Сорочий мост

Жрецы покинули город на рассвете. К тому моменту новость о случившемся облетела все улицы, будто горожане не спали всю ночь, чтобы услышать о произошедшем кошмаре. Неслыханным казалось даже то, что кто-то посмел приблизиться к древнему храму, а уж то, что в нем было сражение, к тому же, во время праздника, вызывало священный трепет. Никто из обсуждавших не присутствовал при этих событиях, но каждый норовил добавить что-то свое, чтобы придать истории красок. Шестеро разбойников превратились в огромную банду головорезов, а кто-то даже говорил, что они были частью армии соседнего государства, решившего насолить их мирному городу в такой важный день. Поговаривали, что это было нужно тем, кто захотел свергнуть старых богов — они изжили свое, многие не понимали, почему им все еще возносят хвалу, когда было достаточно современных божеств, готовых принимать подношения и исполнять желания. События пересказывали на все лады. И только в казармах знали, что случилось на самом деле. Ночью огни факелов заметили издалека и почти сразу же отправили небольшой отряд, чтобы проверить, все ли в порядке. Воинам настрого запретили заходить в храм, они должны были просто убедиться, что все спокойно, но у главных дверей они наткнулись на человека, которого там быть не должно, и он за обещание помилования сдал всех своих подельников. Никто не знал, как на ограбление отреагируют жрецы. Командир отряда, поразмыслив, решил, что стоит действовать, а уже потом отвечать за поступки: промедление могло стоить дороже, чем выговор начальства. Как командир и предполагал, разбойники собирались ограбить жрецов, они были вооружены, и одно только это было веским поводом, чтобы тоже обнажить оружие. Все могло закончиться мирно, к тому же, жрецы не спешили противостоять нападению и явно готовы были выполнять любые требования. Не все поняли, в какой момент пролилась кровь. Человек у ворот входа в храм сказал, что его дружков было шестеро, но тот, что вонзил меч в жреца, был седьмым, и он казался таким испуганным, что стражники сначала растерялись и не знали, куда его деть — вроде, он говорил, что виноват, вот только остальные разбойники не спешили признавать его своим. Его кинули за решетку вместе со всеми, пока решали, как быть, отвечали на многочисленные вопросы, низко кланялись и готовились принять наказание. Никто, впрочем, наказывать стражников не спешил, напротив — похвалили за то, что с их помощью удалось избежать еще больших жертв. Тело мертвого жреца должны были принести в город, но когда всех разбойников связали, никто не смог его найти. Тогда предположили, что оно упало в пропасть, и хоть умерший жрец находился от нее на достаточном расстоянии, все решили, что это самое верное объяснение из всех возможных. Ведь не мог он вознестись? А даже если и так, то не им, простым смертным, спорить с волей небес. К вечеру весь дух праздника рассеялся, как пепел на ветру. На деревьях все еще бренчали колокольчики, но нигде не было слышно веселого смеха. Даже пропойцы на постоялом дворе говорили тише. Еще бы: великий день был безвозвратно испорчен. Никому по-настоящему не было жаль молодого жреца — всех пугало, что это может стать плохим знаком. Кто знает, что с ними решат сделать древние боги? И хорошо, если кара падет только на тех, кто посмел осквернить храм своим присутствием. Но ведь не станут боги разбираться, кто прав, а кто — виноват. Не божественное это дело. Гости из других городов и деревень поспешили покинуть снятые ранее комнаты, чтобы и их не коснулось что-то страшное, что будто бы витало в самом воздухе и грозило превратиться в самую настоящую напасть. Никто не знал погибшего, его даже не видели. Сочувствовать незнакомцам было сложно, поэтому многие заботились исключительно о собственной шкуре. Храм уже был осквернен чужим вторжением, поэтому люди, чтобы хоть как-то умаслить богов, понесли многочисленные подношения — в основном, яблоки, цветы и золото. Со всего города после празднования подарков набралось не много, но и это было лучше, чем сидеть сложа руки и надеяться, что беда их минует. В двери храма никто не заходил. Стихийный алтарь для подношений появился у одной из стен: там было чище всего, а место казалось более защищенным от ветра. Те, кто в милость древних богов не верил, зажигали благовония в храмах современных богов, молились и вешали таблички с желаниями. Ведь если древние решат, что проступок был слишком страшен, то хотя бы нынешние смогут заступиться за людей. Конечно, некоторые поговаривали, что древние боги не должны разгневаться. Смерть в храме могла быть воспринята, как подношения, а разве некоторые боги не требовали человеческих жертв? Никто уже давно не помнил, кому изначально был построен тот горный храм, но хотели надеяться, что кому-то достаточно кровожадному.

***

— Я все слышал, — Сю Ичэнь словно из-под земли вырос. Лим Шиюн неопределенно пожал плечами и провел ладонью по лицу. Еще бы не слышать. Все уже обо всем слышали. Его выпустили только к следующему утру, и за время, что он провел за решеткой, он не перекинулся с разбойниками ни словом. Из него будто разом выкачали все жизненные силы. Хотелось избить их всех до полусмерти, особенно того, чьим мечом Лим Шиюн убил жреца, но получалось только сидеть на полу и смотреть себе под ноги. Он будто снова и снова видел лицо умирающего, казалось, что даже мог повторить все услышанное, хоть все еще не нашел в его словах смысла. Им даже приносили какую-то еду. Лим Шиюн не пытался есть — был уверен, что ему кусок в горло не полезет. Лучше бы принесли воду, чтобы он смог смыть с себя кровь. Одежду бы это не спасло, ее оставалось только выкинуть, но хотя бы можно было что-то сделать с кожей, на которой темно-красные капли уже застыли плотной коркой. Сю Ичэнь придирчиво оглядел его и повел в сторону реки, не говоря больше ни слова. Им встретилось только несколько человек, которые пялились во все глаза, но и те стремительно исчезли из поля зрения — наверняка спешили поскорее встретиться с соседями, чтобы рассказать им об увиденном. Пересуды обещали начаться по новой, теперь с более ужасающими подробностями. Лим Шиюн слыл в городе человеком приличным, пусть и до странного тихим, от него прогулок в таком виде точно никто не ожидал. — Давай, хоть немного умойся, и уже после поговорим, — строго сказал Сю Ичэнь, когда они вышли за черту города и добрались до реки с каменистым берегом. Бурный поток нес мусор и вымывал оказавшийся на дне песок — вода казалась мутной и сильно пенилась. — О чем тут говорить? — устало спросил Лим Шиюн, подходя совсем близко к воде. Он стянул с себя сапоги, зашагал вперед, стараясь не порезаться о камни — река сгладила края тех, что были ниже, у самой кромки, но не прикасалась к тем, что были дальше. — О чем? Да ты исчез, хотя мы должны были встретиться на постоялом дворе, а потом стало известно, что тебя схватили, потому что ты участвовал в нападении! В храме! На жрецов! И ты еще спрашиваешь, о чем говорить?! Хотя бы об этом! Сначала Лим Шиюн тщательно помыл руки — кровь осталась под ногтями, он вообще не был уверен, что ее получится так просто вымыть, наверняка понадобится немало времени. После этого он умылся. Одежда все еще была пропитана кровью, от него несло, как от мясной лавки. Это сравнение показалось настолько отвратительным, что Лим Шиюана затошнило. Он скривился, снова опустил руки в реку. Вода была холодной, почти ледяной, и это немного отрезвило. — Ты ведь не был с ними? — осторожно спросил Сю Ичэнь — так, будто боялся услышать ответ. — С кем? — С разбойниками. Лим Шиюн покачал головой. Вряд ли это могло стать доказательством хоть для кого-то. Но Сю Ичэнь знал его. как себя, поэтому сразу поверил. Он выдохнул с облегчением, опомнился и деловито замычал. — Я так и думал. Но я все еще не понимаю, что ты там делал. — Увидел, как к храму идут какие-то люди. Они преследовали жрецов, и я пошел за ними... зачем-то. Усевшись на берег, Лим Шиюн начал свой рассказ, избегая подробностей, и остановился только тогда, когда дошло до его попыток перехватить меч и спасти молодого жреца. Если он не был виноват в нападении, то здесь точно был тем, кто совершил самое страшное преступление. Он до сих пор не понимал, почему его так просто отпустили, казалось, что за случившееся ему придется понести наказание, но в итоге ему даже не погрозили пальцем. Наверняка все дело было в том, что у произошедшего были свидетели, вот только он и сам прекрасно понимал, что виновен. Сю Ичэнь, похоже, тоже понял все без лишних слов, поэтому некоторое время они сидели в молчании и смотрели, как речное течение уносило пожелтевшие опавшие листья. — Жрецы ушли еще вчера утром. Если тебя беспокоит, что они... — начал было Сю Ичэнь. Лим Шиюн его прервал: — Нет, это меня не волнует.  Они опять замолчали — тишину нарушал только шум воды. Как и пару дней назад, когда он был в храме, Лим Шиюн слышал только воду, больше ничего. От снова всплывших воспоминаний свело скулы. — Жрецы казались такими… спокойными. Как будто ждали нападения, — медленно произнес он. Это не давало ему покоя. Если бы кого-то близкого убили на его глазах, Лим Шиюн точно не смог быть равнодушным. Как и любой другой человек. Эти же выглядели так, будто в храме не происходило ничего странного: ни нападение, ни смерть не трогали их. — Ты думаешь, они могли его предсказать? — спросил Сю Ичэнь. — Понятия не имею. Если могли, то почему не пытались ничего сделать? У Сю Ичэня не было ответа, как и у самого Лим Шиюна.

***

Вскоре о происшествии устали судачить. Лим Шиюн все еще ловил на себе косые взгляды, но то ли Сю Ичэнь потрудился над его репутацией, то ли случилось что-то еще — на него начали смотреть с сочувствием, которое он втайне ждал. Вдоволь искупавшись во всеобщем осуждении, теперь Лим Шиюн хотел, чтобы каждый подходил к нему и говорил, что он не был виноват, но этого не происходило. Тяжесть с сердца не уходила, но узел, сковавший шею, будто бы стал чуть слабее. Украшения после праздника убрали, все вернулось на круги своя, кроме самого Лим Шиюна. Его все чаще находили настолько пьяным, что он падал в канавы, не в силах дойти до родного дома. Матушка бранилась, иногда била его полотенцем по спине, но этого не было достаточно, чтобы он остановился. Его завлекали пьяные разговоры в постоялых дворах, каждый вечер он проводил в одних и тех же компаниях, в которых хотя бы ненадолго забывал о том, во что влез. Каждое утро приносило тяжесть в голове, и тогда Лим Шиюн страдал от похмелья. За всем этим не оставалось времени на то, чтобы начать копаться в воспоминаниях. Это определенно было спасением. За пьянством он не заметил, как в город пришла болезнь. Названия ей не было, развивалась она так быстро, что после нескольких жертв число погибших стало расти. Лим Шиюн узнал о ней тогда, когда несколько его дружков, вечно готовых поднять стакан, не явились, а все остальные глушили скорбь в молчании. Заболевшие сваливались с лихорадкой, несколько дней не могли ни есть, ни пить и умирали в муках. Первый трезвый вечер Лим Шиюна был наполнен ужасом: он шел по улицам и слышал, как в некоторых домах раздавались крики. Все чаще во дворах виднелись наспех сколоченные гробы. Узел на горле снова затянулся. Он не видел Сю Ичэня несколько дней, а что, если... Лим Шиюн сорвался с места и побежал, понесся к дому друга, не помня себя и не обращая на то, как начинает гореть в груди. Если Сю Ичэнь заболел, он никогда не простит себе все эти пьянки. Как можно было не заметить происходящего в городе? Каким же он был самовлюбленным и глупым, когда пытался забыться! Настоящий идиот! Сю Ичэнь нашелся у собственного дома. Он сидел на камне и смотрел на свежий гроб, все еще пахнущий древесиной. Взгляд, которым он встретил Лим Шиюна, был усталым и измученным. — Сестра, — сказал Сю Ичэнь раньше, чем услышал вопрос. — Я узнал об этом только сегодня, пару часов назад. Ездил в другой город, а приехал прямиком к... Он замолчал и пожал плечами, без слов давая понять, что не знает, что еще сказать. Лим Шиюн готов был утешать, но Сю Ичэнь не выглядел убитым горем, он будто был сосредоточен и напряжен, зато из дома слышался непрекращающийся плач. — Как думаешь, это боги нас прокляли? — спросил он. — Я не знаю, — прохрипел Лим Шиюн. — Вот и я не знаю, — признался Сю Ичэнь. — Но болезнь пришла так неожиданно, что все теперь говорят о проклятии. Не знаю, правы они или нет. Даже я уже об этом думаю. У Лим Шиюна перехватило дыхание. Если все действительно так, то это он виноват. Именно он убил жреца, и если боги решили кого-то покарать, первым делом кара должна была настигнуть именно его. Лим Шиюн прислушался к себе, пытаясь найти хоть какие-то признаки болезни, но ничего, кроме не до конца прошедшего похмелья, не ощущал. Можно было бы подумать, что болезнь не трогает тех, кто пьет алкоголь, но это было не так. — Лучше уходи, — сказал Сю Ичэнь. — Увидимся позже. Не уверен, что родители заходят тебя видеть. Обратно Лим Шиюн шел, спотыкаясь на ровном месте, затравленно озирался и ожидал, что кто-нибудь швырнет камень или хотя бы начнет браниться, но люди, охваченные горем, его даже не замечали.

***

Они встретились вновь только спустя три дня. Все это время Лим Шиюн сторонился людей, пас коров так долго, как только мог, а вечером старался не смотреть по сторонам, когда проходил по улицам. Ощущение витающей вокруг смерти угнетало. Город был небольшим, Лим Шиюн жил здесь с рождения, поэтому знал почти всех умерших. Трагедия коснулась всех, и он каждую ночь вслушивался в дыхание своих родных, чтобы понять, не успели ли они заразиться. Младшие братья кашляли во сне, мать становилась все бледнее. Отец изо дня в день пропадал на работе, иногда не возвращаясь домой. Лим Шиюн ловил себя на мысли, что мечтает, чтобы боги обернули кару в его сторону, а остальных оставили, но сам он был настолько здоровым, что на него не действовали даже бессонные ночи. А вот Сю Ичэнь, появившийся на пороге, был настолько бледным, что лицо его казалось серым. Волосы, обычно в свете солнца отливавшие золотом, сейчас были грязными и неопрятными. Весь его облик говорил если не о горе, то о безумии. — Пойдем, — Сю Ичэнь вцепился в локоть Лим Шиюна, только подошедшего к дому, и повел его прочь. Они шли по темным улицам, мимо постоялых дворов, необычайно тихих, с погашенными окнами, пока не добрались до реки. Там они наконец-то остановились, и только сейчас Лим Шиюн понял, что рука, которой Сю Ичэнь стискивал его локоть, сильно дрожала. Это было горе — всепоглощающее, безумное, доводящее до отчаяния даже таких жизнерадостных людей, как Сю Ичэнь. Многих оно скосило, оно уничтожало людей не хуже, чем страшная болезнь. Лим Шиюну стало его жаль, он хотел придумать слова утешения, но они скребли горло, как острые камни, и все никак не срывались с языка. Что он мог сказать? Его семья была жива, сам он тоже казался здоровым и цветущим, убийство в храме почти превратилось в пережиток прошлого, стало меньшем из зол. Разве мог он напоминать, что сам недавно задыхался от ужаса? — Сестра вернулась, — сказал Сю Ичэнь. Его руки опустились, он уставился на Лим Шиюна, не моргая. В его глазах поселился ужас. — Ей нужно уходить, пока она не заболела. И тебе тоже, — ответил Лим Шиюн и взял Сю Ичэня за запястье, будто это могло придать веса его словам. — Нет, ты не понимаешь. Сестра вернулась. У меня всегда была одна сестра. Та самая, которая недавно… Лим Шиюн не понял и после этого. Он некоторое время бездумно пялился на Сю Ичэня, продолжая держать его руку, пока осознание не свалилось на него валуном. У Сю Ичэня было два старших брата и одна сестра, которую скоро должны были выдать замуж. Лим Шиюн прекрасно знал каждого члена его семьи, приходил на все праздники. Там не было женщин, кроме матери и сестры, и последняя никак не могла вернуться, потому что совсем недавно он собственными глазами видел ее гроб. — Я не знаю, как это возможно. Она дома, за ужином, выглядит так же, как обычно, только очень бледная, — голос Сю Ичэня стал настолько тихим, что Лим Шиюн невольно подался вперед, чтобы расслышать его сквозь шум бегущей реки. — Она ничего не забыла. Все будто посходили с ума. Мы ведь похоронили ее. Совсем недавно похоронили. А теперь мама снова планирует свадьбу... Она ведь умерла? Лим Шиюн кивнул. Да, умерла. Он не видел тело, но она точно умерла. Не мог же Сю Ичэнь помешаться? Нет, мог. В городе происходило безумие. Вдруг в его семье умерла не сестра, а кто-то еще. Или никто не умирал, просто он сам, обезумев, сколотил гроб, и теперь никто не знал, что им делать и говорить. Лим Шиюн так давно нормально не говорил с другом, что понятия не имел, что успел пропустить. На его лице появилась жалость, но Сю Ичэнь этого не замечал. — Я не понимаю. Я правда не понимаю, что происходит. Когда я сказал, что она не может находиться в нашем доме, все начали просить меня вести себя потише. Но я же не сошел с ума. Лим Шиюн, скажи, что я не безумец! — Ты не безумец, — повторил Лим Шиюн, хотя думал именно об этом. Сю Ичэнь, казалось, смог взять себя в руки и немного успокоиться. Он закрыл лицо ладонью и судорожно выдохнул сквозь зубы. — Я узнал, что так не только у нас. У соседей, в других домах — мертвецы возвращаются, и почти никто не замечает, что что-то не так. Все будто забывают, что похоронили этих людей. Лим Шиюн ни о чем таком не слышал. Они вместе пошли по городу, заглядывая во все дворы. Только тогда Лим Шиюн поверил, что помимо болезни на город опустилось проклятье. Не все люди готовы были отпустить мертвых, некоторые затягивали с похоронами, во дворах все еще стояли гробы, которые не должны были пустовать, но вместо скорби дома наполнял веселый смех. Лим Шиюн видел своих умерших собутыльников, целовавших в щеки жен, и от зрелища кровь стыла в жилах. Происходило что-то, чему не было названия. Им нужна была помощь, город заполонили ожившие мертвецы, притворявшиеся людьми, это могли быть даже злые духи или демоны, но ни один человек не согласился бы отказаться от тех, кто вернулся из мертвых. Кроме Сю Ичэня, дрожавшего и едва не плакавшего при встрече с каждым почившим и воскресшим человеком. — Это не может быть даром свыше, — повторял он, как безумный. — Не может. У нас не может быть столько праведников, чтобы они все стали небожителями и вернулись обратно на землю. Это невозможно. Лим Шиюн был с ним согласен. Сю Ичэнь отказался возвращаться домой, пришлось вести его к себе и укладывать рядом на кровати. Они не сомкнули глаз всю ночь, но к утру вымотались так, что уснули, а проснулись от надрывного плача. Лим Шиюн, стоило открыть глаза, сразу же их закрыл. Он не готов был узнавать, что случилось, не хотел прислушиваться к словам, но не сомневался — полные боли крики матери говорят о том, что болезнь настигла кого-то из братьев. Сю Ичэнь сжал его пальцы. — У меня есть план, — он хрипел спросонья, но наконец-то звучал здраво, и Лим Шиюн невольно к нему прислушался. — В том городе, в котором я был, появился гадатель. Я слышал, что он был заклинателем одной из верховных школ, а теперь ушел странствовать в одиночестве, но до сих пор помогает всем, кому это требуется. Я останусь здесь и буду следить за происходящим, а ты сходи за ним. Он должен во всем разобраться. Лим Шиюн бездумно кивнул. Плач матери превратился в вой раненого зверя.

***

Когда Лим Шиюн уходил, родители смотрели на него с надеждой. Болезнь коснулась всех их детей, кроме Лим Шиюна, и они отдали ему почти все деньги, уверяя, что с ними все будет хорошо. Он понимал, что это обычное желание избавить его от тяжелой участи — люди действительно покидали город, чтобы спастись от болезни, никто их не останавливал, будто не думая о том, что зараза может распространиться. О том, что он собирается вернуться вместе с помощью, Лим Шиюн молчал. В его семье еще никто не умер, но братья слегли с лихорадкой, да и мать с отцом начинали кашлять, что заставляло одновременно и желать остаться в городе, и уехать, чтобы как можно скорее найти лекарство. У него было не больше трех дней, поэтому нужно было спешить, и Лим Шиюн заплатил за самую быструю лошадь, чтобы точно успеть. Сю Ичэнь проводил его до ворот. Он, болезненный и бледный, сам казался больным. — Поспеши, ты должен его застать. Когда я с ним говорил, он сказал мне, что надолго задержится в городе. Просто приведи его сюда, прошу тебя. Просьбы были излишними. Лим Шиюн обнял друга на прощание, забрался на лошадь и пустил ее рысью, а потом, когда добрался до полей, перешел на галоп. Тревога, поселившаяся внутри, не отпускала, хотелось вернуться обратно, его словно манило в родной город. Лим Шиюн боялся, что, оставив всех близких позади, больше не сможет к ним вернуться, а если это и получится, то встретит только оживших мертвецов, старательно делающих вид, что они ведут обычную мирскую жизнь. Он останавливался только один раз, чтобы дать лошади передохнуть. Уснуть во время привала не получилось: кошмары навалились на Лим Шиюна вязкой тьмой, ему казалось, что кто-то хватает его и рвет душу на части. Проснулся он с болью в сердце, которая немного отпустила только тогда, когда перед ним открылись высокие деревянные ворота, а стражник пропустил внутрь, указав, куда нужно идти. После родного города, съедаемого заживо болезнью, этот казался слишком мирным. Детский смех резал слух. Здесь даже будто солнце светило ярче, а лица людей были светлыми и безмятежными. Лим Шиюн шел, ведя лошадь, и удивлялся, как так получилось, что сюда еще не добрались слухи о болезни. Неужели никто не сбежал? Ведь многие уезжали. Он определенно ничего не понимал.

***

Глаза заклинателя показались Лим Шиюну черной непроглядной бездной. В доме почти не было мебели. Кажется, раньше это место было храмом, но со временем он обветшал и был покинут людьми, долгое время пустовал, пока проезжавший мимо путник не занял его и не привел в порядок. К нему вело множество ступеней, которые Лим Шиюн преодолел в надежде, что тяжесть с души останется где-то в самом начале восхождения на гору, но этого не произошло — страх и тревога продолжали душить его. — С чем пожаловал? — заклинатель улыбнулся, его взгляд смягчился. Лим Шиюн сглотнул и поклонился. — Мастер, в моем городе произошла беда. Людей поразила неизвестная болезнь, от которой еще не нашли лекарства. Больные не могут есть и пить, умирают на третий день, а после этого оживают на пятый. До этого лицо заклинателя казалось бесстрастным, но стоило ему услышать об оживлении, он сначала удивился, а потом помрачнел. — Присядь, — предложил он, указав на один из стульев. Лим Шиюн сел, только сейчас осознав, насколько гудели от усталости его ноги. Заклинатель отошел к шкафу, порылся в нем, что-то выбирая. Все это он делал в сосредоточенном молчании, ни разу не поворачиваясь к гостю. Наконец, после недолгих поисков, он зажег курильницу с благовониями, а к столу вернулся с костями с вырезанными на них знаками. Воздух наполнял тяжелый запах. Заклинатель внимательно посмотрел на кости, прежде чем кинул их на стол. Лим Шиюн ничего не понимал в гаданиях, он сидел и ждал, осознавая, насколько сильна сейчас его надежда. Снова раздался стук костей — заклинатель опять бросил их, потом еще несколько раз. Только после этого он тяжело уселся на стул и потер лоб ладонью. — Что они говорят? — спросил Лим Шиюн дрогнувшим голосом. Заклинатель выдохнул. — Я заварю нам чай. Ожидание ответа было невыносимым, но Лим Шиюн терпел. Заклинатель молчал, пока грел воду, заливал чайные листья и разливал чай по пиалам. По его лицу, несмотря на все попытки, невозможно было хоть что-то понять. — У тебя есть деньги? — вкрадчиво и бесцветно спросил он. Лим Шиюн закивал: — Да, я готов заплатить столько, сколько будет нужно. Только назовите цену. — Не нужно мне ничего платить. — Тогда я готов сделать подношение в любом храме. Все что угодно, только... — Ты должен уйти. Лим Шиюн проглотил так и не высказанное продолжение фразы. Он сразу же подумал, что, возможно, тоже болен, заклинатель боится, что болезнь пойдет дальше по другим городам. Это было разумно, хоть и абсолютно бесчеловечно по отношению к тем, кто уже болел. — Но... — начал Лим Шиюн. — Послушай, — голос заклинателя зазвучал неожиданно мягко, — все происходящее — это только начало. Тебя ждет очень долгий путь, полный страданий и боли. То, что произошло в твоем родном городе, следствие твоих действий. Ты всему виной. Поэтому тебе нельзя возвращаться в него, чтобы все не стало только хуже. Пиала выпала из руки Лим Шиюна и упала на стол. Она не раскололась, но в его ушах все равно звенело, будто что-то разбили на тысячу осколков. — Я постараюсь как-то помочь, но только тем людям, что остались в твоем городе. Тебе я помочь не смогу. Извини. Горло сдавило так, что Лим Шиюн начал задыхаться. Заклинатель говорил еще что-то, сжимая его плечо — не получалось разобрать ни слова. Вина стала весить больше, чем весь огромный мир.