Сорочий мост

Воздух пах сладкими яблоками и дымом костров. Листья на деревьях подернуло желтизной, небо все чаще заволакивали тяжелые темные тучи, дорогу к городу раз за разом размывало, но здесь хотя бы не было пронизывающих до костей ветров — дома ютились в предгорье, улочки, мощеные камнями, были извилистыми и неровными, будто они напились забродившего яблочного сока. Лим Шиюн закрыл глаза, вдохнул полной грудью, стараясь раствориться в собственных ощущениях. Только в это время он мог позволить себе по-настоящему отдохнуть — в общем-то, как и всякий, кто жил в городе. — Где тебя носило? — спросил он, как только за спиной раздался хруст ветки. Ему не нужно было открывать глаза, чтобы понять, что Сю Ичэнь, исчезнувший боги знают куда еще вчера вечером, наконец-то решил явиться. Они росли вместе, общались с малых лет, вечно ссорились и дрались так, что разбивали друг другу носы, быстро мирились и большую часть времени держались вместе. Лим Шиюну даже не нужно было спрашивать, чтобы понять, где он был, но это было их ритуалом. Один спрашивал, второй — отвечал, и оба делали вид, что им действительно требовались объяснения. — Надеялся, что к нам приедет кто-нибудь новенький, — сообщил Сю Ичэнь. — Сутки провел в надеждах? — насмешливо поинтересовался Лим Шиюн. — И, конечно, надеялся ты под окнами у постоялого двора? — Не под окнами, а прямо на постоялом дворе, — Сю Ичэнь вальяжно подошел и встал по левую руку от Лим Шиюна. Он усмехнулся, глядя на плывущие по небу облака. — Впрочем, ничего интересного. Но было весело. Иногда Сю Ичэнь мог пропадать неделями: уходил в соседний город или даже бродил по деревням, давал надежду каждой мало-мальски красивой девице, а потом исчезал, будто его не было. Красота, доставшаяся ему по воле, кружила головы всем женщинам, которые были хоть сколько-то заинтересованы в любовных делах. Поговаривали даже, что в него была влюблена десятилетняя дочка мельника, рябая и улыбчивая, и ее не раз хлестали за это прутом. Сю Ичэнь был слишком красив для их города, слишком активен, умел ухаживать так, что это могло растопить даже самые холодные сердца — и был удачлив, как какой-то речной дух, потому что ни разу не попадал в серьезные передряги. — Помяни мое слово, когда-нибудь особо рьяная мамаша сломает тебе ноги за то, что ты испортил ее дочь. Сю Ичэнь лучезарно улыбнулся, прищурил светлые, почти ореховые глаза и обнял Лим Шиюна за плечи. — Знаешь, я иногда тоже об этом думаю, и поэтому у меня всегда есть цветок и для дочки, и для ее матушки. Ведь, как известно, дети берутся не из воздуха, а значит эта прекрасная женщина когда-то была так же красива, как и ее дочь. Лим Шиюн засмеялся и покачал головой. Он не был таким, у него никогда не получалось настолько легко относиться к жизни. Конечно, ему удавалось быть тем еще лодырем, а изворотливости он научился у дорогого друга, но Лим Шиюн не мог улыбкой заставить кого-то опустить оружие, поверить любой его лжи или даже поднять настроение. Возможно, он кого-то все же интересовал, вот только говорил об этом разве что Сю Ичэнь, а верить ему могли лишь наивные девицы. — Идем уже, — Лим Шиюн сгреб Сю Ичэня за ворот и потащил вниз с холма в сторону главной площади. Вдоль дороги росли деревья, украшенные красными, оранжевыми и желтыми лентами. Их повязывали, чтобы попросить богов и духах о легкой зиме, а некоторые, особенно девушки, загадывали желания. Никто не слышал, чтобы хоть одно из них исполнялось, но это развлечение нравилось народу, и со временем торговцы, продавая ленты, начали приговаривать, что каждый цвет несет что-то свое: красный приманивал любовь, оранжевый — богатство, а желтый — счастье. На некоторых ветках висели колокольчики, мелодично звеневшие при каждом порыве ветра, и даже вокруг них создали легенду: бог ветра, играя с колокольчиками, становился добрее и мягче. Весь город утопал в осенних цветах, ленты вешали даже на крыши домов, столбы и перила лестниц. Люди тоже старались одеваться соответственно, чтобы умилостивить богов. — Ну за что ты со мной так жесток? — Сю Ичэнь тщетно пытался вырваться из захвата, его яркие, отсвечивающие золотом волосы растрепались еще сильнее, чем было до этого. — Я же… стой, Шиюн. Они застыли, будто пригвожденные к земле. Сю Ичэнь почтительно опустил взгляд, а Лим Шиюн, до этого смотревший на друга, напротив, посмотрел в сторону процессии. В мире осталось мало древних святынь. Раньше мир населяли существа, сотворенные магией, жившие ею, состоящие из нее, и их глаза, если верить легендам, горели во тьме, подобно звериным. Почему они исчезли, никто точно не знал, но некоторые из них обратились в божеств, подобных людям, и эти древние боги принесли в мир знания, умения и таланты. Их истории до сих пор писались на стенах храмов, звучали в песнях, и никто не смел говорить о них плохо. Но боги эти, как и люди, были подвержены порокам — многие стали нести горе. Время менялось, менялись люди, и тех, кто приносил зло, ругали и забывали, остальных же, напротив, возносили. Многие праздники были данью уважения древним богам, и в крупные города приходили жрецы, чтобы воздать хвалу тем, кто берег жизни людей с самого сотворения мира. Жрецы были священны чуть меньше, чем боги. Никто не смел смотреть им в глаза, ни один живой человек не имел права называть их имен, касаться их тел или делить с ними пищу. После смерти жрецов забирал мир, они становились его частью, и ничто не должно было их осквернить, особенно тогда, когда проводились обряды. Жрец, смотревший Лим Шиюну прямо в глаза, знал все это не меньше, чем сам Лим Шиюн. Процессия проходила так близко, а горный воздух был настолько чист, что можно было рассмотреть его лицо до мельчайших подробностей — юное, запятнанное веснушками на носу. Он опустил взгляд, ресницы скрыли его глаза, и когда Лим Шиюн уже почти пошевелился, чтобы все-таки отвернуться или хотя бы посмотреть в сторону, снова уставился на него. Процессия шла дальше, серебряные пластины, украшавшие одеяния жрецов, тонко звенели, а жрец все смотрел. — Что ты делаешь?! — зашипел Сю Ичэнь и дернул Лим Шиюна за рукав. Это наконец-то заставило отвести взгляд. — Я сам не понял, — честно признался Лим Шиюн и нахмурился. Праздник Осени отмечали каждый год, и он всегда поддерживал его традиции, не вел себя так неосмотрительно, как сейчас, когда посмел нарушить одно из главных священных правил. Раньше ему всегда было интересно посмотреть на жрецов, в детстве он даже убегал подальше и пялился на процессии, иногда ему удавалось рассмотреть чьи-то лица, но издалека, чтобы образ был одним большим пятном. Все знали, что серебряные пластины вешались не просто так — они предупреждали о том, что нужно отвести взгляд. Что произошло сейчас, Лим Шиюн не знал. Вместо того, чтобы следовать всем правилам, он пялился во все глаза. Процессия повернула влево, в сторону подъема к горе, и он опять посмотрел на нее. Жрец, будто почувствовав, тоже повернул голову, после чего поспешно уставился под ноги, едва не споткнувшись. — Они же тоже не должны на нас смотреть, разве нет? — спросил Лим Шиюн, не надеясь, что это действительно так. — Понятия не имею, — отозвался Сю Ичэнь, — но нам-то на них смотреть точно не стоит. Я, конечно, не верю, что в нас ударит молния за то, что мы нарушим запрет, но… Он не закончил, но Лим Шиюн и так все понял. Таким людям, как жрецы, нельзя смотреть в глаза, кем бы ты ни был. Вот только Лим Шиюн, все еще помнивший эти глаза, не был уверен, что на него смотрел простой человек.

***

Жители города стекались к площади — ветки и поленья уже сложили в центре, готовясь к большому костру, тут и там останавливались торговцы с тележками. Веселье должно было продолжаться до самой поздней ночи, а то и до рассвета. Кто-то праздновал на постоялых дворах, предпочитая сидеть подальше от свежего воздуха, но и там зажигали камины и открывали все окна, чтобы слышать уличные гуляния. Лим Шиюн относился к последним. Он посмотрел на площадь, готовый провести здесь хотя бы пару часов, но почти сразу же сбежал. Хоть ему не удавалось быть таким же привлекательным, как Сю Ичэнь, у него все равно находились те, кто мечтал подарить ему колокольчик на День Осени. Глупая традиция, появившаяся пару лет назад, заставляла одаривать колокольчиками тех, кто был симпатичен, и несколько девчонок, сверкающих глазами, точно звездами, явно направлялась в его сторону. — Это же прекрасно, — улыбнулся Сю Ичэнь, стоило ему увидеть, как Лим Шиюн метнулся в сторону, чтобы спрятаться в толпе. — Мы уже не в том возрасте, чтобы постоянно воротить нос. А тебе бы так и вовсе надо найти какую-нибудь хорошенькую девочку, которая готова будет принять тебя со всеми странностями. — Нет у меня странностей, — угрюмо пробормотал Лим Шиюн. — Как же нет? То, что ты предпочитаешь одиночество и сегодня явно пойдешь спать, пока остальные будут парочками гулять по лесу, как раз и есть странность. Потом, в старости, пожалеешь, что потратил молодость. Это звучало, как стариковские нравоучения, о чем Лим Шиюн сообщил фыркнувшему Сю Ичэню. Надежды затеряться в толпе не было: в городе все друг друга знали, приезжих было мало, да и те довольно быстро понимали, кто есть кто. Да и свахи, явно надеявшиеся схватить в цепкие лапы веселых и потерявших бдительность молодчиков, сверкали глазами в поисках жертв. Единственным шансом было спрятаться от всех подальше. — Я не готов принимать колокольчики. Пойдем, может, в таверну? Там такая же выпивка, только дороже, — предложил Лим Шиюн без всякой надежды, что друг согласится. — Ну нет, я собираюсь порезвиться с красавицами. А ты иди, найду тебя позже. Уговаривать смысла не было, оба были упрямы, поэтому разошлись, договорившись, в каком постоялом дворе встретятся после того, как догорят все костры. Лим Шиюн поспешно убежал от стайки девиц в сопровождении дородной ярко накрашенной дамы и только тогда позволил себе вздохнуть с облегчением.  Эта женщина давно вела за ним охоту: он не был знатным или сколько-то достойным того, чтобы обрести звание завидного жениха, но молодых людей в городе было мало, а девушек так много, то они, казалось, были на каждом шагу. Оставаться в девках многим из них уже не позволяли приличия. Он спиной почувствовал взгляд свахи, но успел нырнуть за дом раньше, чем она его окликнула, и там уже ускорил шаг. Постоялый двор горел огнями. Внутри сидели мужчины, слышались пьяные голоса и громкие шутки. Лим Шиюн толкнул дверь и вошел, сразу же расслабив плечи. Мест практически не было, и пришлось садиться к компании сильно выпивших пахарей, успевших разлить вино по столу так, что все дерево было липким и грязным. — Слышали? Жрецы пришли, — прокаркал один из мужиков, когда они наконец-то перестали отчаянно приветствовать Лим Шиюна болезненными хлопками по спине и воплями на ухо. — Скоро дойдут до горы. — Нашел невидаль, — фыркнул второй и махнул рукой с зажатой в ней бутылкой. Вино полилось из горлышка, брызги попали на Лим Шиюна и он, скрывая тяжелый вздох, вымученно улыбнулся. — Да они приходят каждый год! Все шляются и шляются... А мы — вон! — на полях горбатимся! Нам бы тоже ходить и бубнить всякие речи о хорошей жизни. — Ну давай, побубни, — к ним подошел хозяин постоялого двора и вручил Лим Шиюну вино, на что получил сдержанный кивок. — Они молятся за всех нас, а ты еще недоволен. Не слышал о Баншаньи? Их оттуда прогнали лет пять назад, так после этого крысы пожрали весь их урожай, а в реке погибла рыба. Вот и думай после этого, это из-за них или просто так совпало. Я считаю, что все это как раз из-за того, что они жрецов прогнали. Боги-то все видят и знают. Мужики смущенно забормотали, пока кто-то не предложил обсудить приехавших на праздник девок. Напряжение за столом спало, и Лим Шиюн расслабился. Мысли о молодом жреце не покидали голову, сколько бы он не гнал их другими более увлекательными идеями. Что, если город постигнет участь Баншаньи? Конечно, Лим Шиюн не прогонял жрецов, а всего-то посмотрел на одного из них... но ведь не просто так существовал запрет, разве нет? Ощущение собственной вины грызло изнутри, страшнее него было только любопытство. Кем был тот жрец, Лим Шиюн не знал. Иногда кого-то из городских отдавали жрецам, но это происходило тогда, когда дети были еще совсем маленькими — едва достигшими десяти лет, а то и раньше. На памяти Лим Шиюна такого еще ни разу не происходило — значит, это был кто-то неместный. Тогда почему он так пялился, нарушая запрет? Неужели жрецов не учат тому, что нельзя проявлять даже толику любопытства? Этому на вид было больше шестнадцати, он уже прошел первое обучение, должен был уяснить все религиозные постулаты. Горло Лим Шиюна перехватило, и он закашлялся. — Вином захлебнулся? Научишься еще, А-Шиюн, где твои годы! — заржал один из мужиков. Для них всех он был еще ребенком, едва успевшим сменить имя. Лица мужчин уже давно загрубели от постоянных солнца и ветра, рядом с глазами появились веселые морщины. Лим Шиюн с радостью сидел бы с кем помоложе, он даже огляделся, чтобы проверить, не освободилось ли какое место. Окно постоялого двора выходило на гору. Она была украшена лентами и колокольчиками, как и весь праздничный город, и в опустившейся темноте было видно, как по тропе, ведущей вверх, движется процессия, среди которой... Закусив губу, Лим Шиюн заставил себя отвести взгляд, хлебнул вина, после чего вновь, не в силах бороться с собой, посмотрел в окно. Жрецы шли к древнему святилищу. Храм давно рассыпался, одной из стен не было — бурные ручьи размывали камни, заставляя старинное здание прощаться с его мирскими годами. Когда Лим Шиюн был поменьше, он пробирался с мальчишками в храм, видел, как растения забирают свое, пробиваясь сквозь каменную кладку. Там, где стена разрушилась, вот уже несколько десятков лет зияла огромная дыра, сквозь которую можно было с легкостью пробраться на площадку перед водопадом. Раньше Лим Шиюну казалось, что водопад этот заканчивается свой бег на другом конце мира. Тропа до храма была длинной и извилистой, подняться по ней мог далеко не каждый, но жрецы год за годом ходили по ней, невзирая на трудности. Они уже добрались до середины горы, цепочка огней опоясывала ее ровно по центру, и сейчас, когда Лим Шиюн снова вглядывался в окно, он видел, что ниже, в получасе ходьбы, а то и меньше, следовала другая процессия — она горела меньшим количеством огней, двигалась в одном темпе с первой, и единственное, что можно было о ней сказать — это то, что ее там быть не должно. — Вы тоже это видите? — на всякий случай спросил Лим Шиюн у одного из своих собутыльников. Он не удивился бы, окажись, что его воображение решило сыграть с ним злую шутку и подсунуть странное видение второй процессии. Ему так много пришлось думать об этих жрецах, что любой нормальный человек на его месте стал бы видеть их образы даже в мешках с зерном. Мужики повернулись все вместе, чтобы посмотреть туда, куда Лим Шиюн указывал. — Призраки, — уверенно заявил тот, что смеялся над неумением Лим Шиюна пить. — А я ничего особо не вижу, — ответил другой. — Все перед глазами плывет. Надо признаться, что мы просто допились до призраков и светящихся мертвых. — Я тоже вижу! — заявил третий. — Призраки тоже хотят отпраздновать. — А если это демоны? Разгорелся спор, и Лим Шиюн, потеряв интерес к обсуждению, опять уставился в окно. Могли быть и призраки или духи, но никто еще ни разу не говорил, чтобы мертвые следовали за жрецами. Эта процессия держалась на почтительном расстоянии, может, помогали колокольчики, по поверям, отгоняющие духов, вот только Лиму Шиюну казалось, что те, кто следовал за жрецами, двигались слишком осторожно для бесплотных созданий. Мертвым не нужна была осторожность, они не могли запнуться о камни и скатиться вниз по горной тропе. Любопытство, которое он старательно топил в вине, вновь заявило о себе, а Лим Шиюн ответил ему зубовным скрежетом. Ему совсем не обязательно было узнавать, кто это. Он прекрасно сидел за залитым вином столом, слушал пьяные разговоры, отдыхал и праздновал. Они, в конце концов, договорились встретиться здесь с Сю Ичэнем. Но если он поспешит, то успеет и посмотреть на тех, кто преследовал жрецов, и вернуться на постоялый двор. В крайнем случае, столкнется с Сю Ичэнем в дверях, и они устроят пьянку, которая будет намного приятней этих посиделок с пьяными пахарями. Приняв решение, Лим Шиюн поднялся. — Что, А-Шиюн, тебе хватит? — Сделаю перерыв и подышу свежим воздухом, — он подмигнул мужчинам, чем вызвал неодобрительный гул, расплатился с хозяином постоялого двора и вышел на улицу. Свежий ветер растрепал выбившиеся из хвоста волосы.

***

Добираться до горы пришлось почти бегом. Лим Шиюн плохо прикидывал соотношение расстояния и времени, но был уверен, что ему понадобится больше часа, если идти неспешно. Он понятия не имел, сколько ли отделяло его от преследователей жрецов, поэтому должен был спешить. Оставалось ответить себе на вопрос, зачем все это было нужно. Гора выросла перед ним, когда дыхание окончательно сбилось — огромная, темная и шумящая в ночной тишине ветвями деревьев и кустов. На ней водились змеи, опасней всего было случайно наступить в гнездо, нужно было внимательно смотреть под ноги, что сейчас для Лим Шиюна было абсолютно бесполезно — он не взял факел, совершенно забыв о том, что не способен видеть в темноте, как дикие звери. Или призраки. Тем не менее, двигаться ему предстояло так же тихо, чтобы ненароком не потревожить чей-нибудь покой. Горные дороги он знал немногим хуже городских: хоть родители запрещали детворе отходить далеко от жилых домов, никто никогда по-настоящему не слушал взрослых. Лим Шиюн, долгое время росший, как сорняк во дворе, был одним из тех, кому не приходилось бояться наказов взрослых. Ночная тропа не была такой уж простой и привычной, как дневная. Под ноги попадались камни и корни деревьев, Лим Шиюн замедлялся, дыхания не хватало. Он считал себя достаточно крепким, способным пройти большие расстояния, но сейчас дело было то ли в выпитом вине, то ли в волнении, от которого не получалось избавиться. Как и от ощущения, что он настоящий дурак. Пошел за огоньками! Это действительно могли быть горные духи — или, может, вовсе отражения огней факелов жрецов, идущих выше. Горный воздух играл злую шутку с теми, кто слишком пристально вглядывался вдаль. Дело могло быть вовсе даже в начавшей выпадать росе. И все же Лим Шиюн был уверен, что объяснение не такое простое, каким может показаться. Он пробирался вверх, стараясь контролировать дыхание и не думать о том, как ему успеть за жрецами. Или хотя бы за их преследователями. Лим Шиюн потерял счет времени. Иногда он замирал, если ему казалось, что палка впереди напоминала змею, и двигался только тогда, когда убеждался, что никакой опасности нет. Тропа вновь круто вильнула, Лим Шиюн остановился, упираясь руками в колени, чтобы перевести дыхание, и глянул на город. Свет от домов оставался далеко внизу — значит, он прошел достаточно. Все же идти одному было проще и быстрее, чем с кем-то, а те люди, если они ими, конечно, были, вынуждены ждать друг друга. О жрецах и говорить не стоило — среди них были старцы, которым тяжело двигаться в том же темпе, что и молодым. Чем выше Лим Шиюн поднимался, тем привлекательней казались встречавшиеся по пути палки. Можно было бы сделать факел, но, хоть он не жалел порвать свою одежду, масла у него не было, а, значит, это было проигрышным делом. Подъем занял не меньше часа. Храм вырос перед Лим Шиюном старческим щербатым ртом, но здесь хотя бы были огни: жрецы вставили факелы в ржавые держатели, языки пламени выплясывали на ветру, как юные красавицы. Далеко впереди слышались голоса, разобрать которые не получалось. Не раздумывая, Лим Шиюн прошел по каменной тропе, ведущей в храм, и остановился, опасаясь, что его шаги будут слышны жрецам. Стоило ему войти внутрь, как к голосам прибавился шум воды — нет, если люди у водопада, они не смогут понять, что к ним пришел случайный зритель. И все же мысль о том, что ему предстоит стать свидетелем священного ритуала, заставила сердце биться сильнее. Лим Шиюн, почти забыв про вторую процессию, пошел вперед, следя за тем, чтобы топать не слишком громко. Стоило голосам стать отчетливее, как Лим Шиюн замедлился. Жрецы находились на площадке перед водопадом, чего он, скакавший по камням, чтобы не замочить сапоги в дождевой воде, скопившейся на полу храма, почему-то не ожидал. Эта площадка казалась ему природной, не подходящей для того, чтобы на ней проводились хоть какие-то обряды — другое дело главный зал, чудом сохранивший былое величие. В том зале был пол, выложенный по кругу ровными камнями и даже сохранивший какую-никакую резную плитку. Если присмотреться, на ней даже можно было заметить старинные узоры. Водопад же раньше как будто находился за храмом, прямо у его стены, и точно не казался чем-то мистическим. Возможно, он и стал причиной разрушения древней святыни, не способной удержать поток воды, когда горная река вышла из берегов. Значит, Лим Шиюн, будучи сопливым юнцом и старательно обходя храм, чтобы пробраться к водопаду, осквернял священное место. Теперь то, что он пялился на молодого жреца, не казалось уже настолько страшным — куда там! Он прошел немного дальше и спрятался за одной из уцелевших колонн, чтобы заглянуть в проем, если так вообще можно было назвать обвалившуюся стену. Жрецы стояли на площадке, будто выстроившись в несколько концентрических кругов. Лим Шиюн попытался найти молодого жреца, но он, даже если и был здесь, скрывался за головами более рослых братьев. Голоса звучали в унисон, гул соединялся с шумом падавшей воды. Стоило послушать все это, как почему-то начинала кружиться голова. Простые одежды жрецов были одинаковыми. Когда Лим Шиюн присел в тени, пение стало громче, а один из людей стянул с себя верхнюю накидку, оставшись в белоснежных нижних одеждах, и закатал рукава. Все его руки от локтей и до кончиков пальцев были изрисованы символами, которые издали не получалось разобрать. Один из жрецов подошел к нему и коснулся его лба. Между бровями осталось синее пятно — простой отпечаток пальца. Краска была слишком жидкой, капля сорвалась с пятна и доползла до переносицы. Это был тот самый молодой жрец. Лим Шиюн напряженно уставился на него. Посвящение? Разве жрецы не должны молиться за мир во всем мире? Не исключено, что у них была насыщенная ночная программа, но он все же ожидал немного другого. Молодой жрец поднял взгляд вверх, на небо, его губы зашевелились. Лим Шиюн опять почувствовал, что его будто заворожили, потому что не мог ни сдвинуться, ни вздохнуть, пока светлые глаза наконец-то не скрылись под ресницами. Все, что здесь творилось, точно было чем-то неземным, неведомым обычным людям, и он начинал подозревать, что именно из-за этого запрещалось смотреть на жрецов, а уж тем более присутствовать во время ритуалов и обрядов. Ничего особенного не происходило, люди так и стояли концентрическими кругами, пока молодой жрец не опустил голову — тогда все зашевелились и сдвинулись, зашагали, образовали единый круг. Их голоса снова слились в монотонный гул, все повторяли одни и те же слова, но так тихо, что невозможно было разобрать ни единого отдельного звука. И затем... Затем раздался грохот, который точно не имел ничего общего с той священной атмосферой, которая царила в храме. Сначала Лим Шиюн даже подумал, что это он сдвинул и уронил камень из-за случайного неосторожного движения. Желание побега боролось со страхом пошевелиться и проиграло. Нет, ему нельзя обнаружить себя, он даже представить не мог, что тогда будет. Он зря переживал. Следом за грохотом послышалась ругань с другого конца площадки. Жрецы замолчали, все, как один, повернули головы в сторону шума, только молодой жрец остался стоять с низко опущенной головой и протянутыми руками. — Я говорил тебе меньше пить, безмозглый ты осел! — хрипло выругались из полумрака. — Я виноват, что тут все разваливается, даже если просто дунуть? — А ты не дуй! Голоса были мужскими. Лим Шиюн нахмурился и выглянул из-за колонны, сильно вытягивая шею и пользуясь тем, что на него никто не смотрит. Оттуда, откуда слышались голоса, вышла компания из шестерых мужчин. Света было мало, его не хватало, чтобы рассмотреть лица, но то, что у троих из них были луки, а в руках остальных сверкали мечи, не мог скрыть даже полумрак. — Раз так, то забудем про эти прятки, — тот, что стоял впереди, развел руками. — Предлагаю нам, уважаемые мастера, договориться. Нас интересует все то, что можно подороже продать, одежду оставьте себе. И поживее, если управитесь быстро, успеете договорить всякое это ваше, — он покачал головой из стороны в сторону, — до того, как вас кто-нибудь хватится и решит сюда прибежать. Нам-то не хочется лишних жертв, да, парни? Жрецы стояли, не шевелясь. Лим Шиюн смотрел на них, силясь понять, что будет дальше. Он никогда не слышал, чтобы жрецы носили оружие, и хоть их было больше, расстановка сил казалась очевидной. Если они не начнут сопротивляться, с них соберут все их серебряные украшения и перетряхнут рукава и карманы, чтобы найти деньги. Разбойники, подождав немного, сдвинулись с места. — Мы вам поможем, — насмешливо сообщил главарь. — Нам не сложно. Он подошел к первому жрецу и дернул одну из серебряных пластин, пришитых к одежде. Раздался треск — нитки не выдержали, без боя отдавая украшение в чужие лапы. Разбойников это воодушевило, и они зашевелились и загудели, начали подходили к жрецам, срывая с них серебро. Лим Шиюн не знал, как поступить. Он так и стоял бы, наблюдая за разбоем, если бы за его спиной не послышались тяжелые шаги. Обернувшись, он увидел пятерых стражников, спешивших на подмогу.  Храм определенно располагал к неожиданным встречам. — Стоять! — гаркнул стражник. Они не таились и дали разбойникам лишь несколько мгновений, прежде чем ринулись в бой. Со стороны казалось, что такая поспешная атака была ошибкой: залязгали мечи, раздались звуки сражения. Жрецов распихивали, чтобы они не мешались на пути, Лим Шиюн понимал, что с таким раскладом шансов обойтись без случайных жертв почти нет. Он вышел из-за колонны и бросился на площадку раньше, чем успел осознать, что и сам может помешать обученным воинам. Но делать было нечего, Лим Шиюн уже попал в гущу сражения. При себе у него был только короткий нож, с таким остановить меч мог бы только великий умелец, каким Лим Шиюн не являлся, а уж против стрел у него не было абсолютно ничего. Рядом мелькали люди, и Лим Шиюн не придумал ничего лучше, чем помогать жрецам уходить от случайных ударов. Он все ближе и ближе подходил туда, где совсем недавно был центр круга. Молодой жрец все еще стоял на месте, его ноги будто приросли к земле. Он, казалось, не шевелился, только опустил руки. Лим Шиюн, сдержав ругательство, отодвинул подальше пожилого жреца, кое-как увернулся от локтя стражника и дернулся дальше. Рука под его пальцами оказалась тонкой, как птичья лапка. Рисунки, украшавшие запястья, смазались от его прикосновения. Жрец поднял голову, уставился на Лим Шиюна расширившимися от изумления глазами. В тусклом свете он казался бледным, как мертвец. Его губы шевельнулись, но раньше, чем жрец хоть что-то сказал, он глянул в сторону, и его лицо стало испуганным. Проследив за его взглядом, Лим Шиюн увидел разбойника, мчавшего на них с обнаженным мечом — на лезвии не было ни капли крови, но глаза мужчины сверкали жаждой убийства. Лим Шиюн двинулся в сторону, описав полукруг правой ногой, поднырнул под меч и ударил разбойника кулаком в живот. Он перехватил руку с клинком и, изумившись тому, какое стремительное и сильное было движение, невольно продолжил его следом. В последний момент удалось перехватить меч — разбойник выпустил его, наконец-то задохнувшись от боли. Время замедлилось, остановившись в бесконечности. Огонь факелов сверкнул, отражаясь от клинка, в ушах стоял шум сражения и звук падающей воды. Меч вошел в живот молодого жреца так быстро, что Лим Шиюн не сразу понял, что произошло. Ему понадобилось несколько вздохов, прежде чем ужас затопил сознание и ухватился за шею так, что в грудь перестал поступать воздух. Светлые глаза, до этого круглые, словно полная луна, перестали смотреть так испуганно, как несколько мгновений назад. На юном лице отразилось понимание пополам с горечью. Лим Шиюн плохо понимал, что творит. Он подхватил молодого жреца, когда тот начал оседать на землю, не дал ему окончательно упасть, зачем-то вытащил меч из живота, хотя прекрасно знал, что от этого только сильнее хлынет кровь. Так и произошло: они оба перемазались, кровь капала на камень, она окрасила белоснежные нижние одежды, будто какой-то неумелый каллиграфист разлил тушь. В ушах стоял шум воды, и Лим Шиюн не сразу понял, что молодой жрец, глядя ему в глаза, что-то говорил. Он прислушался, но ничего не понял — язык был незнакомым, шелестящим, как листья на ветру. Жрец говорил и говорил, не замолкая, будто пытался поведать что-то очень важное. — Я не понимаю, — беспомощно выдохнул Лим Шиюн. Это не помогло: шелестящая речь не останавливалась, хоть и становилась сбивчивой. Каждый раз, когда молодой жрец вдыхал, кровь толчками выходила из его тела, но это не заставляло его замолчать, а наоборот будто вынуждало говорить быстрее. Он стал произносить слова еще неразборчивей, теперь они напоминали все то, что жрецы говорили во время ритуала. — Я не понимаю! — громче повторил Лим Шиюн. Вдруг жрец закашлялся и замолчал. Он весь содрогнулся, часто заморгал, будто плохо видел того, кто находился перед ним. Несколько слов — и он затих, камнем повиснув у Лим Шиюна на руках. Вокруг будто воцарилась тишина, даже водопад смолк, бессильный бороться со смертью. На плечо Лим Шиюна опустила рука, его несколько раз тряхнули, приводя в чувство. — Отпусти, говорю! Мальчику уже ничем не помочь! — говоривший, казалось, повторил сказанное не один раз. Сражение прекратилось. Монахи стояли чуть поодаль и смотрели на Лим Шиюна, внимательно наблюдали за тем, как он медленно кладет на землю тело их собрата. Их лица ничего не выражали, они будто даже не удивились и не расстроились. Сколько было этому мальчишке? Семнадцать? Восемнадцать? Лим Шиюн посмотрел на его бледное лицо, спокойное и почти умиротворенное, с синим кругом на лбу. Он мог прожить еще долгую жизнь, но погиб из-за человеческой жадности. — Нужно идти в город, — стражник оставался рядом и строго смотрел на Лим Шиюна. — Тебе придется объясниться. Я видел, как ты пытался помочь, но то, что ты сделал после... Он покачал головой, явно не решившись продолжать. Единственными, кто прерывал всеобщее молчание, были разбойники, да и те, казалось, старались говорить как можно тише. Мужчина, который занес меч над молодым жрецом, выглядел злым и обескураженным, но не пытался выбраться из рук схватившего его стражника. Жрецы первыми направились из храма, не оглядываясь на своего погибшего брата. Они следовали один за другим, двигались спокойно и размеренно. Многие из них были похожи на оборванцев: оторванные от одежды серебряные украшения оставили дырки и висящие нитки. Даже стражники вели себя тихо. Обычно они раздавали команды, но сейчас, растерянные и будто изумленные, что в их тихом городе случилось что-то посерьезней обычной кражи или беспробудного пьянства, не смели сказать ни слова. Все случившееся было самым настоящим кошмаром. То, что Лим Шиюн сотворил, не имело оправдания. В своей жизни он ни разу не навредил ни одному живому существу, пытался быть правильным, а теперь… Лим Шиюн собственными руками убил жреца древних богов. Не он прервал ритуал, но именно он лишил жизни невинного человека, и за это его наверняка ждало наказание. Его сапоги оставляли на камнях кровавые отпечатки.