Мистер Драма и Мистер Тишина

      Язык ошпаривает приятной молочно-клубничной прохладой, пока у горизонта, местами скрытого нестройным рядом домов и хаотичным переплетением цветущих деревьев, расплывается робкий закат. Солнце неторопливо прячется за неровной линией горизонта, уверенное, что ещё не закончило свои дела — асфальт и всех случайных прохожих можно было бы пропечь и до великолепной золотистой корочки. За спиной Хёнджина смешиваются потрясающие оттенки, глубокие и естественные, сдавливающие грудь своей красотой, но он совсем на них не смотрит, наслаждаясь иной. Неприступной, запертой на семь хитровыдуманных замков, недосягаемой.       Ни чуть не слабее сдавливающей грудь.       Он достаточно громко и как бы неосторожно шаркает подошвой кроссовка по миланской брусчатке. Спадающая жара не проявляет и капли должного милосердия. Из-под кепки, по контуру которой разметались волны неуложенных волос, щекотно скатывается капля пота, и он озябло ведёт лопатками, когда она стекает за шиворот.       Сидящий на лавочке Минхо продолжает внимательно изучать структуру подтаявшего фисташкового мороженого, разламывая большую массу в рожке специальной маленькой палочкой. С упорством, достойным учёного, близко подобравшегося к неслыханному научному открытию. У него смешно топорщатся отросшие волосы за ушами, стоит лёгкому ветерку скромно протиснуться между ними. Наверняка он чересчур приятно оседает на его солёной, успевшей чуть-чуть забронзоветь коже.       Хёнджин, предусмотрительно оглядевшись и удовлетворившись тем, что никого лишнего, кроме разрознённой стайки прогуливающихся в целях пропитания голубей, на этой небольшой площади нет, уверенно шагает вперёд. Он занимает пустующее место между привычно разведённых ног Минхо, возвышаясь над ним так, что видит только кончик носа и росчерк длинных угольных ресниц. Они изредка подрагивают под давлением той концентрации, в которой Минхо неосознанно пытается убедить не только окружающих, но и самого себя. Шестерёнкам в голове существенно препятствуют алкогольные градусы выпитого накануне, из-за чего его щеки наливаются теплом больше обычного.       Хёнджин уверен, что сможет запросто согреть пальцы, подмёрзшие из-за удерживаемого стаканчика с мороженым, если рискнёт дотронуться до Минхо и одним бесцеремонным рывком вытащить из образовавшегося вакуума. Но вместо этого он не придумывает ничего лучше, чем наклониться и сдуть так вовремя выпавшую ресницу, притулившуюся под чужим глазом. Что бы пришлось делать, не окажись её там, Хёнджин сообразить не успевает.       Минхо настороженно выпрямляется.       — Что это ты делаешь? — вопрошает он строго.       Все игривые нотки, которыми Минхо подстёгивал его в помещении, когда соглашался составить компанию и прогуляться до лавки, тут же выветриваются. А вот ревниво, но в целом шутливо брошенное Чанбином: «Сразу переобулся, как только это Хёнджин-и предложил. Этот хён вообще-то уже собирался на боковую!», впаиваются в основание черепа и не спешат покидать кружащуюся по крутой оси голову.       Хёнджин крепко зажмуривается, не отступая ни на шаг.       — У тебя выпала ресница, я её сдул. Теперь загадываю желание. Всё, не мешай!       Он почти гордится тем, как выстраивает причинно-следственные связи, и сам верит в них, даже если слова полны суеверной чепухи.       — Эй, — гаркает Минхо, оглушая Хёнджина на одно ухо, — это моя ресница! Значит, я должен загадывать желание!       — Это где так сказано?! — возмущается Хёнджин следом, неожиданно настроенный доказать собственную правоту.       Лицо Минхо смешно искажается искренним замешательством. Он сводит брови, демонстрируя то, как обеспокоен ходом своих вялых, слабо подчиняющихся мыслей. И Хёнджин крошится трескучим желанием утешить Минхо от одного лишь беспомощного взгляда, брошенного им исподлобья.       Но тот никогда не сдаётся первым, поэтому уверенно заявляет:       — Раз так, то твоё желание должно включать меня!       — Ещё чего, — насмешливо отвечает Хёнджин и провокационно качает головой, прикрыв глаза — празднует смехотворный в своей сущности триумф.       Он взрывается позабытым салютом в центре солнечного сплетения.       Хёнджин обещает себе, что в следующий раз успеет правильно и быстро считать этот мстительный смешок, сорвавшийся с чужих губ, прежде, чем пальму первенства вырвут прямо у него из рук. Участок его щеки загорается упоительной прохладой. Он удивлённо распахивает глаза, сталкиваясь с бесовским блеском в тёмных глазах Минхо, расходящихся в уголках сеточкой смешливых морщинок.       На щеке Хёнджина остаётся фисташковое пятно — в качестве и печати, и клейма, и мести. Минхо по-детски впечатал в него своё мороженое, а теперь упивается зрелищем. Хёнджин в силах только возмущённо хватать ртом прогретый воздух. Он хочет разозлиться, но ступорится на чужом румянце, рассыпавшихся волосах и вздёрнутых губах.       — В таком случае я хочу стать твоим желанием, — мурлычет Минхо, а затем мягкие интонации скатываются в откровенный смех, рассыпающийся по уличной плитке, отскакивающий во все уголки города и оседающий где-то на дне фонтанов, у подножий искусно вытесанных статуй и в рёберной клетке самого Хёнджина, — раз это единственный способ вернуть себе то, что причитается мне по праву.       — Какой-то невероятный моральный ущерб, не находишь? Это несправедливо, — отчего-то смущённо и не слишком убеждённо для самого себя бормочет Хёнджин. Сердце стучит осоловело, где-то в ушах, закладывая их. — Ты заберёшь и своё, и моё, получается? Так не пойдёт.       Бровь Минхо скептически изгибается.       — Что же ты предлагаешь?       — Вот что, — Хёнджин поудобнее перехватывает стаканчик со своей безупречной, вкусной и спелой клубникой и без промедлений мажет им по застывшему маской лицу Минхо. Даже не жалко. Тот медленно моргает, поднимая неверяющий взгляд, и снова рассыпается в резонирующим в нём смехе. — Теперь мы квиты, хён.       — Вообще-то, — он небрежно стирает след тыльной стороной ладони, больше размазывая, чем достигая нужного результата. Кряхтя, Минхо поднимается на ноги и немного пошатывается. Хёнджин забывает о том, что одна из его рук занята, и сразу же хватается за его обжигающие температурой предплечья. Он умудряется ничего не испачкать, восхищаясь своей аккуратностью, — у меня была идея получше.       — Какая же?       Пальцы Минхо, намеренно уронившие недоеденный рожок на землю, упрямо вскарабкиваются по его собственным рукам, скрытым плотной тканью свитшота. Хёнджин гулко сглатывает. Минхо подтягивается, встав на цыпочки, чтобы уравнять их в росте, и, наверное, именно в этот момент он разучивается правильно дышать.       В полупьяном мареве Минхо удивительно умело отыскивает следы своего возмездия и накрывает его кожу губами, причмокнув и будто бы только сейчас распробовав на вкус своё фисташковое мороженое. Это похоже на лёгкое прикосновение крыльев бабочки, случайно залетевшей в дом через приоткрытое окно, но в действительности жжёт робким поцелуем. И осознание этого вспарывает Хёнджина, как нож. Минхо, отстранившись, рассматривает его лицо и не найдя искомого — что бы там ни искал — смелеет и, высунув язык, размашисто слизывает остатки.       Щека горит, шея и всё остальное тоже. Они в Италии, оторопело и неуместно подчёркивает мозг, вытаскивая из глубин памяти случайные факты. От Милана, в котором они находятся, до того самого города, стёртого Везувием с лица земли, около семисот километров по прямой — это он вычитал в путеводителе, который приобрёл кто-то из стаффа.       Может, печально известные Помпеи горели точно так же, как сейчас Хёнджин — бурлящей лавой, разливающейся под кожей, и лавиной камней, скатывающихся в трезвонящей соборным колоколом голове.       Минхо, по всем канонам, тот самый вулкан.       — Ты здесь не вытер, — в конец опьянев, шепчет Хёнджин. Не уточняя где и что им делать дальше.       — Где? — уточняет всё-таки Минхо, забавно переступив с ноги на ногу, но всё равно оставшись на цыпочках.       — Ну вот здесь.       — Да где? – не понимает он, продолжая прижиматься — заверяя, что сердце может стучать громче, чем самый большой по наполняемости стадион с их фанатами.       — Да блин, тут, — и Хёнджин вместо того, чтобы коснуться его щеки в ответном жесте — стереть аккуратно рукой или предложить купить салфетки в магазине — толкается губами в чужие, горячие и раскрытые, до сих пор такие саркастичные, что в его голове автоматически генерируются вполне достойные, хоть и несвоевременные ответы.       Ли Минхо стоит задуматься об адвокатской карьере на досуге, ведь каким-то образом он по полной возмещает нанесённый Хёнджином ущерб.       Становясь его желанием.