало сигналом. Сделав пару шагов назад, он почтительно склонился и направился по пустым коридорам Красного Замка, пытаясь разобраться в своих чувствах.