Не найти пустого места

И какой бы теперь ни купила билет Своего уже нет, и своих уже нет Больше некому встретить с табличкой в руке И поют там теперь на другом языке

Так несбыточно, что бесполезно мечтать Все открыты замки, а на главном печать И не жалко совсем, мне не хочется, но Не забыть бы в пути мой расплывчатый сон

Монеточка, "Это было в России"

***

Антон сбил свой режим окончательно. Подступал май, на удивление теплый, и владелица кафе заставила ребят открыть террасу пораньше. Поток посетителей удвоился – горожане не верили своему счастью и грелись в лучах весеннего солнца, пока погода им это добродушно позволяла. Антон проводил на работе практически каждый день, стараясь выделять себе хотя бы один полный выходной на неделе. И если раньше его такое расписание пусть и утомляло, то возвращаться домой он любил ещё меньше. Переступая порог пустой, темной квартиры, Антона придавливало чувством собственной бесполезности. Компьютер включался машинально, текст набирался в привычном ритме. Статьи сдавались вовремя. Статьи не перечитывались и ничего для него не значили.    Теперь же оказаться дома перед своим ноутбуком хотелось до трясучки.    Дорвавшись до квартиры, парень бежал мыться, заваривал себе кофе, закусывая протеиновым батончиком, которые с недавнего временя уверенно вошли в его рацион, и усаживался писать.   Ему наконец-то хотелось это делать. Писал он так много и маниакально, что иногда удавалось поспать лишь пару часов, возвращаясь в кофейню в состоянии полного ахуя. Голова и тело ощущались ватными, Шастун всё чаще думал попросить Егора достать ему казённый кокаин. Но Антон чувствовал себя таким счастливым, стуча пальцами по замызганной клавиатуре, пока весь город погружён в уютную темноту ночи, что это определённо того стоило.    Редактор не дал парню чётких указаний – сумбурный имейл, который Антон ему отправил почти две недели назад, наверняка был неожиданностью; до этого молодой журналист ни разу не проявлял инициативу по поводу материала.  Антон не питал иллюзий, что его потенциальный текст станет каким-то прорывом в области честной журналистики, но эту цель он старался не преследовать.    Ему просто хотелось писать – писать о том, как трудно стать частью борьбы, как трудно выбраться из зоны комфорта удобных сервисов доставки, разглядеть двуличность ярких, зазывающих красок столичного мегаполиса, абстрагироваться от любимых запахов цветущей майской сирени, переносящей в детство. О том, как сложно не упасть с головой в ностальгию и в бьющую под дых жалость к себе. Не свернуться в комочек и забиться в угол, молчаливо надеясь, что кто-то другой, более смелый, сделает за тебя всю работу и вернёт тебе горячо желанную свободу. О том, как сильно хотелось получить всё на блюдечке с голубой каёмочкой.  Хотелось вывалить это всё на читателей как тазик с собственной рвотой, хотелось выговориться и, самое главное, найти себя в этом беспорядочном наборе букв. Он был уверен, что кроме него таких людей сотни, если не тысячи, и возможно он сможет разбудить их этой статьей так же, как будил себя в процессе её создания.    Антон понимал, что текст получится сложным – писался он быстро, легко, но зная свой процесс парень понимал, что ему ни раз придется перечитывать и переписывать накатанное в четыре утра под влиянием недосыпа и кофеина. Времени на это уйдет много, но это и не заботило – главное, что ему писалось. А уж увидят ли текст чьи-то глаза, он разберётся потом.   

***

Передачу Арсения он больше не слушал. Во-первых, не успевал – вдохновение захватило парня с головой, и он очень боялся хоть на секунду от него отвлечься. Вдруг, ускользнёт. А во-вторых, Арсений проводил в кофейне очень много времени. Лиза и Журавль даже поспорили, какую сумму он потратит на кофе к началу лета – и записывали на жёлтый стикер все его расходы. Антону их неискренне отругал, но в тайне и сам поглядывал за растущей суммой; скоро придётся переходить на бумажку побольше.    Иногда мужчина забегал к ним по утрам, чаще всего одним из первых посетителей – Оксане удалось мимолетом выяснить, что Арсений только-только переехал в квартиру в её доме. Когда у Оксаны были утренние смены, они приходили в кафе одновременно – мужчина каждый раз, когда замечал Антона за стойкой, перерождался в выпендрёжника: широко открывал ей дверь, прогибая спину в реверансе, и наблюдал за реакцией Антона из-под озорных бровей.  У Шастуна от таких выкрутасов перехватывало дыхание, но виду он не подавал. Не хватало поощрять такое поведение, а то не ясно, к каким ещё уловкам Арсений мог прибегнуть.    Парень дураком не был – Арсению он нравился. Отличать флирт от дружеской симпатии Антон научился еще на первом курсе, когда полез к своему одногруппнику после физры. Бедный парень лишь утешающе потрепал по голове сидящего с кровоточащей коленкой на лавке Шастуна, а у того в мозгу все переклинило – он вскочил на ноги и чмокнул раскрытые в удивлении губы. Одногруппник не ударил его в нос, не начал отплевываться и даже не оттолкнул Антона от себя. Он сдержанно объяснил, что к мальчикам его сексуально не тянет, к Шастуну он таких чувств не испытывает, но общаться с ним не перестанет и никому об этой ситуации не расскажет. Антон был в таком от себя шоке, что чуть не расплакался. Неистово извинясь, он пообещал себе никогда так не делать. Без спроса накидываться на людей априори отвратительный приём, а целовать парней может привести к выбитым зубам. Так что, первый шаг он решил отныне предоставить другим, чтобы отгородить себя от недопонимания и неловкости. Закономерность перекладывания ответственности на других Антон замечал, но предпочитал игнорировать.    В симпатии Арсения он был почти уверен, оставляя пространство для статистической погрешности. Если по утрам мужчина всегда брал кофе с собой и не задерживался на разговоры, перекидываясь с Антоном стандартными любезностями и парочкой оценивающих взглядов, то по вечерам он засиживался допоздна. Чаще всего Арсений оставлял свои вещи за привычным столиком около окна, где каким-то образом вправил Антону мозги одним разговором, а потом перевешивался через стойку и болтал с ребятами. Обо всём и обо всех. Ему даже притащили барный стул из подсобки.    Лизка втюрилась в него примерно за четыре минуты – Арсений, потягивая латте на кокосовом молоке (Антон уже больше не пытался угадать его заказ, потому что это оказалось нерешаемой задачей), в привычной ему небрежной манере упомянул, что отучился на актёра и несколько лет служил в театре (естественно Антону успело прилететь за использования «работал» в данном контексте). У Гончаровой заблестели глаза – она практически повисла на его шее, отказываясь отпускать, пока Арсений не расскажет ей все подробности.    Мужчина о себе рассказывать любил, причём выходило у него это не самовлюблённо, а очень интересно – как будто он описывал вовсе не свою жизнь, а приключения персонажа из мультика. Антон даже не пытался сделать вид, что не заслушивается – от его голоса всё ещё бежали мурашки, а в животе приятно тянуло. Арсений пообещал Лизе познакомить её с худруком небольшого театра, с которым он учился в институте. Девушка потом ещё несколько дней вздыхала о том, какой он хороший и красивый, и как же замечательно, что ебанутость Антона наконец-то принесла свои плоды!    К Журавлёву Арсений тоже сумел найти подход – притащил Диме малюсенькую колоду карт с изображениями городов Золотого кольца на рубашках. Журавль чуть не описался от восторга.  Один Егор смотрел на него волком, что Антона не особо удивило – Арсений притягивал к себе столько внимания, что популярность Булаткина, по его ощущениям, трещала по швам. Конечно, это было не так, но Егор явно не собирался делить любовь коллег с каким-то проходимцем. Шастун не уставал напоминать ему, что он пожинает то, что сам же и посеял, спалив Антона перед Арсением. Егор морщился и угрюмо слал Антона, и «всех Бодровых вместе взятых», куда подальше.   Антон же пытался держаться от мужчины на расстоянии. Он понимал, что выглядит это довольно странно – как только Арсений обращал своё внимание к парню, тот куксился и втягивал в разговор всех, кто попадался под руку, тихонько сливаясь. Скорее всего мужчину это чуть-чуть обижало. Но от бергамотового парфюма кружило голову, редкие касания оставляли горячий след на коже, а въевшийся в сердце голос творил какие-то совершенно кошмарные вещи с его организмом. Антон догадывался, к чему это ведёт, и пытался отгородиться всеми доступными ему способами.    Удавалось это не всегда. Слишком часто они оставались в закрытом кафе в одиночестве. В первый раз Арсений удивился залетевшему за стойку Марату, который бесстыдно утащил Егора на очередную тусовку. Антон уже не вникал – куда, зачем и с кем, настолько бессмысленными они казались. Булаткин на ходу извинился, благо, до закрытия оставалось всего-ничего. В последствии Арсений уже отбивал Марату пятюни.    Атмосфера таких вечеров Антона затягивала туда, куда он совсем не готов был затягиваться. Арсений сидел на выделенном ему стуле, вытянувшись на стойке, положив подбородок на сложенные руки. Протирая кофемашину, Шастун чувствовал на своём лице внимательный взгляд. Разворачиваясь к раковине с грязными стаканами, парень знал, что за ним продолжают наблюдать. Взгляд скатывался по его спине вниз, прожигал в Антоне дыру – по телу вспышками бегал жар. Арсений затыкался только в редких случаях: когда Антон пылесосил и когда сам Арсений бегал в туалет. Все остальное время он говорил, говорил, говорил, будто отчетливо понимая, какой эффект это производит на несчастного менеджера. Говорил о своей передаче – ведет он её уже пару лет, а радиостанция настолько маленькая, что на них не обращают внимания. В первый вечер Арсений пошутил, что так поздно его слушают только те, кто хочет какое-то бормотание на фоне, чтобы быстрее уснуть, и что в контекст никто не вникает. До инкриминирующего материала никто не дослушивает. Антон посмеялся – он так не думал, но ничего не ответил. Он думает, что Арсению просто очень-очень везёт.    Про «всё только начинается» они тоже однажды говорят. Мужчина, конечно же, взял эту фразу у Бодрова, потому что она его много лет подряд вдохновляла на всякие свершения. Мимолетом Арсений упомянул, что лицо Бодрова его тоже на всякие вещи вдохновляло, но Антон сделал вид, что не услышал. Над прозвищем «фейковый Бодров» мужчина громко хохочет, сложившись пополам – Шастун застывает с тряпкой в одной руке и средством для протирания стекол в другой, полностью уверенный в том, что звуков прекраснее он в своей жизни не слышал.    Антон понимает, что Арсения очень много. Слишком. Он постукивает изящными пальцами по стойке в ритм какой-то джаз композиции и крутится на стуле. Он бродит по его кабинету, без интереса перебирает бумажки и ворчит о неопрятности, присущей молодому поколению.   - Люди, у которых за столом только компьютер и ни пылинки – пизданутые, - бурчит в ответ Антон.  Арсений с улыбкой на лице тыкает себе пальцем в грудь.    Он зачитывает Антону сценарий следующего выпуска - про СБПЧ – и держит парня за штанину, пока Антон, ругающий себя за откладывание покупки новых носков без дырок, стоит на столе без обуви и меняет лампочку. Он подходит к пролистывающему телеграм Антону сзади и заглядывает через плечо, ободряюще похлопывая по спине. На хорошие новости ни Арсений, ни Антон, не натыкаются.    Он рассказывает, спрашивает, делится. Вклинивается во все уголки этого кафе, знает все сплетни и уже сам делает себе кофе после закрытия. Антон, конечно же, научил. На него посмотрели такими глазами, что отказать было невозможно. Теперь хотелось не только укусить Арсения за кадык, но и оставить крошечные поцелуи на каждом веке.    Арсений притаскивает штук сорок чёрно-белых фотографий керамических лошадей, которые на барахолку принёс какой-то явно сбрендивший человек, и где такой же сбрендивший Арсений их нашёл. На вопрос, что с этими фотографиями делать, Арсений предлагает их развесить по укромным местам кофейни – потому что будет очень смешно. Шастуну не смешно совсем. Он понимает, что еще пара таких выходок, и он в Арсения влюбится очень сильно и очень надолго.    Однажды Арсений меланхолично вспоминает о своих временах в театре. Лиза и Антон восхищённо замирают, наблюдая за переменившимся Арсением – он вскакивает с места и, аккуратно вытянув швабру из рук девушки, зачитывает монолог из «Бури», используя палку, как микрофон. Перед ними не Арсений, а возмущённый Тринкуло, пытающийся разобраться в разнице между рыбой и человеческим трупом. Арсений признаётся, что очень скучает по сцене. Антон смотрит на него, не в силах оторваться, и мечтает оказаться на месте несчастного островитянина, убитого грозой. Арсений кидает на него кокетливые взгляды, то и дело прошмыгивает мимо на неприлично близком расстоянии, из-за чего Шастун зажимается и перестаёт дышать, а потом и вовсе утягивает его на «сцену». «Ты теперь – Калибан. Лиза, роль Стефано знаешь? Ну как же так, Лиза, как же так!»   Арсений постоянно рядом и постоянно флиртует. Он не переступает никаких недопустимых границ, но Антон понимает – это больше, чем просто дружеская близость. Не такой у них в кофейне вкусный кофе, чтобы приходить с опасной для бюджета регулярностью. Не такой уж Антон немощный, чтобы оставаться почти после каждой смены и помогать ему провести помещение в надлежащий вид. И при этом смотреть изучающе, пристально, и совсем-совсем недвусмысленно.     Он везде. Его слишком много.  Но ещё его не хватает категорически – Антону присутствие Арсения нужно на постоянной основе.    На третий или четвёртый раз Антон рассказывает о своих статьях, избегая подробностей – Арсений в это время поднимает стулья на столы, чтобы парню было легче помыть пол. То, что Арсений читает все те издания, в которых Шастун иногда публикуется, сюрпризом не становится.  Однако вопрос, который задается в один из таких вечеров, когда они после закрытия сидят на скованных вместе металлической цепью плетёных стульях на террасе, застает его врасплох.   - Над чем ты сейчас работаешь?   Арсений полулежит на своем стуле, закинув ноги на бетонное кашпо. Мужчина накинул себе на плечи толстовку, которую ему дал Антон – самому Антону в одной футболке жарко. В темноте Арсений кажется особенно хрупким и острым. Антон уверен, что пройдись он языком по ключице, которая заманчиво выглядывает из-под широкой хлопковой рубашки, то порежется. Антон давится воздухом.    - В смысле пишу ли я что-то?  - Ага.  - Ну… - Шастун тушуется, - есть один текст.    У него наконец-то получается отлепить взгляд от ямочки между ключицами. Арсений не сдается:  - Расскажи! Или он о том, что у тебя появился сталкер-радиоведущий преклонного возраста, от которого ты никак не можешь отбиться?    Антон делает очень серьёзное лицо.  - Да, Арсений, мне просто крайне неприятно твоё общество, а как сообщить тебе это по-другому я не знаю. Скажи честно, если я этой ночью проснусь сходить поссать, то увижу тебя сидящим в углу моей комнаты, как Эдвард Каллен?    Мужчина молчит, с прищуром смотря на Шастуна. Он наверняка проходил какие-нибудь курсы психологии и знает, как развязывает язык некомфортная тишина. Антон капитулирует.  - Я пишу текст о том, как я сдался, увидев малейшее сопротивление. И как я пытаюсь выйти из этого состояния. Это пока наброски, но у меня нету конкретных дедлайнов, так что я просто пишу, - он пожимает плечами. - Очень много. Я думаю, ты догадываешься, что меня на это сподвигло. Точнее, кто, - Арсений расплывается в довольной улыбке, поворачиваясь к Антону всем корпусом и подтягивая к себе ноги.    - Это здорово, Антон, правда. Я сам часто использую свои выпуски как психотерапию, некоторые в итоге даже не публикуются, потому что они слишком личные. Но зато это отличная возможность проговорить то, что в голове никак не укладывается в осознанный ряд – а как только открываешь рот, оно как-то само всё распутывается. Я, например, ещё и сам с собой разговариваю, когда дома один, - признается Арсений.    Антон благодарен, что тот сменил тему.  - Да ты просто фрик, Арсений! – Антон театрально хватается за сердце.  - Ты даже не можешь себе представить, - Арсений смеётся, а потом добавляет: - Пришлёшь почитать? Шастун неуверенно кивает. Мужчина улыбается и спрашивает, не хочет ли Антон проводить его до дома.   Антон не знает, выдержит ли его сердце этот бесконечный путь длиной в три минуты, но всё равно соглашается. Они идут в тишине неспеша, плечом к плечу, Антон перекидывает рюкзак на другую сторону, чтобы не стукать Арсения по руке. Тот умудряется сорвать маленький сиреневый цветок, высаженный около автобусной остановки, и бережно несёт его в ладони.  Дорога кажется вечной, Антон чувствует тепло, исходящее от Арсения, и мечтает провалиться сквозь землю. Когда они доходят до нужного подъезда, цветок оказывается у Антона за ухом – он очухивается только тогда, когда кончики пальцев вскользь касаются его шеи и исчезают в карманах антоновской толстовки, которую замёрзший Арсений всё же надел.    - Оставь, - Антон кивает на худи, - потом занесёшь.   Арсению остается лишь зайти в подъезд и подняться в квартиру, вряд ли бы он переохладился за это время. Уже сворачивая на свою улицу, Антон, пинавший один и тот же камушек до самого дома, отчетливо понимает, что сильнее всего на свете хочет, чтобы эта толстовка пропиталась запахом бергамота насквозь и больше никогда не пахла ничем другим.    Этим вечером к ноутбуку парень не прикасается, сразу заваливаясь спать. Маленький Антошка внутри радостно хлопает в ладошки – в животе у Антона взрослого просыпаются первые бабочки.