Мое сердце теперь твое

— Принесите мне воду и чистые тряпки! Кто-нибудь останьтесь, чтобы мне помогать, а остальные как можно скорее доложите девочкам, чтобы занялись ранами прибывших истребителей! — Кочо, словно порхая, распоряжалась и отдавала приказы сокрытелям. Впервые на ее лице вместо мягкой улыбки пролегло беспокойство, но вместе с ним и стальная решимость сделать все возможное. Зеницу безгранично восхищался тем, как она ловко что-то колдует с инструментами, лежащими на столе, а потом, засучив рукава формы, перемещается к ведру с водой. Танджиро не разделял восторга. Его взгляд был прикован к кровати, где в бессознательном состоянии лежал бледный мужчина. Еще совсем недавно в согревающих лучах восходящего солнца цвет его кожи выглядел куда здоровее, однако сейчас лицо и губы сравнялись оттенками, и столп больше походил на каменное изваяние: застывший, белый и до ужаса красивый. — Ох! Милый Ренгоку, мне так жаль, твой глаз… — ласково причитала Шинобу, осматривая повреждения на теле мужчины. — Ну ничего-ничего, это такой пустяк! Главное, чтобы ты сам остался жив. Потом прибежала запыхавшаяся Аой и всех троих мечников выставили за дверь. Камадо был не в силах выдержать тяжелого взгляда Кочо, который ясно давал понять, что она никому не позволит остаться. «И правда, я буду только мешать и ничем не помогу», — уныло заключил он и, согнувшись пополам, скривился от внезапно настигнувшей его боли. Рука невольно потянулась к пробитому шилом боку, будто этот жест мог избавить от мучений. — Танджиро… — устало произнес Зеницу и взглянул на друга. — Тебе нужно пойти и показать свои раны. Больше мы ничем тут не поможем. Иноске, впервые соглашаясь со словами блондина, кивнул и грубо толкнул Камадо в сторону комнат, где в последний раз они коротали время после инцидента на горе Натагумо. Возмущенный такими действиями Зеницу принялся кричать, чтобы «тупоголовый кабан» был аккуратнее, но в ответ получил указания заткнуться и не болтаться под ногами, как мелкая верещащая букашка. Может быть, при других обстоятельствах очередной спектакль повеселил бы Танджиро, позволив выдохнуть и понять, что все ужасное осталось позади, а впереди их ждут безмятежные дни восстановления и тренировок. Только мыслями он по-прежнему оставался в той комнате, смотря на мужчину полными надежды глазами. Даже талантливой и пытливой умом Кочо Шинобу не подвластно управлять жизнью и смертью, а потому всегда существовал риск, что пламенный столп не доживет до следующего утра. Этот факт перебивал дыхание куда сильнее, чем собственная острая боль, разливающаяся на весь левый бок. Первые сутки после прибытия истребителей в поместье столп насекомого почти не выходила из комнаты, где положили Ренгоку, а если ей что-то и было необходимо — она посылала за этим Аой. Танджиро внутрь не пускали, да и не то чтобы он пытался туда попасть. Подлатавшие его девочки сообщили, что ему нужно больше лежать и в первые пару дней отбросить попытки встать с кровати, чтобы не спровоцировать новое кровотечение. Свое время он коротал сидя на кровати, — никто так и не смог уложить его в постель — невидящим взглядом смотря в противоположную стену. Порой создавалось впечатление, словно он и не дышал вовсе, а сам был бледен не меньше пламенного столпа, лежащего в другом конце дома. Где-то в груди засел страх, что любое неаккуратное действие приведет к чему-то очень плохому, а потому, не шевелясь, Танджиро просто продолжал ждать новостей от Кочо. Гнетущую атмосферу разбавляли рыдания Зеницу, который не понимал, что происходит с Камадо. И невеселые мысли, что его друг сошел с ума, из головы выбивали тяжелые кулаки Иноске, который без конца колотил мальчонку и требовал немедленно прекратить нытье. Напряжение и нервы рисовали в подсознании поистине страшные картины, а из головы никак не выходили события минувшей ночи, отчего сон был поверхностным и мучительным. Несколько раз за час Танджиро подскакивал на кровати, прерывисто дыша и хватаясь за сердце: только уснув, его тут же выбрасывало из сна обратно в реальность. Взмокший от холодного пота он беспокойно осматривал помещение и каждый раз убеждался, что это все ему не приснилось: они действительно были там, в поезде, и вернулись обратно. Иноске храпел во всю свою звериную мощь, наверняка кому-то за стеной мешая спать, а Зеницу смешно подрагивал ногой во сне. Танджиро, единственный из них троих, кто не спал, крутил в голове образ столпа, — яркого, как второе солнце — не совсем понимая, что с ним станет, если ободряющая улыбка больше никогда не коснется побелевших губ. Слезы больше не душили, но тяжелым комом застряли в горле и стоит лишь дать им повод — тут же побегут по щекам, разрывая неуместную выдержку в клочья и выворачивая душу наизнанку. Он совсем не хотел снова беспокоить своих друзей. Порой в голову лезла настойчивая мысль проверить Ренгоку и находившуюся с ним Шинобу, но решительно отсекая ее, мальчик оставался на месте. Таким образом он проворочался в кровати до самого восхода, красными от слез и недосыпа глазами пяля в потолок. Наконец, когда солнце стояло высоко в зените, Шинобу показалась из комнаты. Она застала мечников за поздним завтраком, где Иноске поедал уже третью тарелку, с хитрым прищуром поглядывая на порцию нервного Зеницу, который безуспешно прятал свою еду. Танджиро, так и не прикоснувшись к завтраку, рывком подскочил на ноги, чем заставил замолчать препирающихся друг с другом друзей. Он с мольбой в глазах уставился на девушку, ища там ответы. На аккуратном лице, где обычно сияла снисходительная улыбка, пролегли тени усталости и упорной работы без сна. На секунду мальчик потерял способность твердо стоять на ногах. Ему показалось, что печальный взгляд столпа насекомого и так достаточно красноречиво отвечал на неозвученный вопрос. «Не может быть… " — он почувствовал, как задрожали руки, но внезапно просиявшая Шинобу остановила его от необдуманных действий: — Сейчас жизни Ренгоку ничего не угрожает. Мы всю ночь находились рядом на случай, если что-то пойдет не так, поэтому могу с уверенностью заверить: он не умрет, — мелодично оповестила Кочо. От ее внимания не ушло то, как Камадо внезапно осел на пол, будто потерял все силы разом, а Агацума и Хашибира в унисон выдохнули. — Пока он находится без сознания, и я не могу сказать, когда он очнется и очнется ли вообще, но не забывайте, что Ренгоку — столп, и возможно, что даже такие тяжелые раны не станут для него помехой к желанию жить. — Я… Я могу его проведать? — впервые за время томительного ожидания прозвучал голос Танджиро. Девушка вновь непроницаемо улыбнулась. — Только если ты не будешь сильно его тревожить. И, Танджиро, милый мальчик, то, что Ренгоку выжил — это не иначе как чудо, но это чудо было бы невозможно без тебя. — Нет, что вы… — похвала воспринималась как насмешка и она же что-то задевала внутри, заставляя щеки гореть. — Это вас следует благодарить, вы проделали такую работу! Без вас это все было бы невозможным, своими руками вы творите настоящие чудеса, спасибо! — невероятно воодушевившись, он вскочил на ноги и низко поклонился. Шинобу одарила его легким кивком и Танджиро вернул ей такой же, но уверенный. Желание увидеть столпа, пусть и без сознания, так сильно захлестнуло его, что уже спустя секунду Зеницу недоуменно поглядывал на то место, где только что стоял друг. Ему было неведомо, откуда Камадо, не спавший столько времени с тех пор, как они отправились на задание, и ничего не съевший за последние два дня, черпает свои силы, но новость о пламенном столпе обрадовала и его самого. Даже заметно притихший Иноске больше не зарился на его тарелку с едой, выскребая ложкой остатки своей собственной и убегая на утреннюю оздоровительную тренировку. Хорошие новости действительно вернули всем силы. Тихо скрипнув дверью, Танджиро осторожно заглянул в комнату, точно боясь, что любой шорох способен потревожить столпа. В нос тут же ударил резкий запах крови, свежих бинтов и лекарств. Несмотря на это, в помещении было чисто, даже стерильно, а из слегка приоткрытого окна дул свежий утренний ветерок. «Наверняка всю одежду, перепачканную кровью, унесли в стирку, — размышлял мечник, подкрадываясь к кровати и чувствуя, как собственное сердце начинает биться чаще: Ренгоку, укрытый легкой белоснежной простыней, лежал прямо перед ним. Бинты, стягивающие часть его грудной клетки, уходили плотными линиями вниз и скрывались за тканью, закрывавшей тело. На левый глаз заботливо налепили повязку. — Думаю, ран куда больше, чем я могу себе представить…» — Господин Ренгоку… — несмело позвал Камадо, не надеясь услышать ответ. Ему просто хотелось назвать чужое имя, словно убеждая себя самого в том, что это не сон, а реальность. Ренгоку, все еще бледный, как мрамор, равномерно дышал и не реагировал ни на что. По всей подушке были раскиданы пряди его спутанных и перепачканных кровью волос, а руки лежали точно по швам. Отчего-то Танджиро не удержал одинокой слезы, что с глухим звуком сорвалась с его ресниц на пол. Будто все то, что он держал в себе все это время, вдруг решило вырваться наружу. Быстро подавив отчаянное желание расплакаться, мечник аккуратно, чтобы не потревожить столпа, сел на край кровати. Он все еще сомневался, может ли так делать, но ощущение того, что мужчина действительно лежит рядом, радовало, вызывая легкую и немного горькую улыбку. — Больно было? Страшно? — Камадо заглянул в безмятежное лицо столпа, очевидно, не находя там отклика. — Ничего, теперь все позади. Я уверен, что скоро вы придете в себя и сможете встать на ноги, — блестящие от слез глаза резало от недосыпа и собственных унылых мыслей, и Танджиро казалось, что он шепчет какой-то бред. Продолжая убеждать себя, что теперь здесь с Ренгоку ничего не случится, он неосознанно взял его за руку. Удивился, насколько та была холодной по сравнению со своей собственной. — Я так рад, что вы живы… Очень рад, — слезы все же назойливо потекли по щекам, и мечник поспешил утереть их рукавом больничной одежды, боязливо осматриваясь по сторонам, словно кто-то мог уличить его за чем-то непристойным. Он совсем не понимал самого себя: почему же душу продолжало выворачивать наизнанку, когда все страшное осталось позади? Одного взгляда на гладкие черты лица хватало, чтобы воспоминания вихрем проносились перед глазами. Танджиро неосознанно сжал чужую ладонь крепче и чуть подался вперед. — Я боялся, что потерял вас навсегда. Так боялся, что даже сейчас мне тяжело поверить, что все закончилось. — Милый Камадо, теперь тебе спокойнее? Он едва удержался от того, чтобы не подпрыгнуть на месте: Шинобу стояла прямо позади, растянув губы в привычной улыбке. Мальчик тут же выпустил ладонь столпа из своей, стыдливо отводя руку в сторону. «Сколько же она слышала? Как долго тут стоит?» — криво улыбнувшись, он попытался принять непринужденный вид, но бегающий по помещению взгляд выдавал панику с головой. Все же Танджиро совсем не умел скрывать своих чувств. За спиной девушка прятала штатив с торчащими на нем трубками и двумя флаконами. Разведенная внутри жидкость выглядела странно: и на цвет, и по консистенции. Зажав между пальцев толстую иглу, столп насекомого приблизилась к кровати и мечнику пришлось отскочить от нее почти на несколько метров назад. — Я сделала этот раствор, чтобы поддерживать жизнь Ренгоку, пока он не придет в себя. — Ох, правда? — Камадо вплел пальцы в волосы на своём затылке, все еще не зная, как себя вести. — Вы так много делаете для господина Ренгоку. Думаю, он будет вам благодарен, когда очнется. — Как и тебе, — хихикнула Кочо и занялась своими делами. Танджиро постарался пропустить это мимо ушей, однако безобидная попытка уколоть его этим замечанием отозвалась потеплевшим где-то под ребрами чувством. Сбитый с толку, он поспешил вернуться в свое крыло, чтобы отыскать Зеницу и Иноске. Они наверняка тоже сильно беспокоились за состояние Кеджуро, почему Танджиро и решил в срочном порядке все им рассказать — и дело было совсем не в девушке и ее насмешливых словах. Первая неделя выдалась самой сложной: на то, чтобы выходить столпа, уходило много времени и сил, но Кочо справлялась со своей работой безупречно. Случались моменты, когда его жизнь вновь оказывалась на волоске от гибели — организм все еще давал сбои, а безобразная дыра в солнечном сплетении тяжело заживала — и даже тогда столп не падала духом, подбадривая надеждами остальных. Зеницу и Иноске очень быстро оправились от последствий миссии и уже возобновили тренировки, но Танджиро не мог присоединиться к ним — ему все еще запрещали перенапрягаться. Пару раз компания друзей навещали все еще бессознательного Ренгоку: у Агацумы в первый день даже слезы на глаза навернулись. Он всеми силами сдерживался и не хотел говорить, что перебинтованный во всех местах мужчина выглядел просто ужасно, а торчащая из его руки толстая игла — и того хуже. Только не при бедном Танджиро. Иноске же лишь уверенно заверил, что «этот пучеглазый мужик» еще на что-то да сгодится, раз пережил «такую заваруху». Несмотря на показушность друзей, Камадо чувствовал, что они и правда рады видеть истребителя живым. Шинобу позволяла Танджиро задерживаться у столпа дольше, чем положено: когда все уходили по своим делам, он мог еще несколько часов просидеть у кровати, пока девушка не выгонит его, чтобы сделать какие-то — мальчик никогда не вникал — процедуры. Каждый день был наполнен различными делами, в перерывах между которыми всегда находилось свободное время зайти к столпу. Обычно рано утром или на закате перед сном. Кочо не просто считала, а чувствовала — мальчику это необходимо так же сильно, как и Ренгоку нуждается в чужой компании и поддержке, пусть даже не осознает этого. Встречая мечника в коридорах дальнего крыла или по пути в комнату, она видела, как беспокойство темными кругами пролегло у него под глазами, делая и без того потрепанный вид болезненным. Что творилось в его душе все эти дни ей оставалось только догадываться, но столп не забывала напутствовать, чтобы Танджиро не изводил себя слишком сильно, не забывал есть и хорошо спать. И то, что его вымученное состояние никому на пользу не пойдёт: ни ему самому, ни лежащему в койке мужчине. — Когда он очнется, я обязательно позову тебя. Не нужно так себя изводить, — пообещала Шинобу, однажды увидев, как Танджиро почти клюет носом, сидя перед чужой кроватью. Ее беспокоило, что он может свалиться с неустойчивой табуретки, и что еще хуже, упасть на беззащитного раненого человека. Конечно, она не стала озвучивать свои опасения: мечник и так был слишком сконфужен тем, что уснул. Но Ренгоку не приходил в себя еще целый месяц. Камадо часто становился свидетелем того, как Кеджуро навещают остальные столпы: ему случалось пару раз безмолвно ожидать за дверью, пока очередной посетитель не уйдет. Встревать и видеть чужие слезы или пожелания поскорее прийти в себя — не самая лучшая идея, хотя и невольно подслушивать — тоже. Девчонка с розовыми волосами, кажется, ее звали Мицури Канроджи, поначалу только и плакала у кровати столпа. Взахлеб ревела — даже Танджиро становилось от этого не по себе — и говорила, как она счастлива, что он остался жив. Камадо лишь потом узнал у Кочо, что Ренгоку — бывший наставник Мицури, и поэтому он для нее, как старший брат, осветивший ее жизненный путь. Она несколько раз в неделю, как позволяло свободное время, забегала в поместье бабочки и оставляла на прикроватной тумбе столпа пламени свежие цветы. Их тонкий аромат смешивался с запахом медицинского оборудования и лекарств, однако даже в таких условиях создавал уют. Звуковой столп Тенген Узуй, как потом понял Танджиро — лучший друг Ренгоку, заходил довольно часто и подолгу сидел у кровати, словно в ожидании чуда. Однако создаваемые им самим надежды всегда рушились в тот же вечер: бледное лицо оставалось все таким же неживым, ресницы не дрожали в ответ на назойливые солнечные лучи, а пальцы никак не реагировали на чужие прикосновения. Слуха Камадо достигали только обрывки чужих фраз: Тенген говорил что-то о блестящем поражении и досадливо ворчал, однако был несказанно рад, что лучший друг не отправился на тот свет. Время текло неумолимо. Собственные раны уже давно зажили и не напоминали о себе, поэтому совсем скоро начались изнурительные тренировки вместе с Иноске и Зеницу. Наверно, только благодаря физической нагрузке мальчик продолжал сохранять рассудок холодным, доверившись профессионализму Шинобу и внутренней силе самого Ренгоку. День выдался слишком жарким для троицы, вот уже который час бегающей вокруг поместья. Танджиро настоял на том, чтобы они совсем не делали остановок, на что Иноске с энтузиазмом согласился, а Зеницу, не успев даже пискнуть, упустил тот момент, когда уже бежал следом. Солнце стояло высоко и светило так ярко, что единственным спасением становились тени могучих деревьев, росших вдоль тропы. Одежда стала прилипать к телу уже в первые пятнадцать минут пробежки. Через еще сорок минут мечник дыхания грома умолял сделать перерыв, сетуя на нагревшуюся макушку, от которой его вот-вот схватит солнечный удар. Танджиро был непреклонен. Пока он задействовал в теле каждую свою мышцу, все беспокойства испарялись из головы, делали ее пустой и легкой. Из-за усталости и стекающего по лицу пота Агацума перестал четко видеть, и тогда следующий камень, подвернувшийся его ступне, стал фатальным поражением. Пропахав носом землю, мечник окончательно заявил, что больше никуда не побежит. Убегающий вперед Иноске только рассмеялся, ведь у него остался последний противник, и его голос унесся дальше. Зеницу еще с минуту слышал друзей, пока все совсем не стихло. Он отполз в сторону и распластался под широкой кроной высокого дерева, ощущая, как легкий ветерок приятно обдувает его раскрасневшиеся от нагрузки щеки. Время перестало существовать, размылось и парень не заметил, как прошел еще час, прежде чем громкие голоса друзей не вырвали его из полудремы. Грубый, разгневанный голос Иноске ударил по чувствительному слуху так, словно Агацуму огрели по голове чем-то тяжелым. — Я не проиграл тебе! Не думай, что сильнее меня, Камабоко, я могу все то же, что и ты, а значит мы побежим дальше! — инициатор марафона даже не обратил внимания на то, как указательный палец Хашибиры бесстыдно уткнулся ему в грудь. — Давай же! Давай, побежали! Я могу хоть до вечера круги наворачивать! Ты думаешь, для меня это проблема?! — Но я же вижу, что ты устал, — мягко улыбнувшись, Танджиро попытался успокоить рвущегося вперед друга. — Иноске, давай передохнем. Мы уже три часа бегаем. — Слизняк, даже не думай, что я соглашусь на ничью! Бежим дальше, пока солнце не сядет за горизонт! — он уже почти сдвинул своего противника с места, как вдруг громкие ругательства перебил измученный стон Зеницу. — А я думал ты сдох!!! — Твои крики даже мертвого поднимут, — недовольно поморщившись, Агацума приподнялся, держась за пульсирующую от боли голову. — Имей совесть, тупой кабан, Танджиро тоже нужно отдыхать, — беспокойство за друга прозвучало для Иноске как вызов. Подобравшись ближе, он накинулся на сидящего в траве мечника с твердым намерением выдрать ему его желтые волосенки. Зеницу противно заверещал и едва не упал в обморок, когда увидел в кулаках нападавшего победоносно сжатые вырванные клочки — на сегодня это стало последней каплей. — Танджиро! Танджиро, прошу, успокой его! — Агацума хныкал и так крепко цеплялся за ногу друга, что для разъяренного Иноске он превращался в красную тряпку. Возня продолжилась. Тем временем в груди Камадо по-особенному потеплело и губы его дрогнули в слабой улыбке. Даже несмотря на происходящий вокруг ужас, что-то по-прежнему оставалось неизменным: Иноске вымещал свою неуемную энергию на Зеницу, а тот в свою очередь плакал и жаловался Танджиро совсем как старшему брату. Прыснув от смеха, мечник впервые искренне просиял, чем заставил кричавших друзей резко умолкнуть. Зеницу даже раскрыл рот от удивления. — Что такое? — все еще улыбаясь, спросил Камадо, глядя на недоуменные лица. Иноске лишь хмыкнул, вскинув подбородок, а Агацума тактично промолчал, качая головой. — Ничего, — он улыбнулся в ответ. — Просто ты смеешься. От Танджиро не ушел этот едва уловимый запах грусти. Он стойко не показывал друзьям своего состояния, совсем позабыв, что Зеницу не обмануть этими жалкими попытками что-то скрыть. Агацума прекрасно знал, что его друг не спал ночами, ел через силу и каждый раз возвращался из дальнего крыла поместья разбитым и печальным. — Давайте вернемся уже, — Камадо увел взгляд и тем самым соскочил с неприятной для него темы. Друзьям ничего не оставалось, кроме как согласиться: спорить с твердолобым Танджиро бессмысленно, особенно если дело касалось пламенного столпа. Натянув на тело сухую рубашку, Камадо вдруг ощутил, как беспощадно ноют все мышцы в ответ на каждое телодвижение. Усталость навалилась следом, отсекая желание шевелиться и прибивая к земле: никогда еще нагретый солнцем дощатый пол не выглядел таким соблазнительным. Зеницу, прислонившись к деревянной балке, сидел рядом и жадно хлебал холодную свежую воду — он готов был валяться в ногах у девочек, которые заботливо принесли ее и убежали по своим делам. Иноске уже давно дремал под деревом, во сне отмахиваясь от назойливой жужжащей мухи. — Я надеюсь, что мы закончили, — еле дыша, блондин утер губы рукавом и мысленно взмолился: хоть бы его друг не придумал еще что-нибудь беспощадное. — Я, кажется, больше не смогу пошевелиться сегодня. Все тело ноет, а еще нужно доползти до комнаты. — Отдохнем сегодня. Мы и так много тренируемся в последние дни. Скоро нас начнут посылать на задания и тогда про отдых можно будет забыть, — мечник поправил взмокшие волосы и улыбнулся другу. — Зеницу, я хочу посмотреть, как там Незуко, ты пойдешь со мной? — Та-а-анджиро, я не могу пошевелиться, ты понимаешь? — на тон выше протянул Агацума, почти хватаясь за собственные волосы от безысходности. — Может быть, мы сходим вечером? Я очень хочу навестить Незуко, но я правда даже руку поднять не могу! — Танджиро со скептицизмом проследил за тем, как друг демонстративно пытается поднять дрожащую конечность и как та падает обратно ему на колени. — Видишь?! — Сегодня вечером я хотел навестить Ренгоку. — Танджиро, ты ведь был там вчера, а до этого позавчера. Неужели ты думаешь, что если будешь приходить туда каждый день, то он быстрее придет в себя? Тебе не кажется, что ты приходишь к нему слишком часто? — Агацума кожей почувствовал на себе укоризненный взгляд друга, мгновенно заверещав. — Не делай такое лицо, Танджиро! — Что? Что ты такое говоришь? — брови от удивления взметнулись вверх, на что взвинченный Зеницу вздрогнул от неожиданно охватившего его страха. — Ты разве не хочешь, чтобы он поскорее поправился? — Хочу, но, Танджиро… — О-он наша надежда, Зеницу! — Камадо от негодования аж навис над собеседником, словно таким образом мог донести до него все свое возмущение. — Когда Ренгоку очнется, наши силы и преимущество возрастут, неужели ты этого не понимаешь? Важно, чтобы каждый столп и мечник могли держать меч и сражаться! Ответом послужил слегка поднявшийся теплый ветер. Он отозвался шелестом листвы и воющим сквозняком в коридорах поместья, а потом так же быстро пропал. — Все это верно, только мне кажется, ты туда ходишь совсем не поэтому, — сведя брови к переносице, отчеканил Зеницу, стоило пыхтящему от злости другу свернуть за угол. Вот бы Иноске сейчас не спал. Может кулаками вправил бы ему мозги на место да успокоил, что пламенный столп никуда не денется, а весь мир не схлопнется, если Танджиро на один вечер выбросит из головы всю ту чушь, что душила его по ночам. Сокрушенно выдохнув, блондин покачал головой. — Ты такой глупый, Танджиро. Направляясь к комнате сестры, мечник все никак не мог перестать слышать голос Агацумы у себя в голове: «Неужели ты думаешь, что если будешь приходить туда каждый день, то он быстрее придет в себя? Тебе не кажется, что ты приходишь к нему слишком часто?». В груди разрасталось такое противное чувство, что от него едва ли не лопались ребра, а каждый вдох становился шумным и нервным. Но он злился совсем не на друга. «Я что, и правда надеюсь, будто от моих визитов что-то поменяется? Какой же дурак! — он сжал кулаки, сокрушаясь от осознания. — Зеницу прав, но только что мне от этого?! — Танджиро вдруг остановился, почти физически чувствуя, как сгорает от стыда. За досадным осознанием в голове осела такая же отчаянная мысль. — Я просто хочу его увидеть». На улице заметно посвежело, как только солнце лениво укатило за горизонт, оставив после себя ярко-малиновые разводы. Воздух, все еще липкий и тяжелый от дневной жары, стал заметно прохладнее. Поднявшийся легкий ветер нагонял на еще недавно чистое небо кучные облака. Возможно, что за ночь он принесет с собой и дождевые тучи. Под тихий шелест листьев Танджиро вынырнул из комнаты сестры, как только та уснула. За ужином с друзьями задерживаться не стал: съел свою порцию быстрее недоумевавшего Иноске и, наградив присутствующих своей дежурной улыбкой, тут же ушел. Зеницу уже готов был биться головой об стены только бы странное поведение друга наконец прекратилось — оно его ужасно раздражало. Не встретив по дороге ни Шинобу, ни остальных столпов, навещавших Ренгоку, Камадо вошел в уже почти ставшую родной комнату и тихо прикрыл за собой дверь. Внутри ничего не поменялось с тех пор, как он заходил в последний раз почти десять часов назад. Кольнула неприятная мысль, что за такое жалкое количество времени все, что могло поменяться, — это погода за окном. Пламенный столп лежал так же, как его уложили здесь в первый день, а из вены на внутренней стороне локтя торчала игла капельницы: жидкости во флаконе осталось совсем немного, а значит утром придет Кочо, чтобы сменить его. В уже обыденной картине взгляд цеплялся разве что за свежие лилии на прикроватной тумбе, которых вчера вечером еще не было. «Госпожа Канроджи заходила? И когда только успела?» — губы тронула слабая улыбка и мечник на секунду представил, как столп любви сидела рядом с кроватью и весело щебетала о своих буднях, словно Ренгоку внимательно слушал и мог посмеяться вместе с ней. Но потом беззаботность, с которой возникали образы, вдруг испарилась, стоило звенящей тишине напомнить о себе. Даже собственный вздох показался слишком громким. Оглянувшись по сторонам в поисках стула, мечник досадливо скривился, когда обнаружил его в дальнем углу комнаты. При друзьях он не хотел показывать этого, однако на самом деле его тело сковывала ноющая, почти горящая боль. Каждое движение давалось с трудом, а на то, чтобы держать спину ровно, уходили все оставшиеся силы. Впервые он готов был согласиться с Зеницу: такими темпами можно самого себя свести в могилу раньше, чем это сделает демон. — Я надеюсь, вы не будете возражать, — предупредил Камадо и сел прямо на пол, боком прижавшись к холодной раме кровати. На секунду кольнула мысль, что он нарушает чужие личные границы, но усталость приковала к месту и сил беспокоиться об этом не было. Сложив руки на краю, он устало вздохнул. — Знаете, последнее время мы с Зеницу и Иноске столько тренируемся, что совсем не остается сил на что-то другое. Однако, я рад: они делают успехи, и я сам чувствую, как становлюсь сильнее, — спокойный голос опустился почти до полушепота. — Они хоть и не говорят, но я знаю, что тоже очень беспокоятся за вас. И Незуко… И ваши друзья. Я, конечно, тоже за вас беспокоюсь, поэтому поскорее приходите в себя, — мечник сам не заметил, как наощупь отыскал слегка холодную кисть столпа, и в поддерживающем жесте сжал ее. Обычно он не позволял себе такого, — лишь раз держал мужчину за руку — поэтому усталые глаза тут же наполнились печалью, а улыбка сползла с лица, стоило стыдливо вспомнить: сколько же раз приходилось сдерживать себя от необдуманных действий. Казалось, что страх за жизнь Ренгоку постоянно толкал прикоснуться к нему: взять за руку, переплести пальцы, прижать чужие холодные костяшки к собственной щеке. Только бы продолжать чувствовать его. Камадо считал, что это придает сил, но до конца не понимал, кому из них двоих больше. От подобных размышлений на сердце всегда что-то сначала стремительно теплело, а потом — и того быстрее — разбивалось, потому что он не понимал, как мог чувствовать столько всего по отношению к одному человеку. — Извините, — едва шевеля губами, прошептал мальчик и высвободил чужую ладонь из своей хватки. Он сконфуженно отвел взгляд, и скопившаяся за день усталость перетянула фокус внимания на себя: от глубокого вздоха, заменившего непрошенный зевок, голова постепенно опустела, а веки потяжелели. Стало сложно даже просто моргать. — Я побуду с вами еще немного и пойду к себе. Танджиро опустил голову в сложенные руки и прикрыл глаза. Спустя всего минуту звенящие усталостью мышцы расслабились, а дыхание замедлилось, стало ровным. Он, наконец, уснул. Сон, хоть и местами беспокойный, впервые был таким ярким и согревающим, прямо как дрожащее пламя костра в холодной ночи.