Мистер Драма и Мистер Тишина

      Когда Хёнджин глушит мотор, Минхо, сидящий на заднем сидении машины, вытягивается и разминает затёкшие мышцы. В небольшом салоне не то чтобы разгуляешься, но он умудряется, выгибаясь в пояснице, и довольно стонет. Хёнджин, откинувшийся на спинку, приводит беспокойное дыхание в порядок и изредка стреляет в него ожидающими вердикта взглядами через зеркало заднего вида.       — Ты хорошо справился, Хёнджин-а, — ободряет Минхо, ни капли не слукавив. — Идеально проехал маршрут.       Лицо Хёнджина искажается в недовольной гримасе, а сам он отворачивается к окну, непонятно что отыскивая в подкрадывающихся исподтишка сумерках, всё сильнее сгущающихся. По небу проплывают разорванные облака, сбиваясь в кучу, чтобы пролиться дождём. В воздухе разливается напряжение грядущей непогоды, но в машине загустевает иное, полное недомолвок.       Хёнджин ему не верит.       — Если идеально, то почему ты всё ещё сидишь там? — спустя, кажется, пару минут всё же вопрошает Хёнджин, нервно облизывая губы. — Позади меня.       Минхо недоуменно косится по сторонам, но в итоге запоздало расплывается в мягкой улыбке.       — Не хочу отвлекать.       — Ты не отвлекаешь меня, — обозлённо бурчит вспыхивающий Хёнджин, разворачиваясь вполоборота. Ремень, всё ещё застёгнутый, больно впивается ему в грудь, и он психованно разделывается с замком, вдавливая кнопку чуть ли не до треска. На его лице мелькает дюжина эмоций в секунду. Минхо завороженно подвисает, ловко вылавливая пресловутый двадцать пятый кадр — Хёнджин идентифицирует его дистанцирование иначе, спутав с недоверием.       — Это я отвлекаюсь.       – В смысле?       — Ты хорошо смотришься, когда водишь машину. Ничего не могу с собой поделать, — дерзковато ухмыляясь, отвечает Минхо. Он закидывает руки за голову, согнув в локтях, и вальяжно растекается по сидению, — если бы я сидел за рулём, а ты на пассажирском, то мы бы вероятно влетели в первый попавшийся столб. Не хочу, чтобы ты пострадал. И даже на пассажирском я мог бы позволить себе лишнее, а так, я могу смотреть на тебя отсюда, не саботируя правила безопасного вождения.       — Боже, что за ерунду ты несёшь, — Хёнджин сначала фыркает, а потом всё же трещит по швам — из его груди, перестающей заполошно опадать, вырывается всполох тихого смеха. Он склоняет голову, и теперь Минхо видит только затылок да россыпь отросших волос.       — Я не сомневаюсь в тебе, Хёнджин, — Минхо делает голос твёрже, зная, что так слова прозвучат весомее и развеют последние сомнения. — Если бы сомневался, давно бы прекратил эти занятия. Тебе не хватает уверенности на дороге, но это дело наживное, она придёт с регулярной практикой. Ты уже не паникуешь, когда забываешь выключить поворотники или сбавить скорость в районах с низким скоростным режимом. Ты растёшь, мой самый способный ученик.       — Вы, учитель, такой бесстыдный льстец, — нараспев тянет он, явно довольный похвалой. Это слышно по улыбке, которую Хёнджин лихорадочно пытается скрыть, прикусив верхним рядом зубов.       Минхо достаточно быстро нашёл к Хёнджину правильный подход, ещё после первой практики, когда молчал, как рыба, весь маршрут, а потом указал на ошибки, доходчиво и спокойно объяснил, как их исправить и скорректировал пару тревожных установок в его голове. Затем он только наблюдал. Минхо действительно перебрался на заднее сидение, никак особо это не объяснив — просто захотел и всё, может, сопроводив это какой-нибудь бесцветной шуткой про боязнь дрифтящих манёвров и прочего, уж точно непризванной как-либо уязвить Хёнджина за неумение с первого раза научиться безукоризненно водить машину. И, как выяснилось, зря не объяснился — всё это время Хёнджин накручивал себя.       Стоило это предусмотреть с учётом его природной катастрофизации любых, даже незначительных недочётов.       Ну, может, совсем немного Минхо не объяснил причину из-за собственных ощущений, во власти которых оказывался, стоило Хёнджину обхватить руками руль. Он становился таким же сосредоточенным, каким был в танцевальном зале — впитывающим информацию как губка, вдумчиво слушающим, бесконечно старающимся.       Хёнджин не сдавался, когда сталкивался с трудностями. Он мог раздражённо заламывать брови, капризно вздыхать, откровенно злиться, если что-то не получалось, но никогда — жаловаться и отступать. Это Минхо в нём и восхищало. Непробиваемое желание идти до конца, из кожи вон вылезти, но добиться своего.       В такие моменты ему казалось, что они похожи. Может, его собственная амбициозность очаровывалась чужой, себе подобной, и притягивалась магнитом.       Наверное, он стареет, раз ищет в младших осколки своего отражения.       Поток всплывших на поверхность мыслей прерывает неуверенная дробь дождя. Вдали горят окна общежития, медленно тонущего в клочковатой темноте. Через приоткрытые окна заползает освежающий запах мокрого асфальта. Хёнджин, судя по поднимающимся плечам, вдыхает его глубоко и жадно. Минхо вторит ему, находя в обступившей их тишине странное обаяние, согревающее и утешающее.       — Не успели вернуться до дождя, — подытоживает Хёнджин, но Минхо не улавливает в его несмелых словах и грамма сожаления, поэтому солидарно мычит в ответ. — Рискнём и вымокнем до нитки? Или посидим здесь, пока дождь не закончится?.. Хён?       Теперь он оборачивается полноценно, встав на колени и обхватив ладонями изголовье. Минхо сонно щурится, успевший задремать.       — Я бы предпочёл полежать здесь, — усмехается Минхо и закидывает ноги, принимая горизонтальное положение. Голова больно утыкается в одну дверь, кроссовки — в другую. Он скидывает их, стягивая пальцами ног за задники, и прикрывает глаза. День выдался тяжёлый.       — Я тоже хочу, — внезапно отвечает Хёнджин, перелезая к нему. В силу роста он склоняет голову, сгибаясь чуть ли не в три погибели, и неуклюже просовывается в просвет между передними сидениями. Минхо возмущенно ворчит, потревоженный варварским вторжением, когда сидение прогинается под дополнительным весом. Хёнджин занимает то пространство, которое оставляет Минхо, и всё-таки ударяется затылком об крышу.       — А-а-ай, — хнычат сверху, и Минхо пробирают мурашки — и от хлестнувшего по машине холодного потока мокрого ветра, скользнувшего за шиворот, и от стремительно сужающегося личного пространства.       Оно у них теперь одно на двоих.       — Растяпа, — Минхо кладёт ладонь на его голову, растирая массажирующими движениями, чтобы унять боль, даже если не подразумевает это на словах, — как ты так умудряешься вообще? Сильно болит?       — Когда гладишь, несильно, — хмыкает Хёнджин, всё ещё морщась, и распластывается на нём сверху, бесцеремонно вжимая в сидение. Длинные ноги Хёнджина не вмещаются вовсе, ему приходится приложить больше усилий, и он всё равно замирает в несуразной позе, судорожно дыша Минхо куда-то во взмокший висок. Минхо напрягается, когда их тела прижимаются друг к другу отчётливее некуда, и запоздало выдаёт себе серию оплеух — надо было пресечь на корню все поползновения Хёнджина, когда ещё был такой шанс.       Теперь это будет неловко и трусливо.       Хёнджин не жмётся к нему, просто лежит и дышит. Тишина разбивается нарастающими дождевыми каплями, выбивающими стоккато снаружи, и двойным сердцебиением, которое Минхо находит чересчур оглушительным. Его лицо неожиданно облизывает жар, когда подозрительно притихший Хёнджин подаёт признаки жизни и шепчет ему на ухо:       — Так, как бы ты саботировал безопасное вождение, будь водителем со мной на пассажирском месте? —Хёнджин щекотно скользит кончиком холодного носа за его ухом. Минхо прошибает электрический ток. Наверное, его лицо меняется на шокированное за рекордное количество секунд, потому что слегка отпрянувший Хёнджин позабавленно фыркает и сжаливается. — Сам назвал меня способным учеником. Я учился у тебя не только тому, как водить машину.       Его глаза горят хищническим вызовом, а губы подрагивают в предвкушении. Минхо хорошо знаком этот темнеющий взгляд — Хёнджин обзаводится им, когда зовёт неформально, привлекает внимание, как только не извернувшись, и дразнится, ходя по краю. Может, не только амбициозность — то, что влечёт Минхо. Может, этот самый волнующий трепет, клокочащий за рёбрами, они с Хёнджином тоже разделяют поровну. Поэтому, расплываясь в не менее лукавой улыбке, Минхо принимает навязанные правила игры и мысленно отмахивается от съёживающейся скромности, и без того узковатой ему в плечах, особенно рядом с беспардонным Хёнджином.       — Вот так, — низко шепчет Минхо, вглядываясь в его широко распахнутые глаза, и кладёт ладонь на талию, — вместо коробки передач я бы, полагаю, сдвинул ладонь сюда.       Хёнджин гулко сглатывает, когда упомянутая широкая ладонь по-хозяйски сползает ниже и сжимает бедро.       — И что потом? — задушенно интересуется Хёнджин, склоняя голову так, что кончики его волос касаются скул Минхо, теряющегося в их смешивающемся дыхании. Дождь расходится за пределами машины плотной ливневой стеной, из-за чего запотевают окна, и этот простой факт придаёт разворачивающейся ситуации двусмысленный кинематографический окрас.       — Потом, если бы ты позволил, — хрипит Минхо, — я бы повёл руку вверх.       Из-за того, что Хёнджин прижимается к нему, Минхо не может продолжить тот маршрут, который прокладывает, и показать на деле, как бы его касался. Но Хёнджин, прикусивший нижнюю губу и заалевший щеками, понимает и так. Он склоняется ближе, игнорируя набухающее в их телах возбуждение, чётче очерчивающееся сквозь одежду, и невесомо касается носом его подбородка, затем щеки, скулы и виска. Минхо сосредоточивается только на этом, как если бы они были на дороге, и от степени его концентрации зависела их жизнь.       И всё же он упускает момент, когда рука Хёнджина, неспособного удобно вытянуться в пределах невысокого салона, опускается на дверь рядом с его головой. Повернув свою, Минхо тяжёло сглатывает при виде проступивших на тонком запястье вен и возвращается к довольному лицу нависшего над ним Хёнджина.       На нём расцветает наглая уверенность, загоняющая Минхо в угол.       — И затем, — второй рукой Хёнджин умудряется подцепить его за подбородок, вынуждая запрокинуть голову, — мы бы врезались в столб?       — Ага, — бездумно шепчет Минхо, когда хёнджиново дыхание опаляет его губы.       — Тогда давай врежемся, хён, — умоляюще просит он.       И кто Минхо такой, чтобы отказать ему в просьбе.