Дорога домой

      — Фьють, — Мюриэль налепила на лоб Кроули морскую звезду, и та заерзала ярко-красными ножками. Кроули наконец вздрогнул, открыл глаза. Мюриэль сидела перед ним на корточках, перекрывая солнце. — А я думала: ты отдерешь меня сзади, кончишь мне на крылья, и я заставлю тебя долго-долго чистить себе перышки.       Кроули аж глаза выпучил.       — Я тебе в рот не кончил, а ты… на крылья… Я ж потом огребу — не?       Волосы Кроули нагрелись, и Мюриэль пропустила их сквозь пальцы. В трех тазиках рядом скреблись и просились на волю звездочки. Она подмигнула.       — Пошли вывалим всех в море.       Кроули лениво застонал.       — Я старый-старый затраханный змей. А ты — террористка. И мертвого поднимешь, ангел. Бе-с-совес-с-с-стная. Нет бы повалялась, помурлыкала, рассказала, какой я вос-с-с-с-схитительный, ос-с-с-с-собенный, так нет же — работать зас-с-ставляет. Рабс-с-с-с-ство, а не резонанс-с-с. — С показным ворчанием и кряхтением он поднялся, наклонился к лицу Мюриэль, делая вид, что собирается поцеловать, но щелкнул зубами у кончика ее носа. — Бес-с-стыжая. Всех растормошила. Да, морс-с-с-с-ские с-с-с-создания, и вам эта тиранша ангельс-с-с-ская покоя с-с-с-смертного не дает?       — Восхитительная, неподражаемая, умная, сильная птичка. — Мюриэль расплылась в улыбке, подалась вперед, обхватив лицо Кроули ладонями. Встала на цыпочки. Вот уж нет. Она дразниться не будет. Зацеловала губы Кроули быстрыми крошками-поцелуями. Продолжила уже со смешинкой в голосе: — Пропела моя птичка два раза и притомилась. С-с-с-с-с-с-старая птичка.       — Ну погоди, ненасытный ангел, я тебе еще покажу!..       Кроули было легко и весело — хоть танцуй. Останавливало только то, что кое-где еще могли попасться стекляшки, сам Кроули танцевал, как дохлая жаба под электродами, а ангелы, так уж сложилось исторически, не танцевали вовсе. Но он все равно раскрутил Мюриэль под рукой и прижал к себе.       — Слушай, а пойдем на какое-нибудь господи-прости танго? Мне хочется танцевать. С тобой. — И покраснел, как мальчишка, рванул к тазику, где дрыгались разноцветные лапки. — Ну-с, что ты с этим добром делать намерена?       — Пойдем конечно, кто останавливает-то? — Мюриэль встала позади Кроули, задумчиво взглянула на море. То ластилось о галечный берег, шипело сыто и довольно. Как все это... Кроули отражает?..       Мюриэль скинула с ног сапожки, взяла один из тазов. Похрустывая галькой, плюхнулась на теплое мелководье. Поставила таз на колени. По одной выуживала звездочек и бережно опускала на дно. Те лениво разбредались в разные стороны. «Вы же... Не умрете больше?.. Я буду отвечать тут за солнце. И за тепло. Чтобы вам было хорошо!»       А Кроули не заморачивался. Просто взял и перевернул таз вверх дном. В воду рухнул разноцветный звездопад. Но создатель лучше знает, выживут ли его творения от такого обращения. Чего брюзжать? Конечно выживут.       Мюриэль взглянула на Кроули снизу вверх. Солнце подсвечивало его волосы, превращая их в розовое золото. Сощуришься — так и нимб может привидеться.       Цветная рябь расползалась и расплывалась, распространялась жизнью по мертвому морю. Хотя… такому ли мертвому? Видела же когда-то Мюриэль тут селедку?..       Кроули следил за ее ласковыми руками зачарованно, молча. Синяя звездочка, красная, оранжевато-коричневая. Это было совсем не то, что он чувствовал, страдая по Азирафаэлю. Те чувства были пронзительными, больными, холодными в своей безнадежности. А здесь?.. тоже пронзительно. Пронзительно-тепло, пронзительно-спокойно.       Кроули присел рядом с Мюриэль, поймал ее ладонь. Звездочка цеплялась за пальцы. «Не было бы тебе жизни без этого ангела. Ничего бы не было. Она и в душе, и в башке порядки навела». Кроули обнял ее со спины, положил подбородок на плечо, наблюдая.       «Спасибо, ангел».       Морские звезды — это совсем не то, что звезды небесные. Это — всего лишь их аллегория.       В море таится множество аллегорий.       Но как жаль, что Кроули больше не может создавать звезды.       Что-либо создавать.       У него под ладонью стучало человеческое сердце ангела. Даже в эту призрачную фантазию Мюриэль его зачем-то перенесла. Или это Кроули хотел, чтобы оно было?       — Спасибо, ангел, — повторил Кроули на этот раз вслух. Мюриэль чуть шевельнула плечом. Кроули прижимался щекой к прохладе ее аккуратного ушка. Потом под рукой, где продолжало мерно стучать сердце, зародилось тепло. Быстро перешло в жжение — почти болезненное, призрачно знакомое… Кроули вытянул руку вперед, уставился на свою ладонь — и на Мюриэль. На ладонь — и на Мюриэль опять.       Эта раскаленная голубоватая крупинка, капелька...       Кроули ощутил… неверие? Панику?       — Ан…ангел? — пролепетал испуганно.       — Ой, какая сладенькая, — Мюриэль опустила ладонь Кроули под воду, и новая звездочка зашевелила ножками. Крошка совсем. Бледно-голубая с желтыми пятнышками.       Так вот, как творцы создают? Просто срывают свечение с собственных ладоней — и готово?.. Красота!       — Ты такой потрясающий, — Мюриэль восхищенно погладила Кроули по руке. Звездочка бойко ползла из центра ладони на периферию.       — Потрясающий, блядь?       Чем она восхищается? Чему она радуется?! Тому, что Кроули подвывать хочется?       У него тряслись руки. Он потянул крылья, вышвыривая и Мюриэль, и себя из чертова резонанса.       Резонанс недоебаный… выебаный на хер!!              Игра в «море волнуется раз». Фигура «ангел оседлал демона» наконец отмерла. Кроули ощутил, как Мюриэль двинулась, снимаясь с него. Ощутил горячую густую сперму… запачкали ковер. Но он смотрел только на свою левую ладонь, на точечку ожога.       — Пиздец, — заключил угрюмо.       Ему срочно требовалось нажраться.       — Что «пиздец»?       И что за грубость?! Мюриэль бросила взгляд через плечо. Порвал сцепки. И, конечно, не себе. Рвутся всегда на более слабом ангеле. Столько перьев ободрал этим резким выходом! Столько белых опахал себе оставил, р-р-р-р-р! И не зарастет ведь — только перья со следующей линькой менять, до которой еще жить и жить. От обиды хотелось расплакаться, но он же... Неспециально.       Эх. Ладно, как будто Мюриэль вообще собиралась перед кем-то красоваться.       Нет, надо убрать крылья с глаз долой, потом их приласкает, наедине с собой. А то ведь обидятся, оскорбятся. Они к темным с радостью, трепетом — а с ними так!.. «Вы ни в чем не виноваты, маленькие, ни за что огребли». Эх. Нет ничего хуже ангела, который живет в разладе с самим собой.       Мюриэль выдохнула, аккуратно села на ковер рядышком. Эмоции Кроули еще слабым эхом звучали в голове: грусть, тревога, отчаянье, злость. Она робко спросила:       — Скажешь мне?       Сначала Кроули заметил крохотные капельки-слезинки в уголках глаз Мюриэль, потом — выдранные с мясом белые пушинки на своих крыльях. Эмоции сменили вектор. Черт-черт-черт…Он протянул руку к подрагивающему элерону, погладил.       — Прости меня, ангел, — покаянно опустил голову. — Я не хотел причинять тебе боль. Я просто… замечтался в этом твоем резонансе. Дальше некуда. Идиот. Хреново. — Наверное, безногие люди так ходят во сне. А творцы… (бывшие творцы!) создают.       «Секс твой, резонанс — мой, да?» — тоскливо смолчала Мюриэль. Размазала сперму по ковру. На воздухе она застывала в кусочки прозрачного желе. Мюриэль взмахнула рукой — почистила влажные пятна. Слишком симпатичный ковер, чтобы пачкать его телесными жидкостями.       У Кроули внутри болело, и тянуло, и ныло…       — Просто забей, — сказал он так тихо, что и сам себя почти не услышал.       Но услышала Мюриэль. И ответила только:       — Ладно.       Она ж, в конце концов, не змея, чтобы влезать в каждую щель и вычищать в Кроули все углы. Тем более, у самой болело, тем более, у самой тянуло. Да и душила банальная обида, которая от покаянного «прости» никуда не делась.       Не до возвышенных метаний ей. Не сейчас.       — Давай-ка нажремся в сопли, душа моя. И больше не будем к этому возвращаться. — Кроули чуть отодвинулся, шурша мягким ворсом ковра. Смотрел куда угодно, только не на Мюриэль.       — Ладно, — отрешенно повторила она и убрала крылья, ткнулась Кроули лбом в плечо. — Нажремся. Оплачем каждый свое.       

***

      Кроули пил три дня — взяла свое застарелая привычка заливать алкоголем все, что в душе плохо лежит.       На сей раз там копошилась звездочка. Гребаная, морская. Голубенькая с желтыми пятнышками, будь она неладна.       Мюриэль в нутро не влезала: не приставала с расспросами, не подсаживалась с этим ее безграничным ангельским пониманием, даже не поинтересовалась, куда Кроули собрался, когда он, заправившись парой бутылок рома, потащился из бывшего магазина вон. И, когда вернулся, не поинтересовалась... ничем.       А потом Кроули обнаружил, что она ушла спать наверх. Вот так, значит? Так вот?! С чего бы?!       Да ясно, с чего…       Еще три дня Кроули думал — лежал, скрутившись под одеялом змеей, погрузившись в анабиоз. Только мысли скакали-скакали-скакали.       Ангел — звездочка, звездочка — ангел.       Иногда он засыпал. Во сне звезды танцевали с ангелами. И ангелы — со звездами. А море вылизывало галечный пляж.       Алкоголь в глотку Кроули больше не лез. Зато лезли мысли, дурацкие, в голову. Он обсасывал их, как голодный кости. Несколько раз пытался заговорить с Мюриэль, но спотыкался обо что-то. Даже сначала не понимал, обо что именно.       Имя.       Теперь Мюриэль называла его по имени.              Кроули шлялся черт знает где, притащился пьяный, а потом валялся несколько дней одеяльным рулетиком.       Мюриэль пробовала пить одна — быстро надоело. Скучно, грустно, уныло. Да и лезут всякие мысли... Не те. Пробовала поработать: завела профиль в инстаграме, чтобы популяризировать собственные идеи, но быстро сдулась.       Вот и оставалось, что лежать и думать. О том о сем... Больше всего думала о Тадиэль. Вспоминала, как та приносила окаменелости с Земли, и они вместе били по ним маленьким молоточком. Что только не пряталось внутри! Кораллы, амониты, ортоцерасы, белемниты. Тогда для Мюриэль все было одно — ракушки, забавные загогулины, оставшиеся в камне.       Где сейчас та умершая морская коллекция?..       Любопытно, а в этом резонансе есть хоть что-то... Что принадлежит Мюриэль? Или это все — от Кроули?..       

***

      Дом погрузился в темноту и тишину. Кроули шел как лунатик: бесшумно, медленно, не зажигая света. По теплому дереву ступенек, по фонарным бликам, расплескавшимся на полу в коридоре... Дверь, открываясь, не скрипнула, и даже ковер не шепнул. Гнездо, (точно гнездо!) подчинялось его желаниям. Если Кроули не хочет нарушать спокойствие, ни единый звук его не нарушит.       Уродливая лампа стояла на тумбочке Мюриэль — холодная, будто мертвая. Когда это ангел успела перетащить ее наверх? Настолько основательно обиделась, что решила окончательно переехать?       Мюриэль спала, подтянув колени к животу, сунув обе ладони под подушку. Сверху — щека, прядки волос, закрывающие лицо. Несколько секунд Кроули прислушивался к ее дыханию, потом присел на край прикроватной тумбочки, легонько потрепал по плечу.       — Ангел?       «Снизошел все-таки?» — Мюриэль приоткрыла глаза.       — Много лет уже как ангел, — приподняла бровь. — Как дела?       Кроули зябко поежился.       — Холодно. — И, видя мрачное лицо Ангела, на котором почти читалось «чего разбудил, демон поганый?», сказал хриплым шепотом. — Я х-хочу попр-обовать. С-снова. — Не знал, куда деть руки, сцепил их вокруг колена. — Даже если… понарошку — пусть. Даже если только там, я с-с-смогу с-с-создать…с-с-оздавать… — Между Мюриэль и краем кровати было немного места. Кроули перебрался туда, закончил говорить, будто поверял тайну: — Страшно. Чш-ш-што получится. И ч-ш-ш-што не получится тоже стра-ш-ш-шно.       А вот сейчас Мюриэль погонит его взашей.       — Так вся проблема в создании... — Мюриэль прислонилась к груди Кроули, пусть греется, от нее не убудет.       — Я не могу, понимаешь? Это то, что у меня отняли. Творить — ради этого мы создавались. И это из нас вырвали. Ад, все вот это вот… это не наказание, нет. Творец-калека — вот, кто я. — Кроули невесомо чиркнул губами по ее виску. — Ты же не всерьез? Вернеш-ш-шся вниз, ангел?       — Что? Подушка — недостойная замена меня? —       Кроули попытался отстраниться, пробормотал-прошипел неразборчивое:       — Глупос-с-с-с-сть, прос-с-с-с-с-с-сти.       Мюриэль погладила его запястье.       — Нет, не убегай. Не глупость. Совсем нет. Резонанс — он же существует для того, чтобы радовать. Верь — и все получится. Это же ты сам говорил. Так что, — она немного смущенно прочистила горло. — Г-хм, вперед... Ты знаешь, что делать.       Мюриэль боялась, что все откатится в начало: море будет злым, холодным, небо затянет серостью, берег окажется усыпанным склизкими трупами медуз или даже мертвыми звездами...       Но все осталось как прежде.       Она с облегчением приложила руку к сердцу и села, подогнув ноги. Чайка кричала над головой, рачки ползли мимо по своим делам, теплая гладкая галька грела зад и ладони. Мюриэль начала неторопливо складывать башенку. Посмотрела на Кроули. Он стоял поодаль, какой-то растерянный и смущенный. Переминался с ноги на ногу, комкал воздух длинными пальцами.       — Наверху я никогда на выступления творцов не попадала, это ушло... наверное, в прошлое. В том виде, в котором было при вас. Когда был масштаб, когда творили по-крупному, — начала Мюриэль задумчиво. Камешки разъехались, башенка развалилась. Но это ничего — всегда можно создать новую. Кроули пугливо подошел ближе. Приманивался, как птичка.       — Некому уже там творить по-крупному.       Мюриэль ободряюще ему улыбнулась:       — А я вот лично знакома с первородным творцом. Круто, да? Развлеки маленького ангела. Не робей, у тебя все получится. Я тут. И тут все, г-хм... Кроме меня? Тебе подчиняется. Как ты хочешь, так и будет.       Несколько мгновений Кроули еще колебался. Потом сел напротив Мюриэль, скрестил ноги.       В прошлый раз получилось спонтанно, само собой. О чем он тогда думал? О Мюриэль. Что тогда чувствовал?       — Тут так много от тебя, маленький ангел. Солнце от тебя, тепло от тебя, жизнь и... порядок и...       Кроули говорил, и говорил — и даже не так важно было, что именно, правильными ли словами. Главное — то ощущение. Такое, ни на что другое не похожее — свободное, окрыленное, восторженное.       Он медленно сводил ладони — они взаимно отталкивались, будто стали двумя идентичными магнитными полюсами. Приходилось преодолевать это сопротивление. А оно нарастало, уплотнялось и уплотнялось, преобразовывалось в бурлящий пружинящий жар.       Напряжение гудело у Кроули в костях и мышцах — такую монотонную песню поют высоковольтные провода. Но Кроули был не проводом — скорее, атомной станцией. Он терпеливо выжидал должной консистенции и, когда в воздухе отчетливо запахло озоном, а на кончиках пальцев затанцевал коронный разряд, придержал время ровно настолько, чтобы ухватить сгусток чистой энергии.       Для того, чтобы энергия стала материей, людям потребовалось задействовать сотни умов и построить адронный коллайдер. Кроули же просто... сосредоточился. И не было никаких спецэффектов, молний, громов...       Никто так и не озаботился тем, чтобы придумать достойный антоним для слова «аннигиляция». А здесь и сейчас он бы очень пригодился.       «Ничто» шагнуло на ступень ближе к тому, чтобы обратиться «чем-то».       Сгусток энергии растянулся, свился раскаленной веревочкой. Кроули не открывал глаз, но даже сквозь красноватую темноту опущенных век мог видеть ее мерцание.       Возвращаясь в «здесь и сейчас», он вдохнул немного солёного ветра. Тихо сказал:       — Ты же еще не играла в «кошачью колыбельку», ангел?       Мюриэль ждала несколько иного: фейерверка или метеоритного дождя — по чему еще может тосковать звездник? Да на месте Кроули Мюриэль бы кита заново забабахала!.. Чтобы плавал, пел и пускал фонтанчики. Или дельфина с рогом. Или, на худой конец, какую-нибудь безумную конструкцию из гальки!.. но ниточка?       — Что за «кошачья колыбелька»?       — Я покажу. Мне понадобятся твои руки.       Подавшись вперед, Мюриэль послушно вытянула раскрытые ладони. Как и с готовкой, Кроули снова вовлекал её в процесс. А говорил: одиночка.       — Творить можно разными способами. Существует три основных пути: по образу и подобию, из готового заданного материала… и с нуля. С нуля сложно. Без помощи никак. Ангелом мне было не с кем. Играть. Делать... структуру. — Кроули был сосредоточен на процессе, потому не ручался за свой тон. — Захватывай Нить, как я скажу. Она горячая, но тебя не обожжет. Только меня. Сильно. Но так должно быть. Не бойся.       Для Кроули это было интимнее, чем секс, сакральнее всего, что они делали прежде.       Создание в четыре руки, кропотливая работа над одной-единственной частицей ранее не существовавшего вещества — это была формула, после знака равенства в которой следовало вписать слово «счастье».       Веревочка все переплеталась и переплеталась сама в себе. Море шептало, на пальцах Кроули оставались ожоги.       Но разве ожоги — высокая цена за право касаться первоматерии?       Кроули плел быстро и сосредоточенно, как безумный паук из видеоигр. То, что он создавал, уже давно вышло за пределы трехмерности. Как? Мюриэль не знала. Она только поддерживала плетение.       А потом он вдруг остановился.       — Пора, — сказал чуть дрогнувшим голосом.       Заготовка воспарила над ладонями Кроули, поплыла выше, в небо, завертелась вокруг своей оси, умножаясь сама на себя, удваиваясь, утраиваясь, сцепляясь в безупречном самоподобии. Всё вокруг — есть фракталы: деревья и облака, ткани человеческих тел и реки с их берегами, галактики и молекулярные структуры... В начале двадцатого века Кроули довелось познакомиться с одним шведским математиком. Помнится, ему удавались неплохие снежинки из треугольников. Но этот фрактал рождался не на плоскости, он расцветал во всех возможных и невозможных направлениях. Невероятная, завораживающая, безупречная, головокружительная красота!       Кроули вело, как в тот раз, когда он запивал экстази ромом. Деление частиц завершилось, вращение — ускорилось. Облако вещества стало уплотняться, обретать очертания неровного пока шарика…       — Смотри. Смотри, Ангел!       Самый ответственный момент, самый пугающий. Кроули глубоко вдохнул, сложил пальцы для щелчка, свободной рукой схватил ладошку Мюриэль.       Насобачиться и сплести структуру сможет любой дурак. Чтобы запустить рекурсию, тоже много ума не надо. Но маленький неровный шарик нуждался в надежном ядре, в константе существования, в последнем толчке из разрозненности — в прочную целостность. От волнения пальцы стали влажными. Кроули ими щелкнул, и этот звук показался ему чудовищно оглушительным.       Если получится, у них появится звездочка: уникальная, неповторимая, созданная с нуля, крохотная голубая звезда размером с теннисный мячик. Если же нет… фрактал распадется и канет.       Мюриэль смотрела на Кроули: как сияют его карие глаза, как подрагивают покрасневшие руки с белыми пузырями ожогов. Разве ему... не больно?       Нет, какая боль. Он едва на месте не скакал. Она буквально слышала его радость. Чистую, хрустально-звенящую. Кроули улыбался как безумец. Нет. Даже не улыбался — скалился.       А потом щелкнул пальцами. И... ничего не произошло? Мерцающий вихрь просто взмыл ввысь.       И пропал.       Но вместо того, чтобы расстроиться, ведь это очень обидно, когда ничего не получается, Кроули возбужденно закрякал. А, Господи, это он так... смеется?!       Запрокинув голову, он принялся вертеть ею туда-сюда, высматривая что-то над морем.       Не находил.       Мюриэль скромно указала на точку прямо над их головами. Там смутно виднелось что-то маленькое, мигающее, переливающееся от бледно-голубого до насыщенно-желтого. Мюриэль повела рукой. Небо стремительно потемнело, солнце шлепнулось камушком в шипящее море и утонуло.       — На черном видно гораздо лучше.       Кроули смеялся, смеялся, как ребенок. От искристого счастья, от внутренней легкости, от освобождения. Крохотное пятнышко высоко-высоко в небе, остаточный теплый след — и больше ничего, ничего не нужно!       «Отсоси, отсоси, слышешь, Всевышняя?!»       — Ангел… Ангел-ангел-ангел. — Кроули повалил Мюриэль на теплую гальку, от переизбытка чувств хаотично целуя куда придется. — Смотри, смотри-смотри-смотри! она там, там-там-там. Наша-наша-наша!       К пальцам, которые Кроули переплел с пальцами Мюриэль, начала возвращаться чувствительность. Волдырь между средним и указательным мерзко лопнул. Наверное, ей это было противно, но руку она не отнимала.       Мюриэль смотрела на Кроули, и в душе разливалось спокойствие. Если даже столь капризный, долго живущий ангел способен на такое чистое, концентрированное счастье, то что можно сделать с остальными-то?.. Кроули же избалован людскими развлечениями, ему явно угодить сложнее, чем тем, кто все время провел в Аду. Ох.       Мюриэль хотела пустить по сцепленным пальцам целительную щекотку, чтобы залечить жуткие волдыри, но передумала. Пусть Кроули смотрит на них в реальном мире. Смотрит и понимает, что тот ангел, которого он в себе похоронил, поныне жив и здравствует. И совсем не нужно плясать на его могилке и оплакивать утерянное. Все при нем. Возможно, спрятанное, замаскированное, но при нем. И совсем там... Не пусто. Просто снаружи приняты не те законы.       — Ты чудо, ангел. Ты… ты… удивительная. Если бы я мог… Я бы сказал твоей этой Тадиэль… Ты правда особенный ангел. — Эйфория Кроули медленно рассасывалась, сменяясь расслабленным, легким блаженством. — Разочаровал я тебя, да? Ты ждала феерии, знаю.       Мюриэль погладила Кроули по волосам.       Сказал-то как. Чудо. Чудо чуднОе. Нет же, обыкновенная. Ниже среднего, на ангельском рынке — и вовсе «неликвид»: слабая, без высокого чина, без предназначения... Впрочем, а почему бы не выбрать его прямо сейчас?       «Я создана из любви и для любви», — подумала Мюриэль.       Любовь — это старое как мир ангельское предназначение.       Предназначение, о котором на Небесах все давно забыли.