Не найти пустого места

Я видел генералов Они пьют и едят нашу смерть Их дети сходят с ума от того Что им нечего больше хотеть

А земля лежит в ржавчине Церкви смешали с золой И если мы хотим, чтобы было куда вернуться Время вернуться домой

Аквариум, "Поезд в огне"

***

Следующие двенадцать часов у Антона настойчиво сосёт под ложечкой. Он пытается отвлечься, даже рискует посраться с опоздавшей Лизой. С тех пор, как её пригласили на пробы в следующем месяце, Гончарова всё своё свободное время репетировала, а на сменах прятала сценарий под стойкой, нервно постукивая пальцем по загнутым страницам. Её старались не трогать, но, как оказалось, на провокации она не велась – девушка лишь отстранённо отмахнулась и вскинула средний палец.    Забежав домой на полчаса, Антон встал перед тяжелым выбором – одеться красиво или одеться по принципу минимализма, чтобы можно было быстро раздеться. Если вдруг понадобится.  Вспомнив бледного Арсения, Антон со вздохом тянется к голубой рубашке с тысячью пуговок – снять её было тяжело, а в возбужденном состоянии, даже если очень захочется, вообще нереально. Наплевав на укладку, на голову он надевает свою любимую кепку с надписью «топ» - пусть Арсений интерпретирует как хочет. Душиться туалетной водой не хотелось. Он трепетно надеется, что на нём каким-то образом отпечатается запах бергамота.    В кофейне людей под завязку. Большинство крутится у стойки, которая на вечер трансформировалась в открытый бар, две девушки с микрофонами в руках листают каталог песен, ещё несколько помогают Журавлю отодвигать столы к стенам, чтобы создать самодельный танцпол. Антон не узнаёт никого, кроме своих коллег и приютившегося под боком у Оксаны Арсения – он выглядит расслабленным, но очень уставшим, крутит головой из стороны в сторону с закрытыми глазами и массирует шею одной рукой. Парень делает глубокий вдох, как перед погружением, и протискивается через толпу к мужчине. К нему тянет, как на верёвке. Антон пытается держать себя в руках, но получается плохо – рожа предательски расплывается в нищенской улыбке.    - Здравствуйте, господа соседи.   Оксана протягивает ему бокал вина с отпечатком помады. - Я что-то ступила и взяла белое, а меня от него мутит ещё после прошлого раза, когда Журавль напоил нас вином из картонной упаковки. Я за джином, пей.    Антон встаёт на её место и послушно делает глоток. Его локоть касается бока Арсения.  - Ты как, живой? – мужчина так резко поворачивает голову, что Антон беспокоится о сохранности его шеи.  - Да. Вроде да. Простудился немного, температура была пару дней, - он вскидывает руку со стаканом сока. - Стараюсь пока поберечь организм.    Арсений отворачивается и смотрит в сторону зоны для караоке – Дима стоит около телевизора и раздражённо распутывает провода. Запоздало, Шастун молча кивает. Ему неловко. Он не понимает, что случилось, почему их общение вновь вернулось к исходной точке, почему воздух между ними такой спёртый и липкий, и уже делает шаг в сторону Егора, который почему-то завязывает Лизе косу посреди помещения, как вдруг ощущает касание цепких пальцев на своем запястье.    - Топ? – Арсений смотрит на кепку с ухмылкой, потом опускает взгляд на его губы. Антон застывает.  - А то, - Шастун старается звучать максимально расслабленно, как будто не надел это с чёткой целью привлечения арсеньевского внимания. Он безуспешно пытается подавить скребущееся волнение в животе.  - Буду знать.    Антон чувствует себя на том этапе американских горок, когда вагонетка резко падает вниз, и единственное, что удерживает его тело в сидении, это теплая рука Арсения.  Он смотрит на подсушенные болезнью губы, на приподнятые уголки, в которые хочется ткнуть пальцем, на юркий язык, который быстро смачивает нижнюю губу и исчезает. Антон в жопе.    Арсений тянет его за собой, аккуратно раздвигает гостей и проделывает им дорогу. Куда? Антону плевать. Всё его внимание сконцентрировано на руке, вцепившейся в рукав.  Егор и Гончарова вопросительно прищуриваются, когда мужчины проходят мимо них. Антон лишь пожимает плечами. Он забывает о том, что вообще-то ещё даже не подошёл к Журавлю, что оставил Оксану с джином в одиночестве около бара, что не успел выложить свой подарок на отведённый под это стол – конверт с двумя билетами на мастер-класс по резьбе по дереву так и остается в заднем кармане джинс.    Арсений не отпускает его руку до самого подъезда, с поразительной решительностью шагая на полметра впереди Антона. Он тянется за ключами, придерживает парню дверь, заходит за ним в лифт и нажимает на четвёртый этаж. Антон не перестает на него пялиться – Арсений смотрит в пол и молчит. Ощущение, будто они о чем-то договорились, но Шастун забыл, так что мужчина единственный в курсе событий. И пока парня колбасит от неизвестности, Арсений выглядит практически скучающим.    На Антона никто не накидывается, не прижимает к двери, не суёт руку под рубашку. Арсений всё так же молча снимает обувь и идёт вглубь квартиры; в конце коридора загорается свет. Антону кажется, что он во сне – настолько нереальным и комичным кажется всё происходящее. Помыв руки, он идёт за Арсением.    - Чай будешь? – Арсений стоит на кухне, облокотившись поясницей о столешницу. - Арсений, - Антон застывает в проеме, немножко раздраженный абсурдом ситуации. - Что мы делаем?    Мужчина вскидывает бровь и скрещивает руки на груди. Ему явно очень хочется казаться статным, но красный заложенный нос и приоткрытые губы вызывают в Антоне желание укутать его в одеяло и залечь на него пластом.  - Не знаю, а что мы делаем? Я хочу сделать чай. Ты держишься от меня на расстоянии, - Арсений отворачивается и тянется за чайником. Потом тише добавляет: - Ничего нового.    Ах, вот оно что. У Антона в голове наконец что-то кликает.    - Арсений, о чём ты говоришь? Когда я тебя сторонился? – он не решается сделать к мужчине шаг – чувствует, что ещё рано.  - После того, как мы в последний раз вместе закрывали кафе. Ты ещё дошёл со мной до дома. Ты с тех пор меня игнорируешь.    Антон задыхается от возмущения: - Это я тебя игнорирую? Ты сам перестал приходить, а когда приходишь, не говоришь ни с кем! Мы даже барный стул унесли обратно. Оксана вообще думает, что ты на неё за что-то обиделся, - Арсений резко разворачивается: от выражения его лица Антону становится чуть-чуть страшно.  - Знаешь, как-то пропадает желание подходить поболтать, когда на тебя взгляд не поднимают. А ещё когда тебе не доверяют. - Но ты же сам… подожди, что? – это что-то новенькое. Арсений нервно подтягивает съехавший носок.  - Ты не отправил мне текст.    Антон замирает, уставившись на Арсения, затем в растерянности проводит руками по лицу.    - Господи, Арсений. Я же просто забыл. У меня в голове было столько всего, а потом ещё и ты стал себя вести хуй знает как, у меня это просто вылетело. Я не знал, что тебе это так важно.  - Конечно, мне это важно, иначе бы я не попросил!    Они стоят в тишине несколько долгих секунд. Свистит чайник, мужчина, будто на автомате, достаёт два пакетика и кидает их в чашки, заливает водой, берёт из холодильника молоко и ставит его на стол. Сам примагничивается обратно к столешнице и ждёт. Антон решает – время, и делает маленький шажок вперёд.    - Арсений. Я правда не хотел тебя обидеть, и уж тем более не хотел тебя игнорировать. Пойми, мне со стольким хочется разобраться, и столько всего на меня постоянно давит, изнутри, что я иногда очень сильно на себе зацикливаюсь, - Арсений лишь поджимает губы. - И текст я уже забросил.  - Почему?  - Без тебя как-то не шёл, - признается без задней мысли Антон и только потом понимает, насколько откровенно это прозвучало. Он делает ещё один шаг. Кухня такая маленькая, что протяни Антон руку, мог бы коснуться сопливого носа.    - Потому что одному всегда сложнее, я же говорил, - Арсений перекладывает руки на столешницу, по обе стороны от себя, слегка откидываясь на них.  - Потому что одному всегда сложнее, - повторяет Антон попугайчиком, вскользь оценивая расстояние между столешницей и шкафчиком над ней – если сесть на поверхность аккуратно, а не с размаху, то головой можно и не удариться.    Он делает последний шаг, с удовольствием подмечая пунцовые щёки напротив. Волнение отступает, остается лишь приятное предвкушение первого касания. Антон искренне надеется, что ему позволят – так что очень аккуратно кладет ладонь слева от Арсения. Мужчина смотрит на него сквозь пушистые ресницы, а Антон наслаждается этой идеальной разницей в росте. С его ракурса видно, как они немного дрожат.  Он на пробу кладёт вторую руку с другой стороны, и чуть расставляет ноги, чтобы было удобнее наклониться. Но пока не наклоняется – стоит и ждёт разрешения.   Арсений шепчет: - Я так и не отдал тебе толстовку.    Не дожидаясь ответа, он накрывает его руки своими, переплетает их пальцы и наконец-то больше не сдерживается – подаётся вперед и проводит носом по щеке Антона, поддевая волосы у виска и оставляя легкий поцелуй за ухом. Затем подносит руку к кепке и переворачивает её козырьком назад, ухмыляясь. Даёт понять, что теперь мяч в руках Шастуна. В груди всё трепещет и прыгает, дыхание сбивается уже от такого простого касания.   У Антона срывает все тормоза. Он шумно выдыхает и сразу припадает губами к шее, покрывает её мокрыми поцелуями, прикусывает подбородок и спускается к подрагивающему кадыку. Антон не верит своему счастью. Неужели ему разрешат это сделать.    Его ладони приземляются к Арсению на лицо, он поглаживает большими пальцами под челюстью, проходится ногтями по нежной коже на затылке и чуть откидывает его голову назад, освобождая себе максимальный доступ к длинной шее. Широко проходится языком от этой блядской яремной ямки до кадыка, и легонько его кусает. Сверху доносится глухой стон, Арсений хватает Антона за бока и прижимает к себе вплотную. Антон продолжает вылизывать гладкую шею, оставляя засос на ключице, и вдруг чувствует, как его лицо тянут вверх.   Арсений смотрит на него затуманенным взглядом, проводит большим пальцем по опухшей губе и чуть оттягивает её, а затем облизывает кончиком языка. Антон аккуратно ловит его язык зубами, поражаясь своим порывам укусить всё, что попадётся под руку, и наконец целует – сразу глубоко, очень влажно и по-хорошему пошло. Арсений плавится в его руках, широко раскрывает рот, и позволяет Антону делать абсолютно всё. Шастун подхватывает его под бедра и усаживает на столешницу – теперь Арсений возвышается над ним, его поднимающаяся грудь прямо перед дорвавшимся Антоном. Парень задирает его футболку практически до шеи – и не дав никому ни секунды на размышления, облизывает возбуждённый сосок. Кепка не выдерживает этой похабщины и падает на пол - Антон отфутболивает её в сторону.   Арсений больше не стонет – он хрипло сипит, пока Антон спускается поцелуями всё ниже, останавливаясь у кромки брюк. Он поднимает глаза на Арсений и ждёт, пока тот ему кивнёт. Антона смущает, как легко они друг друга понимают без слов – это кажется слишком интимным, но он решает подумать об этом потом.    Сейчас же он возвращается к лицу мужчины и снова целует – нежнее, мягче, пока руки расправляются с ширинкой и ныряют в трусы. Арсений отрывается от его губ, раскрывает рот в бесшумном стоне и откидывает голову назад, ударяясь ей о шкафчик. Антон хихикает, быстро чмокает его в подбородок и возвращается к вылизыванию шеи. Он бы облизал Арсения целиком. Он бы целовал его вечно.   Рука обхватывает напряжённый член и проводит по нему плотным кольцом – Арсений снова бьется головой о шкаф. Внутри предостерегающе содрогается посуда. - Оближи, - Антон подносит ладонь к его лицу, Арсений открывает глаза и обхватывает губами ничего не подозревающие пальцы – Антон чуть не кончает прямо так. Мужчина глубоко засасывает их, всматриваясь ему в глаза, затем выпускает пальцы с неприличным хлюпом, собирает свою слюну языком и размазывает по ладони.    Шастун застывает. Пиздец. Ёбаный пиздец.    Арсения мучить не хочется (на самом деле хочется очень, но не сегодня). Лоб мужчины покрыт испариной, грудь заходится рваными вздохами, и пусть Антону щекочет эго настырная мысль, что довёл его до такого состояния именно Шастун, где-то глубоко в сознании маячит понимание, что Арсений болеет. Антон возвращает руку на член, обводит уздечку большим пальцем, стирает капельку естественной смазки и размазывает её по всей длине. Арсений гортанно стонет, обхватывая Антона своими размякшими ногами за бедра и притягивая его ещё ближе.    - Да, вот так, - шепчет Антон, поймав капельку пота с виска Арсения языком. - Ты такой молодец, такой отзывчивый. Тебе ведь хорошо, да?   Арсений, вместо ответа, царапает заднюю часть его шеи – у Антона от такой мягкой грубости подкашиваются ноги. Он водит ладонью быстрее, сильнее сжимает пальцы, но ему все равно мало. Надо показать Арсению, насколько Антон бывает хорош, чтобы он уже точно никуда не делся. Он дёргает брюки Арсения вниз – тот снова понимает его без слов, приподнимается на руках – и стягивает их до колен. Снова надрачивает одной рукой, а второй массирует яички, делает всё так, как понравилось бы ему самому. Он собирает слюну во рту, чуть склоняется и спускает её тонкой ниточкой на член – Арсений практически скулит на одной ноте, наблюдая за этим непотребством расфокусированными глазами, а потом вытирает Антону рот и снова откидывается назад. Ради такой реакции Шастун готов скомпенсировать Арсению весь кухонный урон - пусть он хоть пробьёт дыру в этом несчастном шкафчике и расхуярит всё его содержимое. Лишь бы дрожал в его руках и так же стонал в потолок.   У Шастуна стоит до боли – он потирается пахом о столешницу, еле соображая. Не снижая скорость руки на члене, он подсовывает вторую Арсению под яйца – трет нежный шовчик, а потом касается входа, от чего мужчину подбрасывает.  Антон чувствует себя самым счастливым человеком на свете, когда член в его руке начинает пульсировать – Арсения трясет, и Шастун входит в него на одну фалангу.    Всё затекло, рука болит от неестественного угла, колено, храбро перенявшее на себя весь вес антоновского тела, неприятно ноет, но то, с каким лицом Арсений кончает, не в силах издать ни единого звука, доводит Антона до состояния экстаза. Он кончает следом, даже не касаясь себя.    Антон облокачивается лбом об его плечо и тяжело дышит. Арсений ласково гладит парня по взмокшей спине.  - Дай… дай мне секунду, - Антон чуть поворачивает голову и целует горячую кожу надплечья, там, где футболка удачно съехала. Он чувствует, как нижнее бельё противно липнет к паху. Ещё он чувствует, что если не испытает такое снова, то умрёт без зазрения совести. Арсений, всё же решивший довести Антона до инфаркта, убирает его руку с члена и подносит к губам, слизывая свою сперму с пальцев. Антон теряет дар речи – всё, что он может сделать, это поцеловать обкусанные губы. 

 

***

Сил дойти до душа или кровати у них нет. Они по очереди сползают на пол и облокачиваются о дверку духовки. Арсений скидывает брюки полностью, отталкивая их пяткой куда-то в угол. Антон вырисовывает на голом, остром колене звёздочки, пока мужчина рассматривает его профиль.    - У меня такого ещё никогда не было. Я не ожидал, что ты такой… доминирующий, - Антон смотрит на него в ответ - у Арсения слиплись реснички, а влажная от пота чёлка забавно приклеилась ко лбу. - Я от себя тоже такого не ожидал, - смеётся Антон, - Но мне понравилось. А тебе?    Арсений фыркает. - Ты издеваешься? Я был бы готов пойти на второй заход – твои пальцы творят невероятные вещи – но боюсь, что натурально не выдержу.    Какое-то время они сидят в тишине – Антон вытягивает ноги, подсовывает пальцы под ступню Арсения, щекочет. На улице стемнело – сквозь приоткрытое окно до кухни доносятся приглушённое шуршание шин по асфальту, шорох дышащих деревьев на ветру, запах ужина из окна соседней кухни. Жизнь идёт своим чередом, напоминает Антону о своей быстротечности. Скажет он что-то или нет, жизнь пойдёт дальше.    - Арсений? - зовет Антон. - Антон? - отзывается Арсений.   Антон медлит. Понимает, что сейчас что-то испортит, а если не испортит, то усложнит. Но то, с каким рвением он хотел сделать Арсению хорошо, становится для него подсказкой, глухо отзывающейся в животе – вот оно. То, ради чего можно поступиться принципами.    - Сейчас будет сумбурный поток мыслей, будь готов. Я думаю, что не хочу отношений, - парень случайно заходит не с того угла, маниакально исправляется. - То есть я хочу отношений. Когда-нибудь. С кем-нибудь, - с тобой. - Но мне… мне так страшно, Арс.    Он впервые сокращает его имя, потому что этот разговор требует нежности.  - Во мне так много… потенциальной любви. Я её ни на кого не растрачивал, влюблялся в последний раз в институте – и то, не очень серьёзно. Но мне так хотелось ею со всеми делиться – любовь ведь достойна огласки. А вокруг становилось всё хуже и темнее, законы – жёстче, люди – враждебнее. Я иногда вспоминал маленького себя, как ему хотелось кого-нибудь взять за руку, или поделиться последней конфетой, и думал – этот пацан не заслуживает меньшего. Не заслуживает прятаться за стенами квартиры, расцеплять руки в толпе, врать родителям, соседям, друзьям, - Арсений подтягивает колени к подбородку, прикрывает глаза. Антон тоже так иногда делал, когда слушал его голос по радио – так он ни на что не отвлекался.    Антон тушуется, обдумывает, стоит ли продолжать. Но всё же начинает вновь: - Я слабый человек. Запретили пропагандировать гомосексуальность – послушался, признали очередное медиа нежелательной организацией – попросил своего редактора печатать меня анонимно. Посадили подругу на пятнадцать суток – на митинги больше не ходил. Я всё жду чего-то, Арс, чего-то, что изменит ситуацию, даст нам всем вздохнуть чуть глубже, потому что мне кажется, что мне не хватает воздуха для эффективной борьбы. Как будто горло пережали и до мозга не доходит нужное количество кислорода – а он загибается, всё меньше сопротивляется и просто потакает, чтобы не растратить всю энергию окончательно. Мне двадцать четыре года, Арсений. Я не хочу прятаться. Я хочу любить, очень хочу, чтобы другие знали, что я влюблён. Хочу хвастаться своими чувствами. Почему некоторые люди имеют право на эту неприятную черту характера - хвастовство, а я нет? Что это за хуйня? Я хочу говорить то, во что верю, хочу ходить в кинотеатры на фильмы, которые побеждают на международных фестивалях, а не стримить их в говяном дубляже. Хочу, блять, чтобы от моего имени не убивали людей, не рушили города, не обрывали тысячи жизней, чтобы дети ходили в школу без страха, что могут не вернуться домой, или что вернуться им будет некуда. А ведь может если бы я тогда не послушался, или послал анонимность нахуй, или вышел на очередной митинг – может, может если бы так сделали ещё сотни других людей, которые так же скованы этим бессмысленным чувством страха – может всё было бы по-другому. Но всё так, как есть, и мне кажется, что в двадцать четыре моя жизнь закончилась, не успев толком начаться.    Парень не заметил, как начал шмыгать носом, а губы коснулась солёная слеза. Арсений застыл рядом, его спокойный голос разливается в Антоне тёплой негой.  - Если любить по разрешению, то какой в этом всём смысл? – Он повернулся к парню всем телом, взял его за локоть, потянул на себя. Оставил на костяшках Антона мягкий поцелуй. - Если не верить в будущее, зачем мы вообще просыпаемся по утрам?    Антон всхлипнул, утыкаясь Арсению в шею холодным носом.    - Антон. Ты такой молодой. В тебе столько живого и доброго. Пожалуйста, не отдавай свою жизнь на растерзание варварской системе. Всё обязательно закончится – может не на нас, может не на наших детях, но закончится, потому что зло ни в одной сказке, ни в одной истории, и ни в одном человеке не живёт вечно. Плохое тлеет, гниёт, загибается и умирает. Но ждать, пока это случится само по себе – бессмысленно. Если все сдадутся, то они точно победят. Нам такое надо? - Антон мотает головой из стороны в сторону, Арсений притягивает его ближе. - Правильно, нам такое не надо. Нам надо пытаться. Бороться и любить, Антон. Любовь единственное, что придаёт смысл. Поверь мне, я точно-точно знаю. Ты же мне веришь?    Шастун не выдерживает и начинает плакать – совсем тихо, сдерживаясь, но из-за этого его скрученное тело начинает трясти, потому что внутри всё бурлит, норовя вырваться наружу. Возможно, Егор был прав - он держит очень много чего в себе. Держал. У Антона, кажется, истерика – он вспоминает Васю, ванную, взволнованную маму на кухне. Вспоминает, как не мог дышать от дерущих горло скулежей. Ещё вспоминает ощущение розового ковра на подушечках пальцев, холодного кафеля на спине, засохших слез на щеках и шее. Вспоминает удивительно-заземляющий эффект таких заурядных явлений, как касание, холод, эмоциональный всплеск. Сжимает талию Арсения чуть сильнее. Попой чувствует прохладную плитку. Слышит шуршание бумаги в заднем кармане. Плачет чуть громче. Вспоминает, как успокаивался, как потом вышел из ванной к нахмуренной маме, стоявшей в проходе, как крепко вцепился в её халат, пропахший котлетами, бергамотовыми духами, домом. Маленькой квартиркой в Воронеже, в которой они прожили несколько лет в дружном одиночестве, а потом стали жить втроём, потому что у мамы в жизни появилась любовь. Но квартира эта пахла любовью всегда - и до, и после, и сейчас, потому что любовью была мама. Вспоминает, как долго она держала его в своих руках, покачивая, как нежно гладила по голове.  Вспоминает, как пережил это и как много хорошего его ждало впереди. Как нестрашно ему было. Потому что тогда он не ставил себя перед выбором, не загонял в рамки, и уж точно, на все сто процентов, не был таким трусливым, как сейчас.   - Мой милый, хороший мальчик, - Арсений припадает к макушке губами, убаюкивая; Антону, оказывается, очень не хватало кого-то, кто его вот так подержит в крепких объятиях. Мужчина шепчет ему в волосы: - Тебе ещё так много всего предстоит испытать в первый раз. Первый раз отпраздновать свой двадцать пятый день рождения. А потом двадцать шестой. И юбилейный тридцатый – тогда жизнь реально только начинается, это не просто так все говорят. Я в тридцать как будто наконец-то поверил в то, что мои ноги действительно стабильно держат меня на земле. Ещё я правда в тридцать впервые не смог разогнуться из-за боли в спине, но это не так важно. В первый раз испытать такое похмелье, что тебе будет тяжело отлепить голову от подушки. Это приходит лет в двадцать восемь, так что можешь заранее начать готовиться. Чудесный опыт. В первый раз кончить насухую… - Антон резко поднимает голову - Арсений чудом не получает в нос.  - Чего, блять?  Арсений смеётся и подмигивает, опуская его макушку обратно себе на плечо. - Расскажу потом. Может, покажу. Так, что ещё. А, ну, конечно. В первый раз испытать такое удовлетворение от проделанной работы, в кои-то веки поверить в то, что находишься на своём месте. В первый раз по-настоящему понять своих родителей. В первый раз полюбить! В первый раз открыть новости с утра и узнать, что твоя борьба не была бессмысленной. В первый раз совершенно честно сказать себе, что всё действительно, по-настоящему, без лукавства и сомнений, только начинается.    Парень чувствует замедляющееся сердцебиение – в висках больше не пульсирует, он даже может сделать глубокий вздох и глубокий выдох. А потом ещё один вздох, а потом выдох, и снова, и опять. Шастун аккуратно отстраняется от мужчины, замечает мокрый рукав футболки, которая каких-то полчаса назад была лишь раздражающим барьером между его языком и сосками Арсения, смущается.    - Я после секса себя так обычно не веду, - неловко отшучивается Антон.    Арсений улыбается и встает, протягивая ему руку:  - Останешься?    Антон смотрит на мужчину снизу вверх.  Если бы Арсений предложил остаться вчера, или две недели назад, Шастун бы, скорее всего, отказался. Улизнул бы домой и позорно избегал любых встреч, пока Арсению не надоело бы пытаться. Уберёг бы свое сердце от, как ему казалось, неразумной, бесперспективной влюблённости – потому что в Арсения невозможно не влюбиться. Он осознал это тогда, когда на третью неделю их личного знакомства тот принёс в кафе новое маленькое радио. Журавль и Лиза торжественно, под смех Арсения, отломили антенну от их старого радиоприёмника и вставили Гончаровой в пучок. Поймав радиостанцию с латиноамериканскими битами, Дима затянул мужчину в страстный танец наподобие танго – Лиза снимала их на телефон, присвистывая. Антон не мог оторваться от выгибающего в выпаде спину Арсения.    Антон переплетает их пальцы – мужчина тянет его на себя и поднимает парня на ноги. Он смотрит на его зацелованное лицо, на взъерошенные волосы, на хрупкую, длинную шею. Думает о том, как бесстрашно он пытается за себя и за таких, как Антон, и как неразумно и бесперспективно было бы сейчас забиться в свой кокон, вернувшись в привычный режим бессмысленного ожидания. Как жалко было бы растратить свою единственную жизнь.    Маленький Антон внутри чиркает спичкой и кидает её в костер. Внутри разжигается всепоглощающий огонь – по телу расползается горячее предчувствие зарождающейся надежды.    Антон остаётся.